Текст книги "Возвышение ученицы мага (СИ)"

Автор книги: Конъюнктурщик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Стало видно лицо мага, широкое, с тонкими губами, серые глазки из-под больших надбровных дуг выражали эмоции очень ограниченно.

– Вы сказали мне договориться, и я договорилась, – произнесла Гликерия, стараясь скрыть ощущение достоинства в этих словах.

Она испытывала смешанные эмоции, рассчитывая одновременно на понимание и вместе с тем зная, что сомнительно ожидать этого от начальника в таких вопросах, где требовался выгодный результат.

– Если потребует, то останешься у Тонга на время его похода, – буркнул Леандр и откинулся назад.

На сегодня Гликерии была свободна.

Решение было не идеальным, но Гликерия знала, что добилась успеха, пусть и такого, какой не был по нраву её господину. Но какое это имело для неё значение… Гликерии всегда важнее было знать, что она все сделала правильно. Леандр не раз замечал такое поведение у неё и говорил, что это весьма по-женски, но в общем он ценил Гликерию, как самого лучшего своего подручного для подобных дел.

На какое-то время она стала свободна, до следующего распоряжения. Организация никогда не спит. И вскоре ей вновь придется выполнять очередное поручение, добывая своими хрупкими руками все больше незримого, но очень тяжелого могущества для своего господина.

В трибе ремесленников жила мать Гликерии, и она была рада увидеть её после месяца разлуки. Их квартира располагалась в одной из многих башен, где жили граждане умеренного достатка. Эти башни были из кирпича теплых тонов, располагались на границе с трибой магов и таили семейный уют внутри. Гликерия окунулась в этот уют, как в теплую ванну, которую она позже обязательно примет. Но сейчас она главным образом ощущала свежесть возвращения. В гостиной её встретила мать и младший брат, которому стукнуло шесть, пока Гликерия была в поездке.

Выбежав к ней, он тут же закричал и потребовал объятий. Гликерия бросила на пол сумку и опустилась на колени, чтобы обнять брата.

– Глерия! Глерия! – так он её сокращенно называл.

Объятия дают ощущения мягко изъятые из всей остальной реальности. Люди знают, что внутри у них небольшой мир, и такие же небольшие миры есть внутри всех других людей, и никакое другое прикосновение к каким-либо поверхностям и предметам, будь то камень или даже шерсть живого существа, не давали того, что приносили объятия именно человека, прикосновение к границе другого небольшого мира.

– Ох, тебя так долго не было, – заговорила мать.

– Я была в Эр. Прямо очень далеко отсюда.

– Надо же, как долго.

– И я привезла ткани с юга!

И Гликерия достала из походной сумки сверток, который тут же развернула, демонстрирую шелк тончайшей работы. Возникший тогда же милый блеск в глазах матери был не лишен толики гордости.

– А мне! Мне? Мне. Мне, – затараторил брат.

И тогда она достала ему из сумки маленький волчок, покрытый серебром, довольно дорогая игрушка, с привкусом континентальной задумчивости.

Этого малого Гликерия любила самого, как игрушку, которой только предстояло стать человеком, и ей иной раз сложно было сказать, сколько действительного родства она видела в этих маленьких чертах, смягченных невинной мимолетной капризностью, которая спустя минуту сменится ничем, потом увлеченностью, потом снова ничем.

А когда радость воссоединения с близкими чуть остыла, взгляд девушки прошелся неминуемо по родной обстановке. И она ощутила, сколь они бедны, несмотря на все её усилия. Деревянные и каменные поверхности, немногая простая мебель, никаких ковров или металлической утвари. Конечно, здесь в Мерхоне, они были несомненно более богаты, чем обычные жители континентальных городов, но Гликерию интересовало достоинство по человеческим меркам.

"Куда в следующий раз… куда… Континент, снова континент," – лениво проплывали мысли.

По вечернему ветру платформы, огибая самую северную вершину горной цепи, летели к цели. Держась ближе к поверхности, маги легиона, плавно и с чувством своих способностей, вели транспорты к месту высадки, минуя льды и снега, высокогорные леса.

