Текст книги "Мальчик, который был кендером (СИ)"

Автор книги: Гантенбайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Иди, пацан, отсюда, – унылым голосом сказал бродяга. – Иди поиграй где-нибудь.

Тасс помотал головой.

– Иди, говорю. Не видишь, я выпить хочу?

– Ну так и пей! – ответил мальчик, выковыривая носком кроссовки камешек и подкидывая его вверх.

Бродяга потряс перед лицом Тасса «Дикой индейкой».

– Я при детях не пью, парень, – сказал бродяга. – Это неправильно.

– Почему?

Мужчина протяжно вздохнул и поставил бутылку на землю у своих ног. Он откусил добрую половину сандвича и принялся неспешно, как корова, жевать.

– Как тебя зовут? – спросил Тасс, присаживаясь рядом.

Из груди мужчины вырвалось нечто, напоминающее стон.

***

Его звали Вэл, он был хобо: мотался по стране в железнодорожных вагонах, в основном в товарняках. Ближе к зиме постепенно смещался на юго-запад и завершал цикл в Калифорнии. Когда кончались деньги, устраивался на сезонную работу. Если же какая-нибудь фермерская жена или домохозяйка заявляла, что платить ей нечем, Вэл соглашался поработать за санвич или миску горохового супа, никогда не пытался просочиться в дом, а смиренно ждал на заднем дворе, свесив по бокам тощего жилистого тела свои заскорузлые коричневые руки. Это обычно подкупало, и женщины часто давали ему в дорогу куриную ножку, завёрнутую в фольгу, или пару сваренных вкрутую яиц, или домашний пирог с ревенём. Иногда в ясные жаркие дни ему позволяли постирать и высушить свои вещи, и тогда Вэл на несколько часов располагался за домом: лежал на каком-нибудь продавленном старом рыдване в трусах-боксёрах и ветхой майке, неспешно курил, думал о своём да почёсывал за ухом старого беспородного пса – непременного обитателя подобных дворов, лежащих в стороне от современных городских центров, парков и стадионов для игры в бейсбол. Вэл любил собак, и собаки это чувствовали.

В хорошие дни Вэл старался выглядеть более-менее прилично: мылся раз в неделю, обычно в благотворительных центрах при баптистских или методистских церквях; брился каждые три дня опасной бритвой, которую вместе с помазком, мылом и чашкой держал в своём рюкзаке завёрнутой в чистую тряпицу; иногда даже чистил зубы; стирал бельё, когда подворачивался случай. Пахло от него хозяйственным мылом, залежавшейся в коробках, но чистой одеждой, часто – псиной.

Но бывало, что Вэл срывался. От таких дней в его памяти сохранялись лишь конец и начало. Сперва Вэл покупал несколько бутылок «Дикой индейки» и одну выпивал, не закусывая, прямо возле супермаркета или лавочки. Через несколько дней он обнаруживал себя там, где не собирался быть, – помятым, с изрядно отросшей щетиной и грязью под ногтями, часто с царапинами и кровоподтёками, в ореоле запахов мочи, перегара, рвоты и отчаяния. Голова раскалывалась, и каждый, даже тихий, звук будто вбивал в неё гвоздь. Тогда Вэл искал возможность отлежаться в каком-нибудь тихом уголке, затем похмелялся, неспешно размышляя, кто он такой, где находится и есть ли в жизни хоть малейший смысл. Крупинки смысла обычно отыскивались, и Вэл шёл на поиски церкви, в которой можно было бы получить бесплатный обед, помыться и выспаться на чистом белье – само собой разумеется предварительно послушав проповедь и поучаствовав в душеспасительных беседах.

На этот раз Вэл очнулся в медленно трясущемся товарном вагоне, на жидкой кучке соломы, в какой-то подозрительно пахнущей луже, бережно прижимая к груди непочатую бутылку «Дикой индейки». Вэл поднялся, широко расставив непослушные ноги, слегка отодвинул деревянную дверь вагона и понял, почему состав замедлил скорость. Поезд проходил неширокую пологую впадину, за которой начинался долгий подъём. Надо было прыгать, тем более что именно здесь шла граница одного из бесчисленных захолустных городков Новой Англии, а дальше тянулись фермерские угодья и пустыри, усеянные камнем. Вэл с поразительной ловкостью выскочил из дребезжащего товарняка, дошёл до леса на окраине, зарылся в кучу сухих кленовых листьев и провалился в сон, обнимая драгоценную бутылку.

