Текст книги "Ненормальная (СИ)"

Автор книги: Ольга Анаболик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

   – Нет, почему же? Домой хочу, устала уже в этом платье. – Вот упрямая. Намеками говорит, но таким серьезным голосом... Если бы не легкая дрожь в последней фразе – поверил бы, наверное...

   – Мешает, да? Тесное? – С преувеличенной заботой в голосе. – Наверное, нужно расстегнуть, чтобы легче стало? Тоже не хочешь?

   – Нет, не хочу. Это же не прилично. – И очень скромно глаза потупила, а сама шею подставляет, там, где язычок от молнии поблескивает.

   – А чего ты еще НЕ хочешь? Расскажешь? – Уже невнятно, прижимаясь губами к плечам и открывающемуся изгибу позвоночника.

   – Ой, Дим, так сложно сказать, так много всего интересного... – И непонятно, что больше заводит – эта игра в намеки и двусмысленности, или все большая дрожь, и томные интонации – не разберешь, прикидывается соблазненной дурочкой, или вздохи уже настоящие? Даже сейчас не понять до конца – что с ней, вообще, происходит?

   Как раздевал в прошлый раз – совсем не запомнил, и в этот раз, как мог, затягивал процесс: хотелось уже рассмотреть и прочувствовать, понять, как и на что реагирует. Пока добирался до чулок, боялся, что потихоньку рассудок потеряет. Чем зацепила банальная такая вещь? Добрался, и замер опять неуверенно... Снова застряли пальцы на кружевной полоске капрона...

   – Эй, нет, Дим, не трогай. Еще порвешь или зацепок наставишь. – Очень серьезным голосом. Таким, что очнулся и изумленно заглянул в лицо

   – Что ты так над ними трясешься? – Вот фиг же поймешь, явно не бедствует, чтоб так переживать.

   – Они мне будут дороги как память. Буду смотреть на них в старости, и вспоминать, как когда-то соблазнила страшного и могучего Дмитрия Серебрякова. И все благодаря этим тряпочкам. А если вдруг обеднею – буду сдавать их в аренду. Тем, кто позарится на твое могучее тело. – И снова эта вредная ухмылка. Он потихоньку съезжает с колеи, а она шутить изволит. Играет на нервах, как виртуоз на скрипке – каждую струну вытягивает, заставляет звенеть.

   Не выдержал, уложил на спину, руки зажал, чтобы не трепыхалась, навис, практически придавил, уставился в глаза так, чтобы отвернуться не смогла, так, что их дыхания начали смешиваться.

   – Аня, етит твою, что ты за человек? Я ее раздел уже, практически, а она все шутки шутит! Ты молчишь когда-нибудь?

   -Неа, соседки в общаге жаловались, что я даже во сне говорю. – Держится, бодрится, а голос снова подрагивает.

   – Что мне сделать, чтобы ты замолчала?

   – А ты сделай, уже, что-нибудь! – И загипнотизировала взглядом: затянула, вобрала, уволокла на дно куда-то. И все. Шутки кончились. И разговаривать снова стало некогда. Оставалось только держать сознание на плаву, не дать ему раствориться и исчезнуть. Чтобы оставить в памяти хоть что-то, кроме сладкой и пронзительной хмари, окутывающей туманом голову. Чтобы запомнить, как дышит и как задыхается, как вскрикивает и как умолкает. Все, что сам чувствовал – можно не стараться удержать, это и так уже выжжено в нервной системе, до самого основания спинного мозга. Главное – ее в руках удержать, не дать снова выскользнуть, припаять к себе, чтобы забыла, как звать, и как жить без него. И получалось: она вбирала в себя все, что давал, всего в себя затягивала. Цеплялась, как утопающая, и просила, требовала. Чего – отпустить или не отпускать? Оставалось угадывать, ловить ее шепот, и нежно выспрашивать, высматривать намеки в ее полуулыбках. В глазах увидеть не получалось: там плескалось что-то такое жаркое, приходилось взгляд отводить, чтобы не обжечься. А она, догадываясь, лишь прикрывала веки. И снова попытки всмотреться в лицо, понять, что ей еще нужно. Опытным путем разобрался, что его губы и ее кожа – это очень хорошо, и не важно, где, как и с какой силой. И что даже прикусывать можно – ничуть не возбраняется. А щекотать не стоит – начнет хихикать и уворачиваться в самый неподходящий момент. А ей можно все позволить – все, что ни сделает, только в радость, и в кайф любое ее движение, любой порыв – новая ступенька к счастью. И притормаживать нужно ее только тогда, когда совсем уже до сумасшествия доводит. Сходить вдвоем с ума – это, оказывается, вообще отдельное удовольствие. И получить подзатыльник, позволив себе слишком смелую выходку во время короткой передышки – совсем, оказывается, не обидно. Можно даже специально дразнить, чтобы схлопотать еще один, и иметь полное право снова зажать слишком вольные руки и всласть измываться, пока сам не забудешь, зачем все затеял, потому что услышал легкий стон и снова потерялся.

