Текст книги "«Wayfaring» (СИ)"

Автор книги: KurosakyK

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

«Перевоплощение». Michael Jackson. Fall Again.

      Люси приехала из пасмурного и шумного Нью-Йорка. Она смешно щурилась от яркого солнца, часто смотрела на часы и не снимала широкополую соломенную шляпу с атласной розовой лентой, боясь за свою слишком бледную кожу.

      – Я не хочу веснушек, – говорила она как само собой разумеющееся, облизывая рожок ванильного мороженого.

      Мы гуляли по набережной, слушая шум прибоя и голоса друг друга. Я не помню, о чем мы тогда говорили. Возможно, о жизни или книгах, о Лос-Анджелесе или о концерте Нирваны. Я не помню. Но я помню, как Люси широко улыбалась, показывая пальцем на летевших высоко в небе чаек. Я помню, как закат ласкал ее силуэт, навсегда отпечатывая в моей памяти этот образ – прекрасной девушки, сияющей золотыми и алыми красками заходящего солнца. Наверное, именно этот образ стал моим любимым воспоминанием, ведь именно в тот момент я впервые подумал: «Может быть, эта девушка особенная?».

      Люси рассказала, что училась на филолога. Она рассказала, что потратила все деньги, которые прислали ей родители, чтобы добраться до Лос-Анджелеса и пропеть строчки «Come As You Are» за компанию с подругами. Она рассказала, что нисколько не жалела об этом, хоть она и не представляла, как вернется в Нью-Йорк.

      – Для этого мы ведь и живем, чтобы совершать безрассудные поступки, не так ли? – сказала она, залившись звонким смехом, и я смотрел на эту девушку, прекрасную и изящную, и не мог поверить, что такая как она могла сорваться с нагретого места в городе подобного Нью-Йорку и прилететь на концерт группы в жаркий и душный Лос-Анджелес только для того, чтобы пропеть строчки любимой песни под голос кумира. Я смотрел и не верил, но словно в опровержение она стояла передо мной, все такая же прекрасная, с широкой счастливой улыбкой и историей, в которой у нее не было денег даже на обратную дорогу.

      И тогда я сделал то, чему до сих пор, будучи уже стар и умудрен опытом, не могу дать объяснения. Возможно, это была судьба, а, возможно, мое сердце уже знало то, чего не мог понять разум, но именно тогда с моих губ вырвалось:

      – Я могу вас подвезти.

      Так в моем стареньком, обклеенном наклейками со всех штатов фургончике на трое суток появилась компания из трех девушек, которые совершенно не вписывались в обстановку пропитанного духом хиппи фургона. Но им это не казалось чем-то странным. Они не косились ни на аккуратно нарисованный рукой Лис пицифик, ни на коллекцию фенечек, развешанных на окне, ни на плакаты Боба Марли, которыми была обклеена крыша. Трое суток путешествия автостопом превратились в разговоры обо всем и одновременно ни о чем, в хоровое пение песен Майкла Джексона, AC/DC и Guns nʼRoses, в перекусы в придорожных кафе и в ветер, трепавший волосы попутчиков. Я не помнил другого такого времени, когда в моем фургоне звучало столько искреннего смеха. И тогда я нисколько не жалел, что выпросил у Гилдартса отгул и поддался внезапному порыву помочь девушке в широкополой соломенной шляпе.

      Я помню Леви с еще короткой стрижкой, которая покупала на каждой остановке какую-нибудь выпечку и, оборачивая ее в салфетку, ела маленькими кусочками на протяжении всего пути. Я помню, как Эрза задавала смущающие вопросы и все время останавливала на мне пристальный взгляд, иногда переводя его на Люси. И, кажется, уже тогда она успела понять то, что еще долго не могли понять мы.

      В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хотел бы растянуть это путешествие подольше, но странная штука время. Оно бежит быстрее именно тогда, когда мы отчаянно хотим, чтобы оно остановилось.