Следующим, что зафиксировал мозг бродяги, было вторжение в кучу листьев чего-то упругого, крепкого, костлявого и прыгучего, в конце концов оказавшегося десятилеткой с блестящими от любопытства глазами, раскрасневшимися щеками и волосами, торчащими во все стороны. Вэл не любил и опасался мальчишек, но он также хорошо их знал. И он готов был поклясться, что этот доставала, родившийся с шилом в заднице, никуда не уйдёт, пока не получит ответа на все свои вопросы.

***

Наверное, Вэл рванул бы когти, как только любопытный пацан свалил бы домой ужинать, или смотреть телек, или гамать, или листать комиксы, или что они ещё там делают в своих отдельных комнатках на втором этаже с кроватью в виде гоночного автомобиля, постельным бельём с изображением супермена и постерами с человеком-пауком на стенах. Но планы Вэла столкнулись с двумя почти непреодолимыми препятствиями. Во-первых, пацан с дурацким именем Тасс (конечно, родителям теперь позволено называть своих отпрысков как заблагорассудится, и ни церковь, ни общество, ни Конституция им не помеха – Вэл встречал во время своих путешествий и юного Люцифера, и Чубаку, и Бигбанга, и Сингулярия), короче, этот Тасс, это шило в заднице, никуда не собирался уходить и не успокоился, пока не построил своему новому знакомому шалаш над ворохом кленовой листвы и не взял с него обещания быть на этом самом месте завтра утром, причём Вэлу пришлось поклясться собственной шкурой.

Во-вторых, и это было намного хуже доставучего мальчишки, Вэл почувствовал, как застарелый артрит скручивает коленки – сначала левую, потом правую. Не надо было всё-таки спать на голой земле, пусть и согретой ласковым октябрьским солнышком! По просьбе бродяги Тасс притащил с ближайшей помойки несколько картонных коробок, которые послужили отличным дополнением к шалашу и сухим листьям. Вэл развёл костерок и подогрел найденные маленьким пронырой на той же помойке две банки бобов с «chorizo», предварительно вскрыв их складным ножом и тщательно исследовав содержимое, не протухло ли оно. Пока они ели, используя нож и срезанные тут же веточки (мальчишка явно был голоден и наворачивал с большим аппетитом), Вэл пытался расспросить своего нового друга, но получал такие ответы, что никак не мог, особенно без доброго глотка «Дикой индейки», сообразить, откуда и почему это чудо свалилось ему на голову и собирается ли с неё когда-нибудь слезть.

– Послушай, пацан, тебя мамка не хватится?

– Меня Тасс зовут. Не-а, не хватится. Она давно сбежала.

– От тебя что ли?

– Нет, от Роса.

– Это ещё кто такой?

Тасс не ответил, но громко засопел, стараясь раздвоенной веточкой подцепить со дня банки кусок «chorizo», выглядевший как колбаска, увенчанная куском сала. Вэл зашёл с другой стороны.

– А ты дома поужинать не хочешь, Тасс?

– Не-а, дома еды пока нет.

– Как это – пока?

– Пока Кит домой не придёт.

– Кто это – Кит?

– Кит – моя сестра.

– Сеструха значит. Старшая?

– Угу.

– Вы вдвоём живёте?

– Ну да. Ещё папа есть, но его как бы нет.

– Что, тоже сбежал?

– Он сбежал от реальности, так Кит говорит.

Вэл в задумчивости громко поскрёб подбородок. До смерти тянуло выпить.

– Слушай, как тебя, Тасс, ты не хочешь сбегать домой посмотреть телек или за компьютером посидеть?

– Не-а, – протянул мальчишка, подкидывая в костёр ветки, отодранные от заваленного недавно лихим наездником на квадроцикле молодого клёна, – телека у нас нет.

Вэл закашлялся, пытаясь своими нелепыми ручищами отогнать едкий дым.

– А комп есть? Или вы совсем как амиши живёте?

– Комп есть, но Кит убьёт, если к нему подойти. Так и говорит «чтоб ты даже не дышал рядом». Она на нём свои романы пишет.