   Работать пажом и носильщиком? Да ради Бога. Водички принести? Сколько раз нужно сбегать, чтобы душенька была довольна? Или Вас саму отнести на водопой? Согласна? Поехали. И пару раз по дороге забыть, куда шел, и зачем, и где, вообще, находится. Столько стен по дороге удобных, и столько горизонтальных плоскостей...

   Вырубился под утро. Ей позволил заснуть, только вытребовав обещание: никуда не сбегать, пока он не очнется. Хотя, куда б ей бежать из заснеженного поселка, куда никакой общественный транспорт зимой не добирается? И все равно пытал, пока с десятого раза не пообещала.

   Что было в этих требованиях? Чтобы не ушла сегодня, или осталась насовсем? Похоже, ей этот вопрос тоже приходил в голову. Потому так долго и отбрыкивалась, отделываясь слабыми шутками и отговорками. Сдалась, уже засыпая:

   – Хорошо. Не уйду никуда. Пока не достанешь. Так что не храпи и не толкайся. – и, в противовес словам, всем телом прижалась, заставив разомлеть и снова потеряться. Как-то слишком по – родному у нее это получилось. Словно каждый день так засыпала, пригревшись в его руках.

   И все равно, спал очень чутко, вздергиваясь от каждого ее движения. Прижимал покрепче и только тогда засыпал. И очнулся очень рано, в первую очередь проверил, что никуда не делась. Была мысль разбудить, чтобы уже на сто процентов убедиться, что утро ничего не изменит, и потянулся уже, но увидел, как несчастно нахмурилась, не открывая глаз, и пожалел: ведь измучил же. Выпил из нее все, что только можно было, столько раз доводил до бессознательного состояния, что ей пара суток нужна, чтобы теперь оклематься. А ему неймется уже.

   Чтобы не травмировать самого себя и свою психику, решил заняться делом: пошел завтрак готовить. Ну да, в лучшем стиле романтических мелодрам. Кто б знал, что готовить для нее окажется так увлекательно? И кофе варить, вспоминая, какой любит – нужно ли, и сколько класть сахара?

   Впервые почувствовал, что здоровенный пустой дом вдруг ожил и задышал, оказался уютным, а не холодной громадиной. Всего-то и нужно было, чтобы в одной из комнат наверху спала его женщина. И снова было маетно – угадывать, как себя поведет, и не потребует ли срочно вернуть домой, "туда, где взял" – очень ей эта фраза нравится, и что делать, чтобы передумала... Само собой, уговорить можно – обратно в постель уложить и занять ее еще на полдня, чтобы не могла ни думать, ни разговаривать. А потом что? На всю жизнь ее там не удержишь, не хватит сил, да и не встречался еще человек, который заставил бы ее что-то делать против воли. Во всяком случае, Дмитрий с ним знаком не был.

   Оставалось только одно – мирные переговоры. Вот только что предложить взамен ее расположения? Ей же, как обычно, ничего и ни от кого не нужно было. А если и нужно – не сказала бы никогда.