      Я помню, как Нью-Йорк встретил нас проливным дождем, и это добавилось в копилку моей неприязни к этому городу. Тогда он предстал передо мной грязной помойкой, серой и безжизненной, не в сравнение яркому и зажигательному Лос-Анджелесу. Я смотрел за всеми этими снующимися людьми, которые не обращали ни на кого внимания, идя каждый в своем направлении, совершенно не замечая ни стариков, ни детей, ни инвалидов. Я смотрел на темно-серый асфальт с пятнами грязно-коричневых луж, смотрел на высокие небоскребы и думал, как могут здесь жить люди? Как могут они дышать этим воздухом? Разве эти стены не давят на них? Разве им не противен этот коктейль запахов из канализации, выхлопных газов и чего-то явно протухшего? Я столько слышал о городе, который никогда не спит, и тогда, смотря за представшим передо мной зрелищем, я был разочарован. Меня не очаровал завораживающим пейзажем Таймс-Сквер, я не обратил внимания на красоту архитектуры. Я смотрел на этот город и, казалось, специально искал в нем недостатки, напрочь игнорируя причину.

      А причина тем временем улыбалась счастливой улыбкой ребенка, наблюдая из окна, по которому нещадно били капли дождя, за серыми и бездушными улицами города. И смотря на нее, я не мог понять, как мог Нью-Йорк вызывать в ком-то такое неподдельное счастье?

      Я помню, как стоял на мокром асфальте, нервно сжимая руки в карманах мешковатых джинсов. Редкие капли дождя скатывались мокрыми дорожками по моему лицу, а я мог лишь стоять и думать, смотря на девушку, которая отвечала мне долгим пристальным взглядом, словно ожидая чего-то, чего я и сам не мог понять.

      Помню, как в груди бухало сердце, и я не знал, что должен был сделать. Я не хотел прощаться, но и остаться я не мог. Мне казалось, будто сорвавшееся с моих губ: «Прощай», – разрушит все. Я смотрел на Люси, в ее глубокие карие глаза, в которых, казалось, был заточен весь мир с его буйством красок и палитрой эмоций, такой яркой и такой всепоглощающей, что еще тогда я, кажется, понял, что эти глаза станут моей погибелью. Я смотрел и чувствовал практически физическую потребность подойти к ней вплотную и сжать в объятьях, таких крепких, таких сильных, чтобы не было возможности нас рассоединить. И тогда, когда я собрался с духом поддаться порыву, то уловил какое-то быстрое движение, и уже в следующее мгновение мою шею обхватили теплые руки. Аромат гардений вскружил голову, и мне потребовалось на мгновение больше, чтобы прийти в себя и обнять ее в ответ.

      Я не знаю, сколько именно мы тогда простояли под редкие капли дождя. Я не помню, кто первый отступил. Я лишь помню ее теплый шепот в самое ухо, отпечатывающийся в моей памяти коротким: «До свидания, Нацу», и клочок бумаги, оставленный у меня в ладони.

      Уже сидя за рулем «Фольксвагена», слушая спокойный ритм собственного сердца и чувствуя на лице чертовски глупую улыбку, мне хотелось подпевать мягкому голосу Майкла, разносящемуся теплым бризом по салону фургона. Я смотрел на выведенные впопыхах цифры и слова на маленькой клочке газетной бумаги и, кажется, физически мог ощущать, как сердце окутывало что-то теплое и родное, а по венам начинало бежать счастье в чистом виде.

      И сейчас, думая о том парне, который сжимал в руках маленький клочок бумажки так, будто это была его спасательная соломинка, и был так по-идиотски счастлив, я задаюсь вопросом, как уже тогда я не понял, что попал в ловушку, из которой мне не дано было выбраться. Да, и если честно, я и не хотел.

      Я не могу вспомнить всех событий. Кажется, тогда моя жизнь вернулась в обычную колею с сигаретным дымом, пивом в четырнадцать тридцать пять и рассказами Каны. Я жил так, как жил до этого, надевая по утрам более-менее свежую майку, включая песни Майкла погромче и ожидая появление Грея, чтобы насладиться общением и взаимными подколами. Но каждый вечер я оставался в тиши своей маленькой комнатушки на втором этаже дома Клайва наедине с тусклым светом ночника и чистыми листами бумаги. Я помню, как писал в этих письмах обо всем, что происходило со мной. О Гилдартсе, который собирался расширять маленькую автомастерскую, о Кане, набившей татуировку пылающего дракона на предплечье. Я писал о Грее и девушке, с которой он познакомился в магазине цветов. Я писал о собственных переживаниях и сомнениях, и о том, что однажды Гажил сказал мне: «Не думал ли ты спасать жизни, братан?». Я написал это вскользь, словно в шутку. Но Люси восприняла эти слова по-другому. Казалось, будто девушка по другую сторону страны знала меня лучше, чем я сам, и она могла разогнать все мои переживания одним лишь аккуратно выведенным словом на белом листе бумаги.