Беседа продолжалась в том же духе, пока не начали сгущаться сумерки и Тасс, хлопнув себя по лбу, не заявил, что теперь Кит точно его прикончит и поэтому ему срочно нужно бежать домой.

«Вали, парень, к своей сеструхе, надеюсь, она надерёт тебе задницу, так что ты сидеть не сможешь и завтра не припрёшься сюда», – почти умиротворённо думал Вэл, полулёжа у костерка на прогревшейся земле и смакуя «Дикую индейку».

***

Следующий день был воскресеньем, и на поляну по соседству с шалашом Вэла припёрлись ликующие святые.

Они спели «При реках Вавилонских» и «Мы на границе Ханаана», а затем углубились в изучение Книги пророка Иезекииля. Вэл этим утром благодушествовал и был расположен к религиозному общению. Так что, когда одна старушка с жаром рассуждала на тему странного поста древнего святого, Вэл, уже давно стоявший опершись на ствол могучего клёна вблизи поляны, счёл возможным встрять в беседу.

– Как же это было, всё пытаюсь понять, – не унималась женщина, – триста девяносто дней на одном боку, на одном месте, и не у себя дома, а на площади, и еду готовить на навозе. Как же ты выглядеть, да и пахнуть будешь? Вы можете мне сказать?

Поражённые верующие молчали, и тогда Вэл, подойдя ближе своей особой походкой, как бы ввинчиваясь при каждом шаге в землю, сказал:

– Я могу, мэм.

Ликующие святые отодвинулись, освобождая Вэлу место на бревне, а тот продолжал:

– Выглядел и пах пророк Иезекииль примерно как я, когда находит на меня помрачение, как тьма Египетская, выпиваю я пару-другую бутылок «Дикой индейки» и просыпаюсь через несколько дней на боку где-нибудь в Кентукки, в вонючей луже, с гадким вкусом во рту и отросшей щетиной, и всё тело чешется, кости болят, суставы ноют и колени не гнутся, во как.

Пожилые ученики воскресной школы сочувственно закивали, и вскоре, особенно когда выяснилось, что Вэл хорошо знает библейские тексты, его уже называли «брат» и убеждали не уезжать из городка, пока он не посетит всех желающих угостить его обедом и отдать старые вещи упокоившегося в мире супруга. Вэл ликовал: его ждала не просто благотворительная ночлежка при церкви с комплексным обедом и обязательным вечерним собранием, а домашняя еда у той самой дотошной старушки и маленькая комнатка, «которую я держу для гостей-пилигримов». После дней падения и «египетской тьмы» ничто не омрачало радость Вэла, если не учитывать тот досадный факт, что в середине проповеди, последовавшей за воскресной школой, на поляну ликующих святых явился Тасс, и он же бескорыстно взялся сопроводить своего друга Вэла в дом сестры Беки.

Возможно, в конце концов Вэлу удалось бы шугануть бесцеремонного мальчишку и навсегда оборвать эти ненужные никому узы, если бы череда событий не закрутилась так, что в один прекрасный момент, лёжа на больничной койке, бродяга не поймал себя на мысли, что рад видеть эту чумазую любопытную рожицу с раскрасневшимися щеками, оттопыренными ушами и растрёпанными длинными волосами.

События же сложились в такую цепочку: обед у сестры Беки, изумительная горячая ванна, провал в сон до утра с пропуском вечерних молитв, прекрасное, предвещающее только добро и удачу ясное утро, планы помочь сестре Беке наладить электрику в доме, резво, как в молодости, выскочить из постели, хрустя накрахмаленным бельём, навстречу всему хорошему, что приготовил новый день, и … а! о! у! уй же!

Жесточайший приступ артрита означал не только невозможность ходить и месяц в больнице. Он означал крушение планов по переезду на зиму в Калифорнию, так как отправляться надо было уже сейчас, до ноябрьских заморозков. Больница предполагала ежедневные посещения братьев и сестёр, и, хотя пироги с ревенём и булочки с корицей были превосходны, Вэл чувствовал, что его религиозный пыл пошёл на убыль и что ему хочется почитать что-нибудь нечестивое, хоть Стивена Кинга, или посмотреть по больничному телевизору «Шоу трёх идиотов». В общем, когда в палату просочился Тасс,

Вэл был ему искренне рад.