   Задумался так, что пропустил момент, когда девушка спустилась и прибрела на кухню. Только что не было никого, он один и заснеженный вид в окно, и вдруг все помещение наполнилось теплом, ароматом, шлепаньем босых ног по плитке пола. Ну да, пока по деревянным полам шла, ничего не слышно было, потому и подкралась незаметно. Насторожился, но решил взять паузу – посмотреть, как себя поведет, а там уже действовать по ходу пьесы.

   – Привет. – И еле слышный зевок, и почему-то спиной почувствовал, что потягивается, порадовался, что не видит этого – мог бы не сдержаться. – Ох, как я хриплю с утра. Не разговорилась еще.

   А у него от этой хрипотцы утренней все жилки подтянулись, снова все окончания ожили, словно и не бывало утренней расслабленности. Если она только голосом так завести может – что будет, если посмотреть на нее? Но не век же спиной стоять. Повернулся с опаской:

   – Доброе утро. Обалденно выглядишь. – Обалдел – не то слово. Вся взъерошенная, со спутанной гривой, которую как раз пыталась скрутить в подобие прически, глаза еще сонные, и закутана в какой-то плед, наподобие тоги. И под ним, судя по всему, нет ничего. Это даже не комплимент был, а констатация факта. Только ей, как всегда, параллельно до всего, что касается внешности:

   – Да? Поверю на слово. Я в зеркало не рискнула смотреть. Начала бы вопить, всех зверей в округе распугала бы.

   – И часто такое у тебя? – Ведь напрашивается же на комплименты, как еще понимать эти фразы?

   – Да каждое утро. Я ведь в душе высокая голубоглазая блондинка. Параметры девяносто-шестьдесят и так далее. И каждое утро удивляюсь, что из зеркала смотрит что-то совсем другое. Приходится как-то мириться. С трудом, но я уже научилась. – Улыбается. Вот за что уважал всегда, так за откровенный стеб над собой. – Ты меня завтраком будешь кормить?

   – Да, уже все готово.

   – И даже на стол накроешь? А то мне двигаться неудобно – пошевелюсь, и все свалится. Я свою одежду не нашла почему-то.

   Конечно, найди, попробуй – Дима с утра тряпочки собирал по всей комнате. А потом, не думая, запихнул в шкаф вместе со своей одеждой. Зачем и с какой целью? Сам себе не хотел признаваться.

   – Конечно. Сиди и наслаждайся. У меня еще мороженое где-то было. Будешь?

   – Нет, мне кофе с плюшками вполне достаточно. – Вдохнула аромат напитка, сладко прижмурилась, какой-то невнятный звук издала, снова пройдясь по напряженным нервам. – Блин, я уже и не помню, когда меня завтраком кормили. Просто сказка.

   – Могу организовать, на ежедневной основе. Я рано встаю, так что проблем не будет. – Ну вот, с головой бухнулся. Из этой фразы все должна понять. Не глупая.

   Из-за большой кружки лица практически не видно, заметно только, как бровь вздернулась. Потом очень медленно кружку опустила, глаза подняла, посмотрела внимательно. И взгляд уже цепкий, куда сонная дымка подевалась?

   – Это ты что сейчас предлагаешь? Я намеки не очень понимаю, или понимаю не правильно. Поконкретнее, пожалуйста.

   – Куда уж конкретнее, Ань? – почувствовал, что начинает закипать. Что-то, а спокойствия с ней не дождешься. – Я тебе предлагаю жить со мной. У меня. И тогда я буду кормить тебя завтраками.

   – Вот оно что. – Протянула, почти издевательски. – А Вам говорили, Дмитрий Евгеньевич, что Вы – коварный соблазнитель? Завлекаете невинных девушек так, что они просто не в состоянии отказаться? Ведь ни одна же дурында, даже самых строгих правил, от завтраков не откажется...Тем более, каждый день. – И снова ухмыляется. Понятно, решила все в шутку перевести. Ну, уж нет, не в этот раз.

   – Ань, я не шучу. Я серьезно предлагаю. И завтраки – самое малое, что я готов тебе предложить. Кстати, еще ни одной женщине такого не предлагал. И не делай вид, что ничего не понимаешь.

