Текст книги "С любовью, Джейн (СИ)"

Наше путешествие в Александрию подходило к концу: осталось не более двух дней, и я была полна предвкушением. Хотя капитан уверял, что такого спокойного моря и такого легко путешествия у него на памяти не было, меня, признаться, утомила жизнь на воде. Мне хотелось ощутить под ногами твердую почву, мне хотелось увидеть деревья, пусть даже самые экзотические. Я уже скучала по Англии, дождливой, сырой, но была полна решимости увидеть хорошее в любом месте, в которые нас приведет Творец.

С Сент-Джоном мы тоже говорили об этом. Я была уверена, что ледяная корка, покрывающая его сердце, дала трещину, и надеялась растопить ее окончательно. Нет, я не помышляла о том, что Сент-Джон воспылает ко мне страстью, но мне хотелось, чтобы он смог увидеть мир моими глазами, увидеть и полюбить, научиться радоваться. Я была уверена, что это важно для того, кто стремится помогать людям.

– Бог создал мир таким прекрасным! Почему же вы считаете греховным наслаждаться его красотой? – спросила я его как-то.

Мы стояли на палубе, всматриваясь вдаль. Мы знали, что землю мы увидим в лучшем случае завтра, но оба не могли оторвать взгляд от горизонта.

– Потому что это наслаждение, Джейн, отвлекает от насущных забот. Когда все дела будут закончены…

– Вы же знаете, что они никогда не будут закончены. А еще, думаю, тот, кто не позволяет себе видеть красоту, не позволяет себе отдыха, кто слишком строг к себе, тот и к другим не может быть снисходительным.

Сент-Джон позволил себе улыбнуться.

– Я не тиран, Джейн, но я не собираюсь потакать слабостям, которые у тебя есть. Мера знакома не всем и очень легко переступить черту, начать подменять отдых праздностью, умение видеть красоту любовью к ненужным безделушкам.

– Вы считаете, сэр, что я могу превратиться лентяйку или транжиру? – я встал перед ним и заглянула в его глаза.

Он нахмурился, глядя на меня немного снисходительно.

– Вот уж нет! – продолжала я порывисто. – Я умею работать, но я хочу радоваться жизни, хочу наслаждаться ею, когда все хорошо, наслаждаться теплым ветром и хорошей компанией. Почему я должна ходить букой, если мне хорошо?

– Джейн, никто не требует от тебя…

– Не требует? – перебила я его без стеснения. – Вы смотрите на меня с укоризной, если я позволяю себе радоваться, и, дай вам волю, истребили бы всю радость на земле! Но вспомните – уныние это грех! Я не буду радоваться в минуту скорби, но не хочу скорбеть в минуты радости!

– Джейн, умерь свой пыл! – он обнял за плечи, тем самым лишив всех доводов разом. Он не обнимал меня с того самого утра, когда мы проснулись рядом, и даже когда мы желали друг другу спокойной ночи, целовал меня быстро и будто с неохотой.

– Я не могу умерить свой пыл! Нам предстоит… предстоит многое и я…

– Ты оживаешь, Джейн, – сказал Сент-Джон, и в его словах была горечь. – Я не могу не радоваться, видя это. Скорбь мешает, когда сам должен стать опорой для других. Но твоя жажда жизни во всех ее проявлениях внушает мне тревогу – ты можешь попасть под власть иллюзий, но я буду рядом, Джейн, я помогу тебе.

– Поможете?

– Красота прекрасна, но она отвлекает. Как и чувства, точнее эмоции. Что проку в страсти, если она толкает на грех? Что хорошего в красоте, когда кроме нее ты ни о чем думать не можешь? – спросил он скорее себя самого, чем меня и его лицо на мгновение исказилось от боли.

– Красота мира напоминает нам о замысле Божьем, о том, каким мир – прекрасным и гармоничным – может быть, – тихо проговорила я.

Сент-Джон все еще обнимал меня. Мы стояли рядом, всматриваясь в море, словно силясь различить свое будущее и найти ответы на тревожащие нас вопросы.