Каменные овальные плиты, испещренные голубыми кристаллическими линиями по днищу, с большими кристаллическими кубами позади. На четырех таких платформах летел отряд. Всего лишь один отряд. От шестидесяти человек зависела победа в этой войне.

Спрыгивали на склон легионеры, в шлемах с открытыми лицами, пластинчатых панцирях, с ромбовидными щитами и копьями с кристаллическими наконечниками, которые были временно обвязаны тряпками, чтобы скрыть голубоватое свечение.

Рассыпавшись по склону, люди оглядывали долину, покрытую лесом до самой гоблинской столицы и дальше, лес этот тянулся по всему западному побережью континента, огибал его и покрывал собой южное побережье. И мерхонцы видели, что многими уютными огоньками был посыпан лесной массив вдалеке.

Это был Бингор.

Без ненависти и злобы, но военная удаль блеснула искрой в сотне с лишним очей, отразивших ландшафт. И отряд двинулся. Несколькими цепочками они шли меж горных стволов. Только звезды мелькали в щелях хвойных крон. Молчал лес. Враг ничего не знал.

Полтора десятка миль без единого слова. Лагерь они не разбивали, не спали, не ели, только шли. Шли час, шли два, три, пять и наконец, после семи часов беспрерывной ходьбы по корням и камням, вымотанные и все также заряженные, легионеры притаились у края большого оврага, с которого открывался вид на отчищенный от деревьев склон низины, идущий вплоть до высоких деревянных стен города. Даже слишком высоких, возможно, сотню шагов в высоту. Эти стены были укреплены массивными опорами, на них висели, словно ульи, пристройки, соединенные перегородками, лестницами и крытыми коридорами, словно кварталы, они облепили колоссальную фортификацию.

Командиром отряда был рыжий усатый вояка, начинающий стареть. Он оставался на этой невысокой должности очень долго, и все это время он исправно служил легиону.

– Мы проникнем в город, спрятавшись в караване, – объявил он с чопорным весельем в голосе.

Отряд двинулся дальше вдоль края оврага, пока не нашли лесную тропу, по ней вышли на караван. Это был большой поезд из множества повозок, запряженных местными черными верблюдами, довольно крупными относительно человека. Гоблины вели его.

Эти твари вблизи были меньше человека почти в двое, но были при этом очень плотными и резкими, была у них коричневая кожа, вытянутые как собачья морда лица, но сравнение с собакой этих существ в глазах человека оскорбляло бы собаку.

И тем не менее, когда торговцы этой расы вступали в диалог, то их речь преодолевала все межвидовые трудности, слушать их было приятно. Йенс не понимал, что они говорили, так как не владел их языком, но только слышал, как они щелкали и жужжали, ведя какую-то беседу с командиром отряда, который с трудом и расстановкой выговаривал гоблинские слова.

– Внутрь! Обставьте себя ящиками и не высовывайтесь, пока я не дам команду!

Легионеры полезли внутрь под тенты, чтобы притаиться среди ящиков и бочек с разными товарами. Чем-то там воняло, должно быть гоблинскими деликатесами. Ночная свежесть быстро сменилась душной чернотой.

Караван двинулся. Легионеры ощущали тряску. Тонкости проникновения в город остались для них скрыты, они не видели, как открывались ворота у основания стены, как блуждал караван по ночным улицам Бингора. Слишком огромный, этот город никогда не спал, в нем всегда велась торговля, смена времени определяла лишь то, насколько много шума в глубине его центральных кварталов. На краю этой злачной территории возвышался ствол колоссального древа, у которого однажды спилили верхушку и все ветви, а внутри выдолбили переходы и лестницы, создав башню.

У подножия этой башни и прозвучал вновь голос командира:

– Подъем!

Снова свежесть ночи, но вперемешку с обилием других запахов, какого-то дерьма и пряностей, кто-то ночью готовил, кто-то вываливал помои. Здесь на корнях, друг на друге, стояли и висели лачуги, сделанные по-видимому из глины и веток, маленькие окна, как дыры, сено на крышах, лестницы, мостики, веревки, горшки сушились на торчащих бревнах перекрытий.