      Люси писала об университете, о преподавателях и книге, которую она начала еще будучи ребенком. Она писала о кофе, который покупала по утрам, о занятиях на скрипке и о том, что Эрза, кажется, влюбилась в молодого аспиранта. Люси писала: «Ты найдешь свою мечту, Нацу». Она выводила своей мягкой рукой по бумаге: «Я думаю, что твой друг видит в тебе то, чего не видишь ты». Казалось, будто я слышал ее тихий голос у самого уха, читая: «Ты не думал стать полицейским?».

      И тогда я впервые задумался о том, что мог достичь чего-то большего, чем мой размытый план о мастерской и неточных очертаниях жены и ребенка. Наверное, сейчас я понимаю, что тогда, читая ее письмо, настал мой второй момент Х, и хоть именно Гажил стал первым человеком, увидевшем во мне, как он сам говорил: «Чертовски раздражающее чувство справедливости», Люси стала той, кто по-настоящему заставила меня всерьез задуматься о темно-синей форме и поимке преступников.

      В двадцать три я хотел поступать в полицейский колледж в Лос-Анджелесе. В двадцать три у меня были небольшие сбережения, которых мне должно было хватить на оплату первого года обучения. В двадцать три я часто ловил на себе пристальный взгляд Грея, и я не мог дать ему объяснения, пока однажды он не ворвался рано утром в дом Клайва и не начал закидывать мои немногочисленные вещи в спортивную сумку.

      Он шептал: «Идиот!».

      Он забрасывал в сумку еще мокрые после стирки носки и раздраженно косился в мою сторону: «Что за придурок?».

      Он выкинул мою сумку из окна, крикнув: «Вали в гребанный Нью-Йорк. Только попробуй вернуться, и я лично уволоку тебя к этой белобрысой принцессе».

      И за этот поступок я до сих пор благодарен Грею, потому что, даже не помня того, как я решился на это, тем же днем я оказался на дороге по пути в мою новую жизнь.

      В 1980-м году я вновь встретился с Люси. От нее также пахло гардениями, и ее улыбка все также вызывала у меня табун мурашек. Она обняла меня тогда, прошептав: «С приездом, Нацу», а я мог лишь счастливо улыбаться, обнимая ее в ответ. В 1980-м году отец Люси, Джудо Хартфилий, помог мне поступить в Нью-Йоркскую Академию полиции. В том же году я обзавелся своей первой съемной квартирой. Маленькой, пропахшей сыростью и плесенью, но все же моей. Я устроился официантом в уютное кафе в Бруклине, где совсем молоденькая хозяйка Мавис Вермилион в день собеседования улыбнулась мне и сказала: «У меня хорошее предчувствие на твой счет».

      Сейчас я прекрасно вижу, как мне повезло тогда. Как повезло, что я познакомился жарким июльским днем с Люси, что у меня был такой потрясающий друг как Грей, который понимал меня и который знал, что для меня было лучше. Мне повезло, что отец Люси был спонсором полицейской академии, и что Мавис, по какой-то неизвестной мне причине, приняла неопытного парня на работу.

      Мне повезло оказаться здесь, в Нью-Йорке, в городе, в котором я превратился из провинциального паренька с банкой пива в руке, потертыми джинсами и припрятанным косяком в прикроватной тумбочке в мужчину в темно-синей полицейской форме, непоколебимого в своих решениях и верного долгу чести.

      Это был мой период перевоплощения. Период, когда я оставил за своими плечами плакаты Боба Марли, разноцветные фенечки и воспоминания об удушливом наркотическом дыме. Это был период, когда паренек в пропахшей потом белой майке и грязными от машинного масла пальцами помахал мне на прощание, улыбнувшись с какой-то грустью в глазах. Это был период, когда я, наконец, стал отвечать за свои поступки и верить в то, что я достоин чего-то большего.