***

Забравшись поверх одеяла на больничную койку Вэла и время от времени надавливая на пострадавшие коленки, что исторгало из груди бродяги непроизвольный стон, Тасс в один из ранних осенних вечеров поведал своему новому другу, как любил так же гнездиться в постели старшего брата и слушать в сумерках истории о кендерах и кардамоновом семечке, ржущих чайках и домиках на деревьях. Вэл всякий раз сводил беседу к Кит: он очень быстро смекнул, что именно вокруг неё вращается жизнь этой странной семьи.

Когда мальчишка убегал домой есть свой нехитрый ужин, в состав которого никогда не входил вишнёвый пирог со взбитыми сливками, Вэл заглушал звук больничного телевизора и предавался размышлениям о гадстве человеческого бытия. К думам примешивались давно погребённые воспоминания, и однажды ночью, под пристальным надзором злого глаза Луны, бродяга осознал, что когда-то и у него была семья, и работа в захолустной больнице на окраине Свердловска, и уважение коллег, и благодарность больных, выражавшаяся по-топорному: неловким сованием в большие руки с тонкими пальцами хирурга шоколадки «Родные просторы» или сотена. И звали его тогда не Вэл, а Валерий Дмитриевич Фомин. Он вспомнил потрёпанную книжку под названием «Тошнота» и сказал себе, что вот так и следует называть его состояние, а есть и получше слово: блевотина. Он полетел, как перелётный журавль, на запад, в поисках места, где не надо ампутировать конечности замёрзшим на улице пьяным бомжам или избитым до полумёртвого состояния детям.

Иногда, выхлёстывая из горла «Дикую индейку», он отчётливо понимал, что искал сказочную страну, где каждый нужен каждому, где специальные службы спасают собак и енотов, а значит, и о детях там позаботятся. Конечно, это была только fairytail, которая хороша на Рождество, а после перекочует на страницы комиксов. И жить ему впредь среди Люциферов и Бигбангов, в мире, где на плечи девчонки, чья мать усвистала в неизвестном направлении, сваливается забота о беспомощном отце, резвом десятилетке и умирающем от рака брате.

– Ты что ж, Тасс, сеструхе своей никогда не помогаешь? – спросил как-то Вэл.

Мальчишка с силой тряхнул запутанной гривой.

– Она не даёт! Прибить грозится. Я раз, когда ещё скаутом был – потом меня выгнали – решил по ночам добро делать…

– Ну прямо Тимур и его команда! – не выдержал Вэл.

Тасс стрельнул на него взглядом и продолжил:

– Стал я полы мыть. Начал сверху, чтобы Кит не проснулась. Вот. Ну, а тут Сенатор…

– Какой ещё сенатор?

– Наш кот. Он уже старый и любит лежать на одном месте наверху. Я его перенести хотел и таз с водой на перила поставил, чтобы не мешал…

– Не продолжай, – пряча в ладонях улыбку сказал Вэл. – Могу себе представить, что сказала Кит.

Тассили кивнул.

– Я таких матных слов в жизни не слышал!

В тот же вечер Вэл сказал Тассу:

– Послушай, твоей сеструхе, Кит, надо завести парня и встречаться с ним. И перестать крутиться вокруг тебя, егозы, и вокруг вашего папаши.

– Вот и Рос то же говорил, – серьёзно ответил Тасс.

***

По четвергам на ужин давали блинчики с кленовым сиропом, и Тасс добился от Кит разрешения проводить этот вечер в больнице. Мама Нун, темнокожая, необъятная, как мечта, и сама похожая на один из дрожжевых оладушков, которыми торговали в свердловском привокзальном буфете, добрая, как хлеб, стриженная почти наголо, в синей сестринской форме, входила, плавно двигая бёдрами, и вносила четыре порции блинчиков. Вэл – гуляй, рванина! – заказывал в больничном буфете два больших молочных коктейля: ванильный для себя и шоколадный для мальца. Неожиданно выяснилось, что бродяга является счастливым обладателем карты «AmericanExpress» и вполне может позволить себе небольшой кутёж.