Какие-то гоблины увидели легионеров и убежали. Все это не было важным, их рано или поздно обнаружили бы, слишком много воинов проникло за городскую стену.

Башня также была обвешена пристройками. На них и стали карабкаться легионеры. Лестницы шатались, доски скрипели, ветер обдувал. Они двигались по узкому пространству, где-то карабкались по стволу, вбивая клинья, протягивая веревку, где-то перебирались по переходам.

Здесь было пусто. Но через время появились гоблины, их было сразу много, и они были везде. В легионеров полетели дротики, стрелы, камни, ножи, копья, все что, можно было метать. Легионеры прикрывались своими щитами, а затем сдернули тряпки с кристаллов и испустили лучи во все стороны, поджигая гоблинов живьем, те вспыхивали как свечки и падали в стороны.

Магические лучи не просто прожигали живую плоть, но иногда заставляли её воспламеняться, если выпущенные из кристаллов заряды были достаточно сильными, но такие кристаллы могли создавать и заряжать только маги Мерхона.

Уничтожая все и вся, легионеры продвигались дальше. Гоблины разбегались по поверхности древа, ловка снуя по веревкам и перекладинам, а легионеры медленно, но упорно, поднимались на одну постройку, потом на следующую.

И где-то постройки все же загорелись от копейных выстрелов. Внизу разбушевался пожар.

Легионеры создали в этом узком и вертикальном пространстве свой собственный ад, который также, как и они, карабкался медленно вверх, чтобы пожрать все.

Отряд нес потери. Кто-то из легионеров падал со стрелой в глазу, кто-то оступался и летел вниз. Должно быть те, кто задерживал гоблинские подкрепления у подножия башни, уже были разорваны на куски, и Йенсу повезло, что он был вместе с теми, кто штурмовал древо.

Гоблины стали выбрасывать лестницы наверху, разрезать веревки, поджигать строения сверху. Они делали все, что только могли, чтобы не дать легионерам подняться, но их также становилось все меньше, а подкрепления снизу не могли подойти. И легионеры висели на этом древе вместе с гоблинами, почти вцепившись друг в друга. Озверев, гоблины запрыгивали к легионерам, кидались на них, хватали за щиты, пытались достать своими топорами и копьями, но их насаживали на кристаллы и сбрасывали вниз уже мертвые коричневые тушки.

Хриплое гавканье гоблинов заполнило уши вместе с треском огня и плавным гудением испускаемых лучей. Где-то посреди всего это потерялся Йенс, смешавшись с взметающимся ввысь адом. Битва была упорядоченным хаосом, но этот оторванный отряд буянил даже относительно того, что звалось сражением, ведь они воевали не на запад или на восток, но натиск их был направлен прямо вверх. И все стало настолько плохо, что нервный смех захватил отряд, раскаты неудержимого ржания прокатывались по всему отряду, и никогда и нигде они так не смеялись, как на поверхности этой гигантской сосны, видавшей ещё сотворение этого мира, этой паршивой планеты.

Командир отряда, который был уже мертв, наверное, целился прямо в небо, выбирая направление для удара. Он успел сказать командирам звеньев, что наверху башни находится кристалл, и только он мог помешать воздушной атаке на город. И этот кристалл должен быть захвачен.

И ничего больше не оставалось, как ломануться вверх. В момент полного отчаяния, когда остатки гоблинов в очередной раз отхлынули, Йенс остался с последними двадцатью людьми, и он был единственным командиром звена, власть мгновенно легла на него, словно смерть накрыла его одеялом перед грядущим вечным сном, которым он заснуть не собирался.

Лица легионеров были полные весёлого отчаяния. Ветер стих и тогда поднялся дым. Послышался кашель, снова прокатился смех, но уже гораздо более печальный. Посмотрев вверх, Йенс увидел, что вершина близко, и тогда он закричал об этом остальным сквозь шум подступающего к горлу апокалипсиса:

– Вершина близко! Захватим её и вернемся героями! Либо мы, либо Бингор!