   – Да все я понимаю. Только вот надолго ли тебя хватит? У меня же характер – супергадостный. Такого подарка и врагу не пожелаешь. Я, между прочим, тоже ни с одним мужчиной вместе не жила. Потому что не хотела никому вред наносить. Знаешь, почему мои родственники не боятся, что меня похитят с целью выкупа?

   – И почему же? – даже любопытно стало, хоть и понимал, что разговор уходит не в ту сторону.

   – Потому что через сутки похитители меня сами вернут, и еще доплатят, чтобы обратно взяли. У меня братья всерьез подумывали таким образом деньги зарабатывать. Ну, по молодости. Но решили не связываться.

   – И не надейся, я тебя никому не верну. Если сама не передумаешь.

   – Ну, смотри, я тебя предупредила.

   Вот так, без лишней сентиментальности, которую она не любила до дрожи, и договорились. "Ну, а что? Мы же взрослые, деловые люди. Решили, в общем-то, серьезный вопрос" – это был ее комментарий.

   Как оказалось, Диме совместной жизни оказалось мало. Не хватало ее постоянного присутствия, даже тогда, когда просыпались и засыпали вместе. Хотелось заполонить все ее время, мысли, желания – как она прочно захватила все его существо. Недоставало ее звонков и шуточек, когда она была на работе. И до боли хотелось понять, что там опять крутится в ее голове, когда, находясь рядом, она снова уходила куда-то внутрь себя. Что она там думала, какие мысли крутила? Иногда удавалось зацепить за какую-то ниточку, вывести на разговор, и снова замереть ошеломленно. Легко и словно невзначай, она рассказывала о вещах и событиях, которые не должна переживать молодая девушка, во всяком случае – не в таких количествах.

   О том, как имея достаточно большую семью, оставалась одинокой – потому что не хотела жить по правилам недалекой родни. И как в юном возрасте оказалась совершенно самостоятельной, потому что никто не помогал. А она не хотела помощи, которая превращалась в зависимость.

   И как родные люди могут причинять самую большую боль – это он тоже понял из ее рассказов. Только о боли она никогда не говорила. Вообще не жаловалась. Просто объясняла, почему больше не хочет общаться с тем или иным человеком. "Разочаровал" – это максимально жесткая характеристика. А еще оказалось, что зла не держит вообще ни на кого. "Смысл? Просто у нас разные взгляды на жизнь. Просто человек привык постоянно кем-то пользоваться, ничего взамен не давая. А я не хочу, чтобы мной просто пользовались. Зачем злиться-то? Во второй раз не попадусь".

   А еще понял, что под маской человека, который смотрит на всех с легким ехидным прищуром, взрослой и циничной женщины-стервозы, живет маленькая девочка с широко распахнутыми глазами. И у этой девочки болит всё – и душа, и тело, когда она впускает чужие проблемы и беды. Она была большим комком туго натянутых нервов, и если кому-то удавалось зацепить хоть один – он тут же раскручивался, звеня и отдавая выплеском таких эмоций, что хотелось закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Она знала это о себе, и потому закрывалась, защищалась, как могла – но не всегда справлялась. И тогда хотелось укрыть ее, обнять, спасти, схватить топор и уничтожить всех обидчиков. Но не позволяла – как правило, это были самые близкие ей люди, и обижать их никому не было позволено.

   Однажды, после разговора с родителями, она целый день ходила, потерянная. После долгих расспросов, наконец, передала суть – они ссорятся, она переживает, да она же еще и виновата в чем-то осталась. Дмитрий попробовал было, критиковать и осуждать, но в ответ получил "не смей даже заикаться. Это мои родители. Какие есть, других не будет. Их не выбирают". Топор войны пришлось закапывать.

   Но во все остальном сдаваться не хотел – старался максимально уберечь от всех проблем и неприятностей, о которых она даже не задумывалась. Что-то вообще не замечала. И сплетен, которые ходили вокруг нее, такой молодой и на такой должности. О том, что с такой внешностью мозги, в общем-то, и не нужны. И о том, что прикидывается милашкой, а на самом деле – та еще продуманная сволочь. Таких доброхотов было не много, но даже они омрачали спокойствие мужчины. А она смеялась над этими выпадами. "Несчастные люди. Думают, что без блата и постели в жизни ничего не бывает. И все ждут, когда же им подвернется удача. Можно только посочувствовать". И спокойно себе жила дальше. Грязь к ней не липла, как ни старались добрые люди.