Через две недели после вселения Вэла в палату №10 был наконец поставлен диагноз, и худшие подозрения бродяги подтвердились: требовалась операция на левом колене и длительная реабилитация. Эта новость вкупе с отсутствием страховки поставила Вэла перед выбором: искать деньги или свалить из больницы и всё-таки рвануть в Калифорнию. К счастью, ликующие святые не оставили страждущего брата в одиночестве на одре болезни и собрали нужную сумму, а Бека заявила, что её комнатка пилигримов (как и электрика в доме) будет ждать возвращения Вэла в добром здравии и обновлённым, как Нееман после купания в Иордане.

В палате №10 Вэл не только обзавёлся многими домашними вещами, его сердце прирастало к людям из этого захолустья. Он стал часто размышлять о них: о Беке, которой всё труднее подниматься по высоким ступенькам крыльца, о старике Хоупе и его таком же древнем псе с бельмом на правом глазу, о мистере Лечиски, пресвитере часовни ликующих святых, и о его сыне-аутисте, что, кроме геймбоя, ничего не знал и не понимал, и о Кит, которую он никогда не видел. Конечно же, о Кит…

В один из четвергов Вэла осенила догадка. Он уставился на Тасса, запихавшего себе в рот целый блинчик и пытавшегося жевать, не позволяя при этом кленовому сиропу вытекать изо рта.

– Ах ты паршивец!

– Фо? Хэто нэ а! – возмущённо промычал Тасс.

– Ну признайся, ты ведь отшил всех сеструхиных кавалеров! Я точно знаю: все паршивые мальчишки так делают.

Тасс с трудом проглотил ком из блинчика, двигая всем телом, как удав во время обеда.

– Они все были придурками!

– Без всяких сомнений! – желчно заметил Вэл. – Вот что я тебе скажу, Тассили: это не тебе, а Кит решать. И если парень ей нравится, не смей вмешиваться, понял, а то я возьму такси, приеду к тебе домой и надеру тебе задницу кожаным ремнём!

– Ух ты! – восхитился Тасс. – А где этот ремень? Дашь посмотреть?

Вэл грозно сверкнул глазами. Мальчишка пообещал не влезать в сердечные дела Кит и после, мчась по окутанным сумерками улицам домой, предался сладостным воспоминаниям о кошачей моче, вылитой в ковбойские сапоги некоего Чака Д. Боула (благо Сенатор справлял малую нужду только в специальную металлическую миску, так чтобы слышалось звонкое «дзынь») и о многих других маленьких, но столь приятных пакостях.

***

Очередной ухажёр появился у Кит вскоре после того, как Вэлу сделали операцию, на время превратив взрослого мужчину в беспомощного младенца. Тасс был целиком поглощён уходом за новым другом, и, хотя ему не доверяли ничего более серьёзного, чем отслеживание наполняемости мочеприёмника, наслаждался происходящим, путаясь под ногами у мамы Нун, то и дело проверяя повязку и порываясь то измерить температуру, то обтереть лицо, то постричь ногти. Вэла часто навещала сестра Бека, чтобы исполнить при нём роль доброго самаритянина, обмывающего тело и перевязывающего раны. «Не смущайся, брат, я то же самое делала для моего бедного Люка, когда он упал с велосипеда, сломал себе ногу, да ещё порвал селезёнку. Что стесняться старой женщины, которая много чего повидала на этом свете, – приговаривала Бека, выпроваживая Тасса из палаты. – А вам здесь нечего сейчас делать, молодой человек». Закрывала дверь и опускала жалюзи поверх стеклянных стен палаты.

В один из таких вечеров Тасс, вернувшись домой, услышал доносящийся из кухни непривычно звонкий и громкий смех Кит вперемешку с мужским баритоном. Сжав кулаки, мальчик стоял у дверного косяка и с ужасом слушал фразы вроде «Нет, Кит, мне нравится, когда ты в хорошем настроении, но всё же прислушайся: ты должна быть рациональнее, надо научиться планировать свою жизнь, ставить реально достижимые цели, а не витать в фантазиях про гномов и кендеров». Тут Тассили не выдержал и издал звук, как будто собирался блевануть. «Тасс, паршивец!» – воскликнула Кит и, вооружившись полотенцем, выскочила из кухни. «Спокойнее, Кит, он же тебя провоцирует, покажи ему, кто главный в доме», – неслось ей вслед. Тасс счёл за лучшее ретироваться на второй этаж, где, валяясь на кровати в одежде и обуви, утешился чтением комикса DC. Позже, свесившись через перила, он смог наблюдать, как Кит провожала новую пассию до двери. Да, это было что-то необычное, непохожее на её прежние увлечения: ни на дальнобойщика, ни на клавишника неизвестной рок-группы, ни на продавца собачьего корма, именовавшего себя менеджером по обеспечению питанием домашних животных. На этот раз Кит вышла на другой уровень: взору Тасса предстал студент колледжа, но не хилый задрот-ботаник – новый ухажёр был из тех, кто четыре раза в неделю ходит в тренажёрный зал, не питается фастфудом, ставит себе три цели на год и расписывает пути их достижения и знает, кем он будет через пять лети в какой момент может позволить себе завести семью и детей.