Сент-Джон был прав – горе не забылось. Но оно стало частью меня, и теперь я могла жить с ним. Если до отъезда мне казалось, что я больше не смогу улыбаться, что ничего не сможет меня обрадовать, то теперь я ясно видела – это не так. Я улыбалась, просыпаясь и вознося молитвы за новый день. Я снова начинала видеть в будущем не только возможность прожить свои дни на этом свете с пользой, мне чудились возможности счастья и для меня лично. Пусть не такого огромного, какое мне мог дать союз с мистером Рочестером, но вполне достаточного для Джейн Эйр. Наверное, права была Диана, права была Мери, отговаривая меня от поездки и призывая подождать, но что толку было жалеть теперь? Я напомнила себе, что передо мной открывается невероятная возможность увидеть новые страны, узнать новую культуру и познать жизнь в совершенно новых для меня проявлениях. Разве это было не прекрасно.

– Я знаю, почему вы равнодушны к красоте, – сказала я, прерывая молчание, – ваше отражение в зеркале вас неизменно радовало, вы росли с прелестными сестрами, чьи лица не менее прекрасны, чем нрав. Да и дома у вас, несмотря на аскетичность, красиво, – я сказала это с совершенно серьезным видом, но Сент-Джон почувствовал в моих словах шутливый укол.

– Не хочешь ли ты сказать, что твоя любовь к внешней красоте, красоте мира, – он сделал шутливый поклон, – вызвана тем, что ты считаешь себя невзрачной?

– Это вы считаете меня некрасивой, – сказала я, вспоминая его высказывания о моей внешности.

– Отнюдь! Почему ты так решила, Джейн? – вполне искренне удивился Сент-Джон.

– Вы сами сказали, погодите, дайте-ка вспомнить… Да, вы сказали, что мои черты лишены изящества и гармонии.

– Возможно, черты твоего лица нельзя назвать идеальными, но в тебе есть огонь, который… который привлекает к тебе.

Его ответ смутил меня, я не ожидала подобного признания и постаралась как можно скорее перевести разговор на другую тему. Но потом я снова и снова возвращалась к его словам, которые так перекликались с тем, что говорил мне когда-то мистер Рочестер.

Перед прибытием в Александрию, я лежала на своей узкой и жесткой постели и никак не могла уснуть.

«Все ли я сделала правильно?» – беспокоилась я и тут же напоминала себе, что Бог дал мне четкий ориентир, но мои сомнения не утихали. Мне было стыдно признаться себе, что Сент-Джон оказался не настолько деспотичным, как рисовалось мне совсем недавно. Его общество было мне приятно, и я с горечью отмечала, что теперь мои мысли устремляются к мистеру Рочестеру все реже и реже. Должна ли я была винить себя за это? Обвинил бы меня в этом сам Эдвард Фэйрфакс Рочестер, если бы смог?

С одной стороны я была должна стать Сент-Джону самой лучшей женой, которую он, несомненно, заслуживал, но с другой, хотел ли этого сам Сент-Джон, и не было ли это предательством памяти моего дорого хозяина? Я измучилась, уснув только под утро.

========== 4 ==========

В порту Александрии мы тепло попрощались с мистером Домером и отправились в гостиницу, которую он нам порекомендовал. Номер, который в следующие несколько дней должен был стать нашим домом, был просторным; ширма делила его на две части: приватную, в которой стояла одна-единственная, правда, огромная, кровать и, если можно так сказать, общую, в который находилась неказистая, но достаточно добротная мебель: стол, бюро, удобное кресло и несколько стульев.

Я чувствовала легкое возбуждение – новые места, новые люди, даже новые запахи – все это будоражило мое воображение, тогда как Сент-Джон по-прежнему оставался совершенно невозмутим. И все-таки он был столь любезен, что отправился со мной на небольшую прогулку по Александрии. Даже в легком муслиновом платье мне было невероятно жарко, а Сент-Джон в костюме, кажется, не ощущал ни малейшего дискомфорта.