   Вот тогда он расслабился и совершил непоправимое: из случайного разговора понял, что кто-то из высокого начальства достал ее до самых печенок. Придирался, отчитывал, грозил расправами и наказаниями. От того все более усталой и замученной она возвращалась домой, и все меньше говорила, постоянно о чем-то размышляя.

   Через месяц такой жизни сообщила:

   – Не пойму, чего от меня хотят. Но доводят до ручки. Зачем – не понятно. Еще немного, плюну на все, и уволюсь, к едрени фени. Достали уже.

   Что тогда зашевелилось в душе? Обида за несправедливо обиженную девочку, или страх – если бросит работу, ее здесь ничто больше не будет держать, и она уедет в родной город? Наверное, этот страх и заставил его вмешаться. Подключил все связи, какие были, и свои, и Серегины. Выяснил, откуда вода льется, и какой урод метит на теплое местечко. Оказалось, ее тупо хотели слить, чтобы поставить на хорошее место какого-то своего товарища. И ведал процессом всего-то один человек, но с влиянием.

   Дима топором размахивать не стал, но намекнул аккуратно, что может случиться с конкретной организацией в одном конкретном городе. Так, слегка просветил, какие тут бывали случаи. Подействовало. От Ани отстали, на время оставили в покое, и даже какую-то благодарность выдали – в качестве извинения. Чему она совсем уж удивилась, так как понятия не имела, какие бурные события разворачиваются за ее спиной. И так бы и жила, в счастливом неведении, постепенно привыкая к совместному быту и ненавязчивой (как казалось Диме) заботе .

   Андрей. Эта недоделанная сволочь не смогла простить первой встречи, когда Анна вывозила его носом перед начальством, указав на все промахи и ошибки. Долго таил обиду, не показывая – не было возможности отомстить.

   Но когда узнал, совершенно случайно, о переговорах, что велись в кулуарах и втайне от девушки, очень обрадовался. Выждал момент, когда на корпоративе в честь первой годовщины магазина собрались все сотрудники, партнеры, поставщики и еще толпа непонятных людей. И, ехидно улыбаясь, выдал:

   – Ну что, Анна Сергеевна, Вы можете собой гордиться? Все же Вашими стараниями сделано. Если б не Вы, никакого успеха бы не было.

   – Ошибаетесь. Я одна вообще ничего не смогла бы. Здесь замечательная команда собралась. И это только их заслуга.

   – Ну да, а как же Ваши высокие покровители? Они же Вам помогали, а не команде? – И довольное ехидство просто полилось, как дерьмо из переполненного корыта.

   Еще ни о чем не догадываясь, девушка спокойно ответила:

   – Слава Богу, мне еще никогда не приходилось работать "под покровительством". Это слишком обязывает, знаете ли.

   – Ну, не заметно, чтобы Вас напрягали отношения с Дмитрием Евгеньевичем. Скорее, все только к Вашему удовольствию. – Это он был таким смелым, потому что Дима отошел в сторону и не слышал разговора.

   – А при чем здесь Дмитрий и моя работа? – она все еще продолжала не понимать.

   – А что, нет никакой связи? Тогда, извините, я что-то неправильно понял. – И ушел, довольный, зная, что все-таки успел нагадить.

   Она выдержала до конца вечера. Просто молчала. Потом молчала еще два дня, отделываясь от Димы ничего не значащими фразами. Видимо, додумывала, сопоставляла, собирала информацию.

   А когда мужчина устал гадать, что же, все-таки, произошло, пришла домой и с ходу приперла к стенке:

   – Дим, когда и как ты влез в мои дела на работе? О чем я не знаю, зато знают другие?

   Попытался отмазаться, съехать на тему о контракте и скидках, но не получилось. Она просто пересказала разговор с Андреем. И снова задала вопрос:

   – Когда ты успел оказать помощь, о которой я не просила? И даже не догадывалась.