Этих простых фраз легионерам хватило, чтобы вспомнить о том, что они пришли не только за смертью, но и за триумфом, а мертвые товарищи в загробном мире едва ли простят им поражение.

И они полезли тогда, цепляясь за неровности коры, потому что ни веревок, ни лестниц, ничего не осталось под рукой, кроме этих самых рук, пока часть лезла, другая часть стреляла лучами по краю вершины, чтобы последние гоблины не могли высунуться. И так остатки отряда совершили последний рывок.

Лишь взглянув из-за края, Йенс сразу же пригнулся вниз. И тогда-то с вершины над ними пронесся огромный белый поток энергии, гудение, казалось, разлетелось на многие мили, словно звон колоколов со всего ада собрался в один короткий звук от этого выстрела. Действительно гоблинские шаманы создали страшную вещь.

Но ничего не оставалось, кроме как ринуться вперёд. Когда огромный луч вылетел где-то с другой стороны, Йенс запрыгнул наверх и оказался первым на этой просторной ровной площадке сруба. Он увидел, как возле огромного неровного зелёного кристалла плясали последние гоблины, а среди них и шаман в огромной злобной маске с перьями.

И Йенс метнул в него копьё, и шамана разорвало на куски от попадания, вспыхнул лишь пучок голубоватой молнии. Гоблины были в смятении. Поднялись и другие легионеры. Единым ударом они оттеснили гоблинов к краю и просто скинули их всех вниз.

Так отряд завладел башней.

– Сбросим вниз эту штуку! – закричал Йенс.

Легионеры копьями разнесли основание кристалла, который был посажен в углубление в срубе, и все вместе навалились на него, поставив между собой и поверхностью кристалла щиты, чтобы толкнуть, а потом ещё раз, двигая его к краю, и ещё раз, и тогда он полетел вниз. А они смотрели, как он долго летел, и как взорвался синей вспышкой, испепелив целый квартал гоблинских трущоб.

Взрыв потряс основание башни, которая слегка накренилась, и легионеры вцепились за край сруба. Но ликование захлестнуло их всех.

Несмотря на то, что башня горела, и пожар подступался, они ликовали. Спустя считанные минуты над лесом, окружавшим город появились каменные платформы, а легионеры быстро приметили синие огни их кристаллов над кронами. Несколько из них подлетел аккурат к срубу гигантского древа, чтобы забрать выживших воинов.

И с края одной из них сам Дитрих, сын Эммериха, протянул Йенсу руку, чтобы помочь забраться на борт, после чего платформы отлетели назад.

А Йенс и его соратники смотрели, как другие платформы обрушили сверху на город свои тяжелые магические лучи, и пожар тогда вспыхнул по всему городу.

Так Бингору пришел конец. Так пало самое воинственное на всем западе царство гоблинов.

Глава вторая. Кофе и триумф

Дом переливался бордовыми бурями. Усыпляющей Сепией заволакивало полдень. В ней, словно из-под пера на старый папирус, выходили легионеры, сходившие с платформ на воздушную улицу, идущую от главной башни трибы ремесленников к трибе легатов.

Процессию встречало множество людей, пестро одетых, надевали лучшее, чтобы показать себя в такой праздник, бросали ветки под ноги.

Легионеры узкой колонной, по двое, шли в свои казармы, где ждал роскошный пир, устроенный по приказу легата легиона. Пир этот выходил за пределы казарм и продолжался на улицах города. Рабам раздавали хлеб, сыр, вино, а гражданам ещё и деньги, в честь победы Мерхона над Бингором.

– А почему гоблины свой город Бингором называют? – спросил Тобиас.

Матиас отвечал:

– Не называют. На их языке там вообще какие-то непонятные щёлканья. Бингором город нарекли мерхонцы для удобства.

Они сидели в кофейне после трудного дня, что располагалась в закоулках трибы ремесленников. Наслаждались более интеллигентным отдыхом после более примитивной работы, им точно казалось, что труд их был менее умен, чем они заслуживали, но оба были согласны с тем, что путь горожанина должен начинаться именно так.