Студент шёл первым, не оглядываясь, уверенный, что Кит следует за ним. На пороге они поцеловались: ничего лишнего, губы сошлись и разошлись, как щелчок двух пальцев, это тебе не дальнобойщик, ради которого пришлось запустить бутафорскую полицейскую сирену! Дверь закрылась, Кит прислонилась спиной к дверному косяку – она улыбалась, она явно была счастлива. Ничего не понимая, Тасс отполз задом в свою комнату. В тот день он сложил оружие.

***

К концу учебного года установился хрупкий мир. Тасс терпел всё более частые посещения Эрнеста Ф. Кроубфорда (где такие имена раздают, вот интересно?), все эти совместные обеды и ужины, с постной рожей выслушивал нотации и советы перестать витать в облаках и прокрастинировать, рекомендации стричься и одеваться, как все нормальные люди («чаще смотри на себя в зеркало: как привыкнешь выглядеть, таким и станешь по жизни»). В конце концов, у него был Вэл и домик в ветвях старого гикори, а ещё он ждал лета. По священному незыблемому закону июнь они всегда проводили вместе: в Шермане, или Йеллоустоне, или в Канаде, или у подножия Эль Капитана в Йосемити. Традиция была нарушена лишь раз, в прошлом году, когда умер Рос. На этот раз даже не надо было ломать голову и спорить, в каком из национальных парков разбить лагерь, – Тасс был уверен, что они вместе с Кит и отцом поедут на запад, к океану, в Орегон, где на побережье гнездятся ржущие чайки. Об этом он часто рассказывал Вэлу, уже перебравшемуся с больничной койки в дом Беки.

– Вот и хорошо, – отвечал бродяга, ковыряясь в электропроводке. – Я тоже скоро рвану отсюда – засиделся на одном месте, а мне это непривычно. Может, поеду в Напу, наймусь в тамошние виноградники на сезонную работу, а то я все деньжата на милкшейки извёл.

Однажды в конце мая Тасс заскочил домой, чтобы развести по-быстрому джем водой, взболтать и выпить, заедая куском хлеба, а затем снова умчаться по своим неотложным мальчишечьим делам. Ворвавшись на кухню, он неожиданно застал там Кит и её ухажёра. Кит пыталась что-то сказать, но Эрни перебил её:

– Спокойно, я сам всё сделаю. Тассили, садись, нам нужно с тобой поговорить.

Тасс плюхнулся на табуретку, взгромоздил на стол поцарапанные локти, подпёр щёки грязными кулаками и воззрился на парочку философским взглядом.

– Посмотри на себя, Тассили, – лживым дружелюбным тоном продолжил Эрни. – Посмотри на него, Кит. Грязь, ногти не стрижены, футболку порвал, шнурков в кедах вообще нет. Ему определённо надо научиться дисциплине. Для твоего же блага!

Такое начало не предвещало ничего доброго. Тасс запыхтел. Кит снова сделала попытку вмешаться, но Эрни было не остановить.

– Мы отправляем тебя в скаутский лагерь. На весь июнь. Вот путёвка. Это не просто бумажка. Это путёвка в серьёзную жизнь взрослых мужчин. Будешь нам благодарен.

Раньше, до знакомства с Вэлом и всех этих бесед о счастье сеструхи, Тасс поступил бы очень просто: стал бы орать и топать, кричать, что «это нечестно», что «ты ведь обещала» и даже плакать. Теперь же он молча встал из-за стола, не слушая и не слыша слов Кит и Эрни, очень медленно вышел во двор, поднялся по лестнице в свой домик на гикори и там лёг на узкий топчан, покрытый одеялом из резервации индейцев пуэбло. Думать он не мог – просто лежал, слушая шуршание листьев и поскрипывание старого дерева.