   Пришлось признаваться. Со страхом, что сейчас закатит скандал. Что обольет очередной порцией ехидства и презрения. С неуправляемой злостью на Андрея: "Все, доигрался!". С обидой, что вместо благодарности, приняла помощь в штыки. А ведь он реально ей жизнь облегчил, и спас от проблем, в которых она совсем не была виновата.

   Всего боялся, чего угодно ожидал, понимал, что прощение придется очень долго заслуживать. Но не думал, что на этом наступит конец. Просто. Без скандалов и истерик. Что она молча соберет вещи в небольшую сумку, кинет ее у порога, зайдет на кухню, где сидел, тупо смотря в окно и не зная, что дальше делать, и сообщит:

   – Дим, я ухожу.

   – В смысле? Куда? – вздернулся от неожиданности, сердце загрохотало так, что оглохнуть можно.

   – К себе домой. – абсолютно мертвым голосом.

   – Хорошо. Когда вернешься? Завтра? – уже все понимая, но не желая верить.

   – Не вернусь. Совсем ухожу. Держи ключи от квартиры. – Как ни странно, вернуть ключи от своей, съемной, от которой так и не отказалась, не попросила. Забыла, наверное.

   – Ань, ты что? Это же ерунда такая! Я же для тебя старался, хотел тебе помочь! В чем дело-то?

   – Я это прекрасно понимаю. И спасибо тебе за старания. Только ты забыл меня спросить – нужно ли мне это? И не подумал, как я теперь должна себя чувствовать. Протеже Серебрякова. Маленькая дурочка, которую лучше пока не трогать, пока он не наигрался. Придет время, припомним. А пока пусть живет. Мы ее попозже сожрем, на закуску. Мне как теперь жить? Я всего в своей жизни сама добивалась. И только это меня и держало, спасало от слабости – знание, что я сама себе защита и опора. Не позволяло застрять в жалости к себе и в соплях.

   А теперь – как? Долго еще сомневаться, что мои успехи и моя жизнь, и уважение людей – ко мне, а не к "покровителю"? а потом тебе надоест со мной нянькаться, и на этом все – "финита ля комедия?" Идите, девушка, в лес?

   Дим, до тебя я никого близко к себе не подпускала – не доверяла. А тебе почему-то поверила. Оказалось – зря. Оказалось, что ты, как и все, предпочитаешь сам все решать, меня не спрашивая. Дал время привыкнуть, успокоиться, а потом начал играть по вашим мужским правилам. Я же еще и неблагодарной оказалась.

   Пусть будет так. Тебе легче будет отпустить, если обидишься. И лучше не звони. Не стоит.

   Мертвая пауза, когда понятия не имеешь, что сказать. В таких случаях идеи и гениальные фразы потом приходят, но с опозданием. Когда уже ничего не изменишь.

   – И что, Ань? Совсем без вариантов? – разозлился, что снова все сама решила, по местам расставила, не поспоришь. И толку -то – спорить? У нее – своя правда. Жесткая достаточно, но понятная: он ведь никакого будущего ей не обещал. Пытался быть рядом, старался стать необходимым, но никогда не говорил о будущем. Просто не задумывался. А она не спрашивала. А сейчас, оказывается, подставил серьезно: репутация – вещь одноразовая. Один раз пятно поставил – годами будешь оттирать, и все равно след останется. А для женщины в бизнесе это вообще удар по всем фронтам. А что взамен – временное затишье, короткий период спокойствия? А потом – неизвестность.

   Кричать о том, что ничего у них не временно, и он всегда рядом будет, и вообще – бросай работу, и всех идиотов до кучи, живи со мной и ни о чем не беспокойся? Наверное, нужно было об этом кричать. Нужно было трясти за плечи, закрывать на все замки и не выпускать никуда.

   Но об этом потом подумалось. Тогда была злость и раздражение. Что за непутевая, в конце концов? Радовалась бы, что есть человек, которому ее проблемы не пофигу. Нет же, блин, самостоятельная! Не выдержал:

   – Хорошо, Ань. Иди. Настаивать не буду. Обещал когда-то. Но если вдруг передумаешь – звони или пиши. Я всегда буду рад.