Тобиас был из рабов. По нему можно было и не подумать, что он подневольный, чистая туника, обувь из мягкой кожи, опрятный вид, доброе располагающее лицо. Душевность Тобиаса сочеталась с возрастом, на который он выглядел, и до которого ему было ещё с десяток лет. На самом деле, они с Матиасом были ровесники.

В отличии от прочих заведений, кофейня была очень прогрессивной и не делала различий в обслуживании представителей разных сословий. Кофе готовили и приносили за столики вольноотпущенные, но все они работали на своего бывшего господина, путешественника, первым ставшего завозить кофе из города Эр.

Сделав ещё один глоток, Матиас спросил:

– Как тебе твоя новая должность?

– Весьма хорошо. Больше ответственности, больше умственного труда, да и в целом сильно интереснее.

– Лучше, чем разгружать платформы в трибе торговцев? – ухмыльнулся Матиас.

– Да. Но мне не нравится это пренебрежение, с которым ты вспоминаешь эту мою должность.

– А что в ней было хорошего?

– Мало чего, но… Все же, не надо так относиться к этому. Всякий труд делает человека лучше. – И тише добавил, – Ты же знаешь, за что мы боремся.

– За свободу мы боремся, – шепнул в ответ Матиас, – но не за тупость.

– Перестань, – сказал Тобиас хмуро и сделал большой глоток уже остывшего напитка.

Подошла служанка.

– Ещё что-нибудь желаете?

– Нет, пожалуй это все, – Матиас достал пару квинариев и передал ей, – сдачи не нужно.

Служанка с улыбкой поклонилась и ушла.

– Барин! – усмехнулся Тобиас.

– С барышей то можно, – в улыбке Матиаса сверкнуло искреннее самодовольство.

– Скажи мне вот что, помнится мне, ты был более сдержанным до того, как открыл свою мастерскую.

– Тогда я просто трудился. Честно трудился, ты меня знаешь, я не обманывал людей. А труд смиряет. Я был прост и остаюсь прост, быть может этим и подкупал людей на рынке.

– Да нет, Матиас, ты всего лишь плохой торговец.

– А… – отмахнулся Матиас, – люди уже говорили мне это. И что с ними теперь? А у меня свое предприятие.

– Да, ничего с этими людьми не случилось, – будто отвлеченно произнес Тобиас, – Но, я не упрекаю тебя, ни в коем случае, ты не подумай, Матиас. Ведь меня что волнует. Тебя, торговля, часом не попортила?

– Нет, – Матиас выдохнул.

– Я все ещё вижу в тебе те черты, что мне нравились прежде. Но… боюсь, вот, честно тебе признаюсь, Матиас, боюсь, что ты станешь… Ну…

– Грубым торгашом?

– Да, Матиас. Вот я боюсь.

– Но но, не разводи драму, друже.

– Я не развожу. Знаю одно, чтобы не случилось. Нас связывает пусть и нить, но крепка она.

– Шелковая синяя нить.

– Может быть, может быть.

Восторг толпы пестрым бутонами цвел перед глазами, сыпались лепестки. Народ любил победу, любил славу родного города, но больше всего любил сокровища, что текли в Мерхон от военных побед.

Среди развалин Бингора откопали множество трофеев. Много меди и серебра. Утварь, кривые поделки нерадивых детенышей местной флоры, их слитки и монеты, все плавилось, все возвращалось в металл, а потом оборачивалось тысячами правильных мерхонских монет, круглых, ровных, с изображением магического кристалла и лучей его сияния.

Каждый бедняк, держа в руках такой медяк, видел корень величия, и все жители помнили о превосходстве Мерхона, лишь поглядев на такую монету. Деньги эти были в ходу теперь в Хоне, Ро, Эр, во всех гоблинских царствах, мерхонские деньги, мерхонский образ, на всем континенте.

Но это не волновало Гликерию, которая стояла в толпе, наблюдая, как первый полк шагает прогулочным шагом, как легионеры улыбаются, как падают цветы. И среди воинов показался Йенс.