Кит не поднялась к нему, как бывало раньше. Когда совсем стемнело и стали замерзать пальцы на руках и ногах, Тасс слез с дерева и, тихонько шаркая ногами, прошёл в комнату Кит, где, покрытый изрядным слоем пыли, стоял на рабочем столе её ноутбук. Кит сидела на диванчике, поджав под себя ноги. Тасс пристроился рядом, как собачонка, и старшая сестра стала машинально разглаживать его спутанные волосы.

– Ты перестала писать свой роман про волшебника, – сказал Тасс.

– Волшебства в мире не существует. Эрни прав, надо вернуться к реальности и перестать жить мечтаниями. Иначе мы все пойдём ко дну.

Тасс хотел заговорить, но Кит перебила его.

– Мы не можем ехать в Орегон, Тасс, пойми, дверная ты ручка. Мы остались без денег. Болезнь – очень дорогая штука. Страховка не покрыла даже половину расходов. Мы потратили твои накопления на колледж. Эрни помогает мне разобраться с финансами, и я очень ему благодарна. И хочу, чтобы ты это всё понял, хоть чуть-чуть.

Тасс взял сестру за руку, посмотрел ей в глаза, влажно блестевшие в свете полнолуния, и сказал:

– Давай просто послушаем соловья.

– Это не соловей, – ответила Кит. – Соловьи не живут в Соединённых Штатах.

***

Лёжа на деревянном полу мерно, как люлька, качающегося вагона, Вэл думал о счастье хобо: о ласковом июньском солнце и нежном ветерке, слегка шевелящем остатки волос на голове, о том, как гудят рельсы и как замирает сердце, когда вместе с разогнавшимся товарняком за несколько секунд промахиваешь железнодорожный мост и только краешком глаза успеваешь ухватить блики солнца на волнах журчащей далеко внизу речушки, о запахе мазута и остывающих ночью шпал и о самой вкусной в мире землянике – той, что растёт на насыпях. Но самым приятным, наполнявшим сердце Вэла ощущением, что ты всё делаешь правильно, было то, что он наконец перестал обрывать связи, научился уходить так, чтобы можно было потом вернуться и не опасаться вместо приветствия получить стакан жидкости, выплеснутой тебе в лицо. В доме Беки он наладил электрику, починил крыльцо и сделал рамки для фотографий хозяйки и её Люка. С мамой Нун он провёл вечер в недорогом, но вполне приличном ресторанчике. Тассу купил новые красные кеды Convers вместо развалившихся теннисок. Жаль, что нельзя было вернуться в прошлое и по-другому проститься с рано постаревшей женщиной из Свердловска, носившей французскую шёлковую косынку с головой лошади, и с девочкой, которая любила смешно, ребром, выворачивать стопу…

Тасс, паршивец… Сейчас, когда колёса пели свою колыбельную и от досок шёл сильный пьянящий запах, было приятно перебирать в памяти эпизоды их короткой дружбы. Егоза уж как-то слишком спокойно воспринял их расставание. Вэлу припомнился их давний разговор, в котором он упомянул, что любит ездить в середине товарняка, в вагонах для перевозки скота старого образца, где можно откатить дверь и наслаждаться видом. Тут Вэла осенило, он рывком сел на деревянном настиле, и в то же мгновение чья-то худая цепкая рука ухватилась за косяк. Затем в вагон с характерным сухим стуком дерева о дерево влетела рогатина с болтающейся на раздвоенном конце резинкой и обложенным жестью наконечником. Долю Секунды Вэл ошарашенно пялился на палку и на руку, потом неожиданно ловко, почти грациозно метнулся к дверному проёму и втащил за шиворот перебирающего ногами в воздухе и широко улыбающегося Тасса.

– … , парень, нельзя вот так прыгать в поезд! Ты совсем не соображаешь – там на холме станция, и дежурный следит, чтобы никто не забирался на платформы или в вагоны. Он нас ссадит, если мы раньше не смотаемся.

– Я шустро – он не заметил, – убеждал Вэла Тасс, но бродяга был непреклонен.