   И все. Даже не чмокнула в щеку на прощание. Развернулась и ушла. А ему осталось ждать и надеяться, что передумает и позвонит. И узнавать от друзей, что все у нее нормально. И работу сменила, хотя и не уехала. И мужчин вокруг нее, как всегда, пруд пруди, но ни одного постоянного. И просить ребят, чтобы присмотрели, осторожно, чтобы никуда не вляпалась. И усилием воли разворачивать автомобиль, когда на автомате ехал в сторону ее дома. И стереть все номера из телефона. Не удалось только – из памяти.

   И пытаться забыть, стереть воспоминания, спать – желательно не одному, чтобы хоть как-то выспаться, не думая о ней. И терять надежду, с каждым днем, что она все – таки одумается, и телефон оживет.

   А он, как всегда, ожил не вовремя...

   Глава 21.

   Или вовремя ожил? Как раз тогда, когда я находился на грани – забить уже и забыть навсегда, и уже потом не пустить в свою жизнь, даже если очень попросится? Или такого не случилось бы никогда? Чтобы не пустил? Что теперь гадать – уже здесь, и снова прочно обосновалась. Бродит по задворкам души, перебирает мягкими лапками – как кошка, которая долго гуляла сама по себе, а потом решила вернуться к хозяину. Хотя, какой там хозяин? У нее хозяев нет и быть не может. Сама себе закон и управа. А мне остается только надеяться, что в этом загадочном существе найдется и для меня местечко. Только вот хрен там был, надеяться уже хватит: никуда не денется и не сбежит. Как держать буду – еще не придумал. Но не отпущу.

   Пока завоевывать будем мелкими шажками – играть на слабостях. Их немного у нее, но уже досконально изученные. Вот, валяется сейчас в ванне, что-то там себе мурлычет под нос, и не выйдет, пока не вытащишь. Иногда сомнения берут – отчего она больше удовольствия получает? От неуемной нашей близости или от горячей воды с солью? Выражение лица, во всяком случае, иногда очень похоже.

   Пока забиралась в воду, засмотрелся: слишком ярко удовольствие на лице было написано. Даже она заметила, как пялюсь неотрывно:

   – Дим, со мной что-то не так? Что ты рассматриваешь так внимательно?

   А что сказать? Что насмотреться не могу? Слишком соскучился? Пришлось уйти, чтобы не смущать. И снова, как идиоту, ждать – вдруг позовет? Ну, там, спинку потереть, хотя бы... Раньше ведь звала. И позволяла всю себя выкупать, хотя сопротивлялась иногда. Говорила, что места мало, и нефиг ей мешать. А если я хочу всегда и везде ей мешать? Чтобы постоянно на глаза и в мысли попадаться? Одержимый? Наверное. Или просто дурак, или что похуже. Наркоман. Это точнее всего будет.

   Потому что, даже достав ее из ванны, высушил, уложил в постель, выдал читалку электронную по первому требованию – куда ж без нее на сон грядущий? – все равно не смог успокоиться. Она что-то там в экране видит, хмурится, пальчиком тыкает, потом вдруг хохотать начала... А я лежу рядом и не могу насмотреться. Пусть и не на меня сейчас смотрит, а все равно дышать легче стало. От того, что просто рядом.

   Долго так смотрел. Потом не выдержал. Руки удержать не смог. Снова начали волосы перебирать, по шее гладить, по плечам. А она – ничего так, не уворачивается. Только поудобнее на бок перевернулась, чтобы, значит, видеть экран, чтобы я руками не загораживал. Наивная. Читать она тут собралась. Нет, минут пятнадцать, конечно, я еще сдерживался. Потом не смог. Настойчиво так планшет забрал, на спину перевернул. Конечно, без давления. Просто очень уверенно, чтобы и мысли не было сопротивляться.

   И не удержался, задал вопрос, который после нашего разговора всерьез меня мучил:

   – Ань, чего ты сейчас хочешь? Я ж ведь никогда не спрашивал. Всегда все наугад делал. Ты, вроде, не жаловалась, но все равно – интересно.