      Это было время, когда под звуки голоса Майкла Джексона, я набрался мужества и поцеловал девушку, чей образ, ласкаемый заходящими лучами солнца, до сих пор стоит у меня в голове.

      Это было время моего перевоплощения.

I wanna spend time till it ends

Я хочу провести с тобой всю жизнь,

I wanna fall with you again

Я хочу влюбиться в тебя заново,

Like we did when we first met

Как тогда, когда мы впервые встретились…

«Дым». Tory Amos. I can't see New York.

Я не могу сказать, в какой момент понял, что чувствовал к Люси больше, чем просто дружескую привязанность. Это не произошло по щелчку пальцев, и меня не озарила мысль в один день. Я шел к этому в течение трех лет, медленно, шаг за шагом осознавая, что больше не мог жить без традиционного утреннего: «Привет, Нацу», без того, чтобы не вламываться к ней в квартиру и не опустошать холодильник, получая после за это нагоняи. Я осознавал, что присутствие в моей жизни девушки, окутанной ароматом гардений, стало необходимым мне, как воздух.

Когда я это понял, у меня не было сомнений в том, что я должен был сделать. И, притягивая Люси к себе, ровно за секунду до того, как накрыть ее губы поцелуем, в моей голове пролетели слова, сказанные девушкой в широкополой шляпе когда-то давно, еще в Лос-Анджелесе:

«Для этого мы ведь и живем, чтобы совершать безрассудные поступки, не так ли?».

Тогда я подумал, что влюбленные совершают безрассудство практически каждую секунду. И эти безрассудства – самое лучшее, что может произойти с человеком.

Знаете, несмотря на то, что я не колебался в том, чтобы сделать первый шаг, я совершенно не был уверен в том, что Люси испытывала ко мне похожие чувства. Я сделал этот шаг без раздумий. Я не копался в себе и в мыслях о том, что мои чувства могли разрушить нашу дружбу, потому что мне казалось это чертовски глупым. Какая дружба возможна между людьми, один из которых не может находиться рядом с другим без мыслей о том, чтобы быть ближе. Я был готов к тому, что она меня оттолкнет и скажет: «Нацу, прости, но я не могу». Я знал, что Люси не накричит и не прогонит. Но также я знал, что не стал бы счастлив, если бы она ответила на мои чувства лишь из страха разрушить нашу дружбу.

Но именно тогда, в 1983-м году, под звуки голоса Майкла Джексона, она уничтожила все мои сомнения, мягко ответив на поцелуй. Я помню ее тепло, нежные прикосновения ладоней к моим щекам и то, как она перебирала пальцами волосы на затылке. Я помню, как затаил дыхание, пытаясь поверить, что это реальность. Тот момент с громким стуком готового вырвать наружу сердца, с вспотевшими ладонями и губами, на которых остался вкус шоколадного чизкейка, стал моим третьим моментом Х.

Жизнь – странная штука. Она скоротечна, пролетает перед глазами словно миг, и сейчас, сидя у себя в кабинете, мне кажется, что если я сейчас закрою глаза и открою вновь, то окажется, будто все это было сном, а я до сих пор живу в маленьком коттеджном поселке, и разбудил меня громкий крик матери о том, что мы с Зерефом опоздаем в школу.

Люси – важный человек в этой истории. Самый важный. Именно она поддерживала меня во время обучения в академии, именно она вселяла в меня уверенность тогда, когда я готов был все бросить. Именно она своими теплыми объятьями и уверенным шепотом заставляла меня вставать и преодолевать все вставшие передо мной препятствия. И именно Люси в один прекрасный день крепко обхватила меня за руку и привезла в Портленд.

На тот момент я не видел родителей десять лет, и ровно пять лет как я перестал писать им письма, и только таящийся в моей душе стыд за свой побег, за ошибки, которые я совершил, за то, что причинил им столько боли, сдерживал меня все эти годы от того, чтобы приехать в город моего детства, войти в знакомую калитку и постучать в родную дверь. Как оказалось, мне не хватало мужества Люси, решительного, непоколебимого, чтобы, наконец, неуверенный стук раздался в доме с кустами гардений, в которых когда-то, еще будучи ребенком, я прятался от отца.