Мы вернулись в гостиницу, пообедали и поднялись в номер и, отдохнув, я села писать письмо Мери и Диане. В самых красочных эпитетах расписывала я этот город, его колорит, живописность, которая соседствовала с ужасающей нищетой. Я писала только о хорошем, но в сердце моем поселилась новая тревога – что ждет меня в Индии, смогу ли я осветить путь несчастных, которые были заняты тем, чтобы выжить, светом истиной веры? Я задумалась, мой взгляд был устремлен вдаль, мысли летели к берегам иной страны, когда я внезапно почувствовала прикосновение – теплое, невесомое. О, это не было прикосновение живого человека, это было прикосновение духа.

– Джейн…

Я вскочила так поспешно, что опрокинула стул и разлила чернила. Я стояла, прижав руки к груди, боясь, что сердце разорвется от боли и несбыточной надежды, я не могла вымолвить ни слова.

– Что случилось? Что испугало тебя?

Я очнулась от того, что Сент-Джон встряхнул меня за плечи.

– Ничего, – сказал я ослабевшим голосом.

– Ничего? – он смотрел на меня сурово. – Ты обманываешь меня, Джейн. Отвечай!

Если бы он был разгневан, я бы тотчас ушла, сбежала бы, рискуя найти свою смерть на улицах Александрии, но Сент-Джон был спокоен и только яркий блеск глаз выдавал его волнение.

– Нет, – ответила я поспешно, – я думала о том, смогу ли я быть… смогу ли я соответствовать… Мне надо сесть, – я высвободилась из его захвата и села в кресло. Сент-Джон стоял надо мной, как судья.

– Ты думаешь о нем, – сказал он спокойно, но то, как он сжал кулаки, каким напряженным выглядело его лицо, говорило о буре, бушующей в глубине его души. – Ты не можешь его забыть.

– Мы договорились с вами, что вы уважительно отнесетесь к моей скорби по ушедшему! – ответила я, стараясь сохранить спокойствие.

– Это не скорбь, Джейн. Ты до сих пор любишь его, хотя нет, ты все еще любишь придуманный образ! Но он не любил тебя. Разве тот, кто любил, мог вовлечь тебя в такой грех? Разве тот, кто любил, смог бы погубить тебя?! – каждое его слово было подобно хлесткому удару. – Только стечение обстоятельств помешало твоему грехопадению! Представь, Джейн, что было бы, если бы вы обвенчались, если бы вы уехали в Париж или куда вы там собирались? Ответь мне, Джейн, разве тот, кто любит, может поступить так?

Я закрыла лицо руками, но Сент-Джон отвел мои руки от лица.

– Джейн, отвечай! И не смотри на меня с такой ненавистью: ты ненавидишь меня сейчас, как больной ненавидит лекаря, который дает горькое лекарство! Но разве я не прав?

– Он любил меня! – воскликнула я.

– Ты бы хотела, чтобы он любил тебя. Но он – не любил! Слабый, эгоистичный человек! Ты, одинокая бедная девушка, у которой во всем мире не нашлось защитника, ты смогла встать и покинуть его, хотя – не отрекайся! – я вижу, что ты любишь его до сих пор! А что он сделал из-за любви к тебе?

– Вам не понять! – я оттолкнула его от себя. – Вы… вы умны, вы красивы, вы умеете убеждать, вы полны всех возможных добродетелей, но лишены одной – любить! Вы суровы, вы черствы. Ваша нежность не идет от сердца, она плод вашего разума, вы знаете, что должны хорошо относиться ко всем и помогать – всем, но в этом нет ничего, что диктовала бы вам ваша душа!

Он побледнел.

– Вам хочется урагана страстей, миссис Риверс? Вам хочется взмывать в небеса от наслаждения и падать в бездну отчаянья? Хочется теперь, как хотелось тогда?

– Нет, я хотела быть счастливой и любимой, как любой человек! О, я знаю, знаю, что мне на роду написано другое, но моя душа жаждет тепла и принятия!