"Он идет…" – подумала Гликерия с такой обреченной, но знающей, счастливой улыбкой.

Все было так мимолетно и тупо в тот день.

Она подбежала к нему. И они обнялись, как друзья, которые действительно рады видеть друг друга.

Йенс был опьянен успехом. Он мог бы быть образом всего самого лучшего, что было в Мерхоне, словно он был выбит из ментального фундамента города в небесах, стремление было запечатлено в чертах лица.

А Гликерия просто была рада его видеть, искренне наслаждалась тем, что была рядом. И она хотела об этом сказать. Но превратила бурный ручей своих эмоций в мерную реку, которая тем не менее выходила из берега. И брызги эмоций вылились в слова:

– Йенс, нам нужно что-то большее… между нами, Йенс!

– Что?

– Ты классный! – ей так не хотелось говорить громче толпы, но хотелось быть услышанной, – ты нравишься мне, Йенс.

– Замечательно, Гликерия.

– Йенс! – она попыталась.

Но этот легионер ничего не замечал, всего лишь наслаждаясь триумфом первого полка легиона, что ещё не так давно провел блистательную операцию, стерев с лица континента ещё один враждебный город.

– Ты хороша сегодня, Гликерия, – по-доброму усмехнулся Йенс.

Его доброта была снисхождением счастливого человека, так победа переполняла его в тот момент.

– Спасибо, Йенс, – Гликерия пробовала улыбнуться.

Никто не увидит в тот день, как сильно она будет разочарована. Они никому не покажет.

Вот уже неделю в пути находилось воинство Нарума.

Тонг Нарума вел своих воинов по тропам, известным ему со времен похода его отца, Тоцуо Нарума, который истреблял гоблинов на севере от владений города Эр. Двадцать лет тому назад, гоблины совершали набеги на поселения островитян, и Тоцуо Нарума положил этому конец. Со своим воинством он прошелся огнем и мечом по всему восточному побережью континента. Тонг в тех похода, ещё будучи совсем юным уже сражался с отцом плечом к плечу и даже однажды прикрыл его щитом от коварной гоблинской стрелы.

Теперь Тонг сам возглавлял воинов в пластинчатых доспехах и демонических масках, вооруженных саблями с кристаллическим напылением, какое делают только искуснейшие из мерхонских магов. Теперь мечники шли, быть может, этими мечами рубить легионеров, вооруженных копьями, изготовленными все теми же магами. Таковы были причуды всеобщей континентальной торговли.

Тонг думал об этом, считая что мир един несмотря на появления чужаков на орбите планеты, что скоро тоже вплетутся в местность, станут частью мира, как бы ни сопротивлялись этому. В том числе поэтому Тонг весьма спокойно воспринял предложение от Леандра о заключении союза. Тонг давно думал о том, как связать себя и свой род с Мерхоном, ведь и без убеждений Гликерии знал, что именно этот город является столицей. Не город Эр с его напыщенными фехтовальщиками и бездарными жрецами, делающими вид что познали суть вещей, воины, которые соревнуются во владении мечом, вместо изучения военного дела, ученые мужи, пишущие бессмысленные трактаты о полноте пустоты и пустоте полноты. Бывавшего в Мерхоне по молодости Тонга, влюбившегося в человеческий образ жизни, от пафоса города Эр уже тошнило.

Этому островитянину, взгляд которого вечно был усталым, а нижняя губа выпячена в презрительном раздумье, больно было видеть, что власть в Эр все ещё находилась в руках соплеменников, не желавших смириться с ходом времени. Было бы большой честью вступить в борьбу со временем, сцепиться в схватке за то, чтобы пронести вечные принципы, как факел через тьму. Но кто из нынешних великих родов Эр способен на это… никто. Они лишь любуются природой.