– Ты не знаешь, как у них глаз намётан! Да и злющие они, как пёс на цепи.

Мальчишка огорчённо вздохнул, уголки его рта опустились. Вэл, смягчившись, потрепал его по всклокоченной шевелюре.

– Ладно, выкладывай, что там у тебя стряслось. Кит знает?

– Не-а. Они с Эрни вчера отправили меня в скаутский лагерь, а потом улетели в Мексику. То есть они думали, что я отправился в лагерь…

Бродяга присвистнул.

– Ну ты здорово всё рассчитал. Эти дурацкие скаутские лагеря всегда устраивают там, где никакая связь не ловит.

– Точно! Они нескоро до Кит дозвонятся. А мы тем временем сможем добраться до океана. Я тебе ни капельки мешать не буду. Я не храплю, и ем совсем мало, и могу целую неделю не мыться. У меня тут с собой отвёртка, складной ножик, три купона на VagonWheels, а ещё один доллар и сорок четыре цента. Знаешь что? Я тоже хочу стать хобо!

Вэл с терпением святого выслушал эту болтовню и, когда Тасс остановился, чтобы перевести дыхание, сказал веско и спокойно:

– Знаешь, что мы сделаем? Мы поднимемся на холм на этом товарняке, затем тихонько сойдём, пока сторож не нагрянул, и будем звонить твоей сеструхе, пока не дозвонимся.

– А дальше? – взволнованно спросил Тасс.

Но на этом гениальные идеи у Вэла кончились. Он с характерным звуком поскрёб подбородок и глубокомысленно изрёк:

– Дальше будем решать проблемы по мере поступления. Но ты меня сильно разозлил, учти, дверная ты ручка!

Тасс лукаво улыбнулся и, явно довольный, принялся наблюдать за медленно тянувшимся по сторонам сельским пейзажем, фальшиво насвистывая какую-то мелодию.

***

Целую вечность поезд взбирался на пологий холм. Оба – и мальчик, и бродяга – успели задремать. Когда состав подходил к станции, Вэл тихонько тронул Тассово плечо, и тот сразу же встрепенулся, готовый к новым приключениям. Неслышно они выскользнули из вагона, пробрались под брюхом стоявшего на соседних путях поезда, чуть ли не под носом у обходившего прибывший товарняк дежурного и спокойно направились к городку, расположившемуся на противоположном склоне холма.

Вэл оставил Тасса возле закусочной «Biggrovetavern», а сам вошёл внутрь, чтобы позвонить. Он не опасался, что мальчишка сбежит – знал, что тому некуда податься. Тасс, скорее воодушевлённый спровоцированной им заварухой, чем огорчённый возможной будущей реакцией Кит, в полной мере наслаждался летним деньком. Пританцовывая на вытоптанном газоне, он ковырял землю носком новеньких Conversов, уже украшенных следами железнодорожного мазута, пытался чеканить брошенные окурки и в то же время наблюдал за вороной, с тыла подкрадывающейся к мирно спящему на боку дворовому псу. Вот ворона, стремительно вытянув шею, клюнула пса в зад и тут же отскочила на безопасное расстояние. Дворняга на секунду встрепенулась, обвела осоловелым взглядом окрестность и снова погрузилась в сладкую дрёму. Через непродолжительное время сценка повторилась. Тасс подобрал с земли пластмассовую пробку, прицелился и выстрелил из рогатки-хупака в пышный куст, одиноко торчавший посреди замусоренного газона и украшенный бумажными стаканчиками, обёртками от мороженого и прочей дрянью. Из ветвей выпорхнула стайка воробьёв, а от корней проворно метнулась в сторону закусочной лоснящаяся крыса. Тасс присвистнул от удовольствия, попытался отыскать пробку и пальнуть по крысе, но не успел.

Он не знал, что в это время в забегаловке решается его судьба и что к ней имеет отношение припаркованный на стоянке старенький бежевый форд с несколькими вмятинами и прокрашенными царапинами. Наверное, после падения в кучу листьев, это был второй поворотный момент в жизни Тасса за последний год. Пока он радовался жизни, пиная окурки, Вэл шёл к древнему телефонному аппарату, прилепившемуся к потемневшей деревянной стене рядом с дверью в общую уборную. Его внимание привлёк разговор за столиком справа.