– Тебе хотелось любви так сильно, что ты ринулась к первому мужчине, который показался тебе интересным!

– Нет! – горячо возразила я.

– Да!

Мы стояли напротив друг друга, оба сжимали кулаки и оба были вне себя от гнева. Куда подевалась сдержанность Сент-Джона? Я не узнавала его, это было похоже на шторм на море, который начался совершенно неожиданно, но на самом деле давно зрел в темной глубине.

– Да! Не отрекайся! Ты же не общалась с другими мужчинами до этого, так ведь? Фактически нет. Я знаю, что такое атмосфера пансиона, пусть даже самого прекрасного. И я легко могу представить, как твоя душа томилась там. И тут – мистер Рочестер. Взрослый мужчина, вокруг которого кипит жизнь, и ты понимаешь, что рядом с ним откроются совершенно иные стороны жизни.

– Вы обвиняете меня в меркантильности? – я притопнула ногой. Несправедливость его слов чуть не заставила меня расплакаться.

– Нет, Джейн, – Сент-Джон склонился ко мне, голос его звучал бы чарующе, если бы не те ужасные вещи, которые он говорил. – Нет, у тебя не было расчета, ты здравомыслящая девушка, в этом нет сомнения, но твоя душа стремилась к единственному источнику живительного света, который был рядом. Ты была ослеплена. О, Джейн, ты не одинока в этом! Я сам пережил страсть, когда невозможно есть и пить, когда воздуха не хватает, если объект страсти находится далеко от тебя. Это ненормально, Джейн. Любовь лишает рассудка и уводит нас во грех!

– Нет! – я ринулась от него, но Сент-Джон удержал меня. – Нет! Любовь делает нас лучше и чище! Вы не понимаете этого, вы, холодный и черствый человек! Вы видите в других недостатки и готовы выжигать их каленым железом! Но берегитесь! Тот, кто так безжалостен к слабостям других, однажды сам может не совладать с собой! Да, вы не любили Розамунду! Иначе никогда не наговорили бы таких несправедливых вещей мне!

– Не смей напоминать мне о ней! – воскликнул он. – Я был слаб, но больше, больше я не допущу этого! Я не хочу быть во власти другого человека, у меня один хозяин – наш Господь! Никто больше не завладеет моей душой, Джейн!– он дернул меня к себе и замолк. Мы стояли так близко, словно только разорвали объятия, но сейчас между нами пролегала пропасть, которую едва можно было преодолеть. Сент-Джон тяжело дышал, будто долго взбирался в гору, а глаза снова приобрели тот лихорадочный блеск, который так пугал меня во время его болезни. Вся моя злость улетучилась тотчас – я встревожилась.

– Сент-Джон, – я положила свою руку поверх его. – Все дело в лихорадке, боюсь, вам опять стало хуже. Не надо было идти на прогулку, – я чувствовала раскаяние: как я могла не понять сразу, что Сент-Джон не в себе?

– Нет, Джейн, – он сжал мою руку так, что я вскрикнула. – Не думай, что я брежу. Возможно, местный воздух или что-то другое, не знаю, придало мне смелости сказать тебе все это именно сейчас. Я прошу прощения, но только за резкость слов, но не за их смысл. Я уверен, что Бог подарил тебе избавление со смертью мистера Рочестера, а ты, ты всем своим поведением показываешь, что сомневаешься в мудрости нашего небесного отца!

– Ложитесь, мы поговорим завтра, – я настойчиво подводила Сент-Джона к кровати.

– Стой, Джейн!

Сдвинуть его с места было не проще, чем каменное изваяние.

– Мертвый соперник! – он обнял меня так, словно ветер, гулявший по нашей комнате, мог подхватить и унести меня. – Как это сложно! Но раз мне посылается такое испытание… я приму его.

– Что вы хотите сказать? – пока Сент-Джон сыпал обвинениями, я испытывала только гнев и ни капли страха, но теперь от его спокойных слов мне стало не по себе.