И природа Острова была величественной. Ей можно было наслаждаться. Она обволакивала своей загадочностью. Бесконечные горные леса, в которых бродят белёсые облака, окрашивающиеся в сепию с наступлением полуденных сумерек. Должно быть люди не замечали ничего особенного в этих рощах. Но островитяне могли вглядываться в простые вещи бесконечно, углубляясь в них, они слышали воздух, они чувствовали пение птиц, видели свет. Островитяне ценили красоту в самом существовании, им не нужно было пёстрых красок, ярких цветов, они доставали удовольствия из созерцания рыжеватых стволов древних сосен и глубокой зелени хвойных крон.

Люди, долго бродившие в этих местах, путешественники или разведчики, вроде Гликерии, со временем тоже обретали способность созерцать эстетику хвойных колоннад, утопающих в белом тумане. Общение с такими людьми дало Тонгу надежду на взаимное проникновение культур Мерхона и континента. Как и другие мечники Нарума, Тонг сам был изощренным в своем искусстве воином. И он считал, что живет не ради войны, подобно напыщенным фехтовальщикам города Эр, а ради мира, как и положено настоящему воителю.

Глядя на своих мечников, на бордовые полоски их брони, в их черные глаза, скрывающие глубокий смысл воинского пути, созерцая ту фундаментальную решимость, которой они были объяты, Тонг укреплялся в мысли, что ему хватит сил и знаний. Он полагался на свое воинство. Не на владение мечом или ярость островитян, но на спокойствие своих мечников, воителей Нарума. Они ценны были не тем, что хорошо владели изогнутым островным клинком, а тем что готовы были идти туда, куда нужно и сражаться там, где нужно, отступать и наступать по приказу и без колебания.

Сейчас они шли по узкой тропе, проложенной по довольно крутому склону. Воинство держалось ближе к горным вершинам, избегало идти по равнине и показываться в открытых местах. Разведчики псиоников не должны были раньше времени обнаружить это предприятие.

Этому также способствовало озверение местных гоблинских племен, которые стали вылавливать людей и убивать их. Новость о разрушении Бингора пробудила гнев во всех гоблинах континента. Набеги на поля Мерхона участились, а потому легион не действовал на большом расстоянии от города и лишь посылал небольшие отряды для укрепления границ и подавления волнений среди подневольных гоблинов. И только дерзкая атака Нарума должна была вынудить легион выйти из города целиком.

Гоблины, ненавидевшие людей, пропускали островитян, зная, что те сражаются с Мерхоном. В этой ненависти островитяне и гоблины были едины.

В светлой низине близ берега, где птицы пели, сливаясь в неровный хор, Тонг встретился с вождем одного из племён.

– Ты хочешь пройти на север? – гоблины вполне легко осваивали чужую речь, гораздо быстрее и легче, чем островитяне или даже люди.

– Да. Мой путь лежит на север.

– Я сражался с Нарума. Много лет назад. Родителей моих порубили. Был Эр. Теперь Мерхон. Скоро Эр не будет, только Мерхон будет.

И тогда Тонг Нарума внимательнее пригляделся к сидящему перед ним гоблину, с которым разговаривал. На самом деле это был самый приятный гоблин из всех, которых он когда-либо видел. Одет он был в шкуры местных зверьков, и так бедно и просто, как все гоблины его племени, что были опытными охотниками. Большие черные глаза этого гоблина обросли веками с множеством складок, щеки его тоже свисали складками. Его морда если и походила на морду собаки, то это была вполне симпатичная собачонка, не лишенная мудрости, такая, какая хорошо бы относилась к детям. Но любого зверя можно довести до отчаяния, так говорил отец Тонга.

– Ты не хочешь меня пропускать?

– Если хочешь пройти на север, иди.

– Ты уверен в этом, гоблин? – в голосе Тонга послышалась нотка раздражения, но вождь не придал этому значения.

– Я не встану у тебя на пути, Нарума.

Гоблины знали свои силы и не всегда шли на врага открыто, часто они ударяли в спину тем, кто им не нравился, за это в Эр их презирали. Островитянин сел скрестив ноги, отложил в сторону меч. Речь его вернула себе ту задумчивую тягучесть, с которой он обычно обговаривал дела, требующие более обдуманного решения.

– Твое племя давно здесь живет?