Люси была тем человеком, который помог мне переступить через все мои страхи. Через страх поражения, осуждения и, самый главный страх, – потери своей семьи навсегда. Я помню слезы мамы на моей рубашке. Я помню молчаливое рукопожатие отца. Я помню, как через неделю в мою маленькую нью-йоркскую квартиру ворвался Зереф, который вместо приветствия одарил меня синяком под правым глазом, а потом – объятьями до хруста костей. Я помню, как не мог остановить слезы в теплых руках матери, отца, а затем и Зерефа. Казалось, будто все это время я копил в груди день за днем вину перед ними, и только встретив их вновь, смог от нее освободиться. Все не было так легко. Я заслуживал прощения каждую секунду, я вновь завоевывал их доверие и делал все, чтобы они мною гордились.

В 1985 году я окончил полицейскую академию и в этом же году поступил на службу в нью-йоркский департамент на должность рядового сержанта. В том же году мы с Люси начали жить вместе. А через два года Люси Хартфилия стала Люси Драгнил.

Мир менялся. Менялась эпоха, менялись президенты, музыка и кинематограф, менялись и мы. Ничего не бывает идеальным, в том числе и человеческие отношения.

В нашей с Люси истории были и взлеты, и падения. Были скандалы и беспричинные обиды, были моменты, когда в моей голове появлялись мысли: «А стоит ли оно того?», но всегда я давал себе один и тот же неизменный ответ. Стоит!

И я боролся. Мы боролись. Мы находили компромиссы, мы уступали и делали все, чтобы другой был счастлив. Мы любили друг друга настолько сильно, настолько всепоглощающе, что даже вскользь промелькнувшая мысль о том, что мы могли быть не вместе, причиняла боль.

Но окончательное осознание того, что, не смотря ни на что, я никогда не отпущу от себя эту женщину, наступило в мои сорок три года, и мне придется перескочить немного вперед, чтобы попытаться объяснить вам это. Мысли в моей голове скачут настолько быстро и сумбурно, настолько непредсказуемо…

Но те события будут навсегда стоять у меня перед глазами так, будто это произошло вчера.

В сорок три я уже дослужился до детектива-оперативника, и в моем послужном списке были сотни посаженных за решетку преступников. В сорок три мы с Люси жили на Манхэттене, рядом с моим департаментом, и у нас было двое замечательных детей. Люси писала романы и была признанным автором бестселлеров. На самом деле, в то время мы были счастливы. Крепкий, спокойный мир был установлен. Мы планировали отпуск, выбирали новые шторы в гостиную и спорили, кто должен был заехать после работы за кормом для Хэппи. Мы мыли посуду по вечерам и устраивали пятничные семейные ужины, мы смотрели по субботам мультики и рассказывали Лиззи написанные Люси специально для дочери сказки о прекрасной принцессе и смертоносном драконе. Мы любили своих детей, любили друг друга и верили в свое «долго и счастливо».

В тот день я и Люси должны были пойти в торговый центр за новыми чемоданами, солнцезащитными очками и хорошим путеводителем. Через неделю нас ждало первое путешествие по городам Европы, и Люси была по-настоящему возбуждена. Она смеялась, говоря об отпуске, говорила о том, что обязательно найдет вдохновение для нового романа, и не переставала перечислять длинный список достопримечательностей, которые мы должны были посетить.

Но как раз перед самым нашим выходом, мне поступил вызов. На одной из улиц был найден труп тридцатилетней женщины, и, не смотря на заслуженный выходной, мне пришлось ехать. Люси тогда только поцеловала меня в губы, прошептав: «Спасай мир, мой герой».

Я помню тот душный сентябрьский день. Я помню плотный поток людей, присущий Нью-Йорку. Я помню яркие рекламные вывески, помню Хибики и Локи, которые были на месте преступления и делали свою работу. Я помню, как думал, что хотел бы оказаться в этот момент в прохладе торгового центра вместе с женой, выбирать чемоданы и спорить по всяким мелочам.

И я помню его.

Взрыв.

Казалось, будто за одну секунду весь Нью-Йорк, этот огромный живой организм, погрузился в гробовую тишину. Я стоял и не мог пошевелиться. Я смотрел за дымом в Северной башне-близнеце, за этими огромными черными столпами дыма, которые, клубясь, поднимались вверх, и я не мог понять, что это происходит в реальности. Я смотрел и видел лишь дым. Я смотрел и видел лишь лицо Люси, которая в этот самый момент должна была быть там.