– Я обещал перед алтарем стать тебе хорошим мужем, Джейн. И что бы это ни значило, я исполню эту клятву. Надеюсь, ты поступишь так же. – Он вновь обрел то ледяное спокойствие, которое так пугало меня, но теперь я была твердо уверена, что его броня не настолько уж крепка.

Я молчала.

– Я буду ждать, Джейн. Время лечит раны. Твой дух обретет крепость, ты сможешь похоронить прошлое, но ты права – хватит об этом сегодня. – Сент-Джон отошел от меня, снял сюртук и рубашку. – Ложись спать, Джейн. Пусть мы вынуждены сделать перерыв в нашем путешествии, но это не значит, что мы будем предаваться неге. Завтра мы продолжим наши занятия. Спокойной ночи.

Мы легли спать – каждый занял свою половину кровати. Я боялась пошевелиться, чтобы не потревожить сон Сент-Джона, его же дыхание вновь было спокойным и размеренным.

Я вслушивалась в ночные звуки, мне хотелось услышать снова родной голос. Слезы застилали мои глаза, и я чувствовала, что вся моя решимость, вся сила моего духа, о которой говорил Сент-Джон, испаряется подобно влаге на горячем камне. Я вспоминала, как прощалась с Эдвардом Рочестером перед тем, как навсегда покинуть Торнфильд, я помнила блеск слез в его глазах, помнила, какая мука искажала его черты. Нет, он любил меня, в этом не было сомнения. Но почему, почему тогда он так поступил? Я не находила ответа. Мне нечего было возразить Сент-Джону, нечего было ответить на его вопросы.

Занимался рассвет, я видела, как бледнеет небо, как постепенно наливается розовым, чтобы скоро стать ослепительно солнечным, но в моей душе не было покоя и света. Я опиралась только на свои чувства, надеясь и веря, что они не обманывают меня, но разве я могла доверять им? Разве слушала я их в те последние дни перед свадьбой? Все мои дурные предчувствия я была готова отринуть тотчас, по велению своего дорогого хозяина. Я пыталась взглянуть на свою историю здраво, но сердце сжималось от боли, и я не могла, не могла смотреть на свои чувства отстранено.

Читатель, я не держала зла на мистера Рочестера, я простила его давным-давно, и его смерть окончательно смыла обиду. Но все же прошлое держало меня в плену; я была опутана сетью несбывшихся надежд и ожиданий. И прав был Сент-Джон – я должна была сама, без чьей-то помощи справиться с искушениями. Я должна была двигаться дальше, я должна была научиться думать о мистере Рочестере как о части своей жизни, которая никогда не вернется. Я должна была перестать мечтать о том, чему никогда не суждено сбыться. Я должна была перестать надеяться услышать любимый голос…

– Прощайте, мистер Рочестер, – сказала я шепотом. – Даже если вы позовете меня с неба, а я надеюсь, что Бог простил вам все ваши прегрешения и наградил покоем, я не отвечу вам. Не тревожьте меня!

Ветер зашелестел чуть громче, и я вновь почувствовала легкое касание теплого воздуха, словно кто-то гладил меня по щеке.

– Прощай, Джейн, – услышала я отчетливо.

Я лежала, не в силах пошевелиться, мое сердце вновь трепетало.

– Прощайте, – вымолвила я с трудом и вдруг ощутила удивительное чувство: такое бывает, когда мы прощаемся с хорошим другом, с которым провели вместе много чудесных дней и который вынужден нас покинуть, мы прощаемся, уверенные, что однажды встретимся, и новая встреча не будет омрачена старыми обидами и недосказанностью. Мое сердце успокоилось, теперь, только теперь я готова была действительно вступить на сложный путь, который уготовил мне Господь. Я знала, что впереди меня ждет много испытаний, но я знала, что смогу пройти их.

Сейчас, когда я дописываю эти строки, я явственно вижу, что именно в этот момент была поставлена точка в истории Джейн Эйр. На следующий день началась иная история, история миссис Сент-Джон Риверс…