   Ух, ты, растерялась. Глазами хлопает, смотрит настороженно. И практически заметно, как шуршат в ее мозгу колесики и шестеренки: соображает, что сказать. Думала недолго. Выдала:

   – Понятия не имею. Как-то не успеваю подумать над этим, если честно.

   – А я очень много думал. И много чего хотел. И сейчас хочу. Рассказать?

   – Ой, Дим, может, не надо? Как-то уже страшно становится... – и не шутит, похоже. Испугалась, что ли?

   – Нет, Ань, расскажу, а ты пока подумай. Чтобы потом не говорила, что не предупреждал.

   И как прорвало: понесло, потащило куда-то в омут. Про все свои фантазии дурацкие рассказал, и про то, что во сне видел, и как захотел ее тогда еще, у бильярдного стола, и не мог обуздать воображение. И как сдерживался, чтобы лицо кому-нибудь не начистить, когда кому-то улыбалась, и как тосковал все это время, пока не виделись... Поняла она что-нибудь из этого бреда? Не факт, что все поняла, но подействовал он на нее, это точно. Оказалось, что завести ее можно и так – только словами о том, как на меня действует. Главное, не прекращать нести этот бред, этот поток горячечного воображения. Ждать, что скажет в ответ что-то разумное – бесполезно. Впервые, похоже, ей крышу снесло быстрее, чем мне, и выяснилось, что это еще более восхитительно. Знать, что твою женщину так будоражат только твои слова, что потребность в ней, что копилась так долго, оказалась вдруг нужной и небесполезной. Это превратилось еще в один вид наркотика: доводить ее до изнеможения, только рассказывая о своих желаниях. Где, естественно, на первом плане – она. Правда, услышать от нее в ответ что-нибудь вразумительное так и не смог, да и некогда ей было разговаривать. Только под конец, устав уже слышать вопрос, чего же она, все-таки, хочет, не удержалась. Притянула к себе, глаза в глаза, и выдала:

   – Дим, угомонись. Мне достаточно того, что ты рядом. – И выключилась. Оставив умирать одного. Теперь уже от счастья.

   Утро тоже обещало быть счастливым. Снова завтрак вдвоем. Жаль, пришлось переодеть ее, все-таки, в костюм сестры: не ходить же ей двое суток без одежды. Простыть может. Моя рубашка не в счет.

   Хихикнула на мою заботу:

   – Я думала, мужчинам нравится, когда женщина на кухне, раздетая и босая. Это ж классика.

   – Ага. Только не совсем точно. На кухне, беременная и босая. По-моему, так. – И тут накрыло осознанием. Черт, придется сознаваться. Чем позже скажу, тем сложнее будет.

   – Кстати, насчет беременной...

   В ответ – взгляд из-за дверцы холодильника. Вопросительный.

   – Ань, ты пьешь таблетки?

   – С какой стати? Я, как от тебя ушла, ни с кем не встречалась. – От этого признания на душе как будто посветлело. Но не так, чтобы очень.

   – Замечательно. Значит, ребенок будет точно мой. И я этому буду очень рад.

   – Ты о чем, Дим, какой ребенок?

   – В общем, Ань, в первый раз, когда ты еще спала, я вполне мог сделать тебе ребенка. – Чего уж ходить вокруг да около? Нужно сразу говорить, и все точки над "и" расставлять, пока запятые не появились. – И я буду рад, если это действительно так. – Ну, а чем не возможность зацепить, уже по-настоящему? Причем, чтобы раз – и навсегда. Чтобы не отделалась.

   Вот, а теперь можно ждать летящих сковородок, кастрюль, грома и молний. Да чего угодно. Главное – сказал. Потом уже все остальное добавим.

   – Серебряков, ты нормальный, вообще? Ты специально сутки ждал, чтобы я ничего сделать уже не могла? Или могла, но рисковать не стала? – Спокойно, главное, так отвечает, без криков и истерики.

   – Ань, я только сейчас сообразил. Но не переживай ты так. Ты ж давно детей хочешь, только никак не решаешься. Я ж тебя знаю.

   – Ага, а ты за меня все вот так и решил, да? Опять спросить меня забыл? Ты не охренел ли, Дима?