Тогда 11 сентября 2001-ого года* мне казалось, будто я умер. В этот самый миг, когда на моих глазах самолет врезался в Северную башню, Нью-Йорк погрузился в тишину, а я мог думать лишь о женщине, без которой не мог жить.

Я не знаю, сколько прошло времени. Мне казалось, будто вечность. В Нью-Йорке поднялась паника. Кто-то кричал и плакал, кто-то судорожно пытался дозвониться до своих близких и знакомых, а мой пейджер разрывался от сообщений. Я помню крепкую руку Локи, который потащил меня сквозь толпу в сторону машины. Мы должны были оказаться там, чтобы помочь пострадавшим, составить акты и прочую чепуху. Вся полиция, все спасатели и пожарные. Тогда все взгляды Нью-Йорка были направлены на башни-близнецы, в которых в ловушке огня и обвала были заточены десятки тысяч человек. Мы ехали по нагруженным улицам Нью-Йорка. Громкий звук сирен разрывал какофонию звуков, в которую погрузился город. И в этот самый момент, когда я судорожно набирал дрожащими руками номер Люси, раздался второй взрыв. Я видел, как самолет врезался в Южную башню, и этот образ до сих пор приходит мне во снах.

Тот день превратился для меня в одно сплошное пятно. Я звонил Люси и не мог дозвониться. Я думал о том, что не мог ее потерять. Я чувствовал в грудной клетке раскаленный нож, который раздирал меня изнутри, и не мог ничего сделать. Я стоял, смотрел за тем, как тушили пожар и спасали пострадавших. Я смотрел на обломки самолета, на камни и балки, на железные каркасы и не мог поверить, что все это не мой кошмар. Потому что лишь полчаса назад в моей голове самой большой проблемой было нежелание Джудо остаться на выходные с Лиззи, пока мы с Люси должны были быть в театре. А сейчас, спустя каких-то тридцать минут я стал свидетелем чудовищного теракта, сотен смертей и тысячи разрушенных жизней.

Именно тогда я по-настоящему понял, что для меня значила Люси. Я не просто любил ее. Я жил ради нее, я делал все только ради нее. Она стала моей мечтой и смыслом жизни. И, видя клубящийся в небе дым, в моей голове появилась эта чертовски пугающая мысль, что ее могут у меня отнять. Женщину, которая была для меня всем.

Это был 2001-ый год. Год, в который две башни-близнеца были стерты с лица Земли. Год, в который погибли тысячи человек. Год, в который я готов был поверить в Бога, лишь бы он спас из лап этого дыма одного единственного человека. И как бы ужасающе это ни звучало, если бы пришлось отдать хоть весь Нью-Йорк только ради того, чтобы вновь увидеть ее улыбку, я бы сделал это без раздумий.

В тот день я плакал второй раз в своей жизни, когда пропахшая копотью и гарью женщина обвила меня своими крепкими объятьями. Это было девять тридцать утра. Я обнимал свою жену, еще не зная, что через полчаса Северная башня рухнет, а за ней, через час последует и Южная, и только Богу известно, что бы произошло, если бы ее не успели спасти. Но тогда, в девять тридцать утра, я стоял под рушащимися башнями-близнецами и обнимал Люси, чувствуя, как горячие слезы жгли глаза.

Это был 2001-ый год. Год, в который две башни-близнеца навсегда исчезли с лица Земли. Год, в который погибло более трех тысяч человек. Год, в который я чуть не потерял Люси.

But I can’t see New York

Но я не вижу Нью-Йорк,

as I’m circling down

ибо я кругами падаю вниз,

through white cloud

рассекая белые облака

Примечание к части * 11 сентября 2001 год – серия из четырех террористических актов на территории США. Были захвачены четыре пассажирских самолета, два из которых врезались в Всемирный торговый центр в Нью-Йорке (также известные как башни-близнецы). Никто из находящихся в самолете не выжил. По официальным данным в башнях погибло примерно 2750 человек (не считая людей, которые погибли при попытке спасти людей, а также тех, кто находился в соседних зданиях при обвале).

** Tory Amos – I can't see New York – песня была написана после событий, произошедших 11-ого сентября.