– Мой отец тут охотился, его отец, и его отец. Мои дети сейчас охотятся, их дети будут.

– Ты боишься легиона? Вождь, Мерхон очень далеко отсюда.

– Плиты с камнями. Мерхон нигде не далеко. Придет. Очень быстро.

– Ты видел платформы? – и Тонг сделал изображающее полет движение ладонью.

– Был в рабстве. Много лет прошло. Видел плиты с камнями.

– Ты… наверное ещё молодой был, вождь.

– Да.

– Что ты хочешь за пропуск?

– Ничего не надо. Обойди. Там перевал, – и он показал рукой, не спуская глаз с Тонга.

– Мне нельзя там идти. Меня увидят враги. И тогда, они точно придут сюда, к тебе, к твоим детям, внукам… Уже больше не поохотишься.

– У Мерхона везде глаза.

– Да, вождь, везде глаза… Знаешь, я мог бы не только не вырезать все твое племя целиком… но даже дать тебе немного серебра.

Гоблин только промолчал в ответ. По его жабьим глазам невозможно было подумать, что он чувствует в этот момент, как бы Тонг не вглядывался в них.

И стало грустно Тонгу Нарума. Потому что не хотел он истреблять целое племя гоблинов посреди столь красивого хвойного леса. Не хотел марать меч на глазах у древесных духов, которых очень почитал за то великолепие, которое они хранили. Но кроме эстетических соображений, у Тонга было военное опасение, другие племена могли настроится против него.

Спустя какое-то время гоблин сам заговорил:

– Мерхон придет. Везде Мерхон будет. Будет это. Не будет ничего другого.

– И поэтому ты ждешь, когда мерхонцы и придут и учинят расправу? – Тонг усмехнулся.

– Мерхонцы не придут, если их не трогать. Мое племя не трогает.

Островитянин замолчал в раздумьях.

– Что я могу тебе дать, вождь? Ты хочешь серебро?

– Ничего, Нарума. Я хотел, чтобы ты не шел этими лесами. Но если хочешь, иди.

– Ты не просишь платы. Мне придется убить здесь всех, чтобы никто не напал на меня потом. Ты… не веришь мне? Не веришь, что я сделаю это?

– Я покажу тропу ближе к вершинам, – смиренно ответил гоблин.

Сощурив глаза, Тонг хмуро направил взгляд в никуда.

– Ты не только покажешь мне эту тропу. Ты пойдешь со мной и будешь идти, пока я не завершу свой поход и не вернусь в эти низины.

Подняв испуганное лицо, гоблин замотал головой.

– Серебро, серебро, Нарума!

– Нет, ты пойдешь со мной, – и Тонг засмеялся.

Деревянные ворота в стене были открыты. Матиас любил сидеть здесь, любуясь облаками, проходящими совсем близко под башнями, скрывая нижние этажи. Свешивая ноги с края, Матиас пил вино и думал о том, как сколотит ещё одну лодку для господина Кина.

Пахомий был занят только тем, что, вытачивал кристаллы и колдовал над ними, наполняя их энергией. Ограда из тонких деревянных стен теперь создавала для него отдельную комнату в мастерской, он называл её своим углом и просиживал там дни напролет, работая над механизмом. Матиас его не трогал.

Ему вообще сильно повезло с таким приятелем как Пахомий. Лучшего партнера не сыскать. Талантливый маг, благодаря искушенности которого торгашеское упорство Матиаса нашло наилучшее применение. Матиас торговал овощами на рынке, продавал разные безделушки, занимался торговлей навынос в жилых башня трибы ремесленников и даже в трибе легатов. Все это ему давно осточертело. Ему хотелось предлагать людям товар, который менял бы их жизнь, и теперь у него был такой. Матиас был уверен, что сейчас они просто балуются, но при смекалке таких магов, как Пахомий, кристаллы за считанные десятилетия изменят все хозяйствование и образ жизни человека. Кристаллы будут делать всю работу, магическая энергия заменит рабский труд, люди будут свободны и смогут посвятить себя искусствам…