Текст книги "Мальчик, который был кендером (СИ)"

Автор книги: Гантенбайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

========== Там, где сердце ==========

– Вот чёрт! – в сердцах воскликнула Кит, скача из кухни в прихожую на одной босой ноге и одновременно вытирая руки краем сомнительной чистоты фартука с полуоторванным карманом и несколькими выжженными круглыми отверстиями. Допрыгав до прихожей, Кит остановилась у заваленного всяким хламом столика, оперлась на него заляпанными содержимым кухонной сточной трубы руками и осторожно пошевелила ушибленным большим пальцем левой ноги. Затем она опустила пострадавшую ногу на пол, выдохнула своё фирменное «фух» и машинально провела тыльной стороной руки по лбу, отбрасывая непокорную тёмную волнистую чёлку и оставляя на чистой коже полосу болотного цвета.

Телефон продолжал трезвонить из-под завалов на старом пластмассовом столике. Это было странно: уже давно вся связь с домом шла через сотовый Кит, и та и думать забыла о существовании древнего аппарата, который так забавлял их с Росом в детстве благодаря вращающемуся диску с круглыми отверстиями, куда следовало вставить палец на нужной цифре и крутить до упора. Затем палец быстро вынимался, и тогда диск с жужжанием возвращался на своё место. Само собой разумеется, Рос больше всего любил цифру девять.

Рос. Кит упрямо сжала предательски задрожавшие губы и со скрипом стиснула зубы. Вопреки советам дантиста, раскрывшего тайну появления трещин в белоснежных зубах Кит, она продолжала делать это, когда задумывалась о чём-то. Особенно о Росе.

Телефон не унимался.

Кит принялась яростно расшвыривать вещи, загромоздившие столик. Среди разлетающегося в разные стороны хлама обнаружился альбом со старыми, ещё доцифровыми фотографиями, бейсбольный мяч с рваной кожаной обшивкой, спортивные штаны Тасса (к досаде Кит, ибо она уже купила в сэконде другие) и тапочка-бульдог Роса (уже ненужная, но как же защемило сердце, когда она вспомнила, как целый день искала её, собирая больничную сумку брата).

Этот плюшевый бульдог с трагикомичной мордой и покоился, кстати, на телефонной трубке, так что Кит, схватив тапочку, нечаянно смахнула трубку с рычага, что положило конец трезвону. Он, впрочем, вскоре возобновился – навязчивый, резкий, разрывающий барабанные перепонки.

– Да! – недовольно гаркнула Кит в трубку, прижимая к груди бульдога и растирая глаз грязными пальцами.

– Могу я поговорить с родителями Тассили? – спросил бесцветный мужской голос.

– Нет! – грубо бросила Кит. – А что случилось? Вы кто?

– Мне нужен кто-нибудь из родителей мальчика.

– Отлично, мистер! Наша мать сбежала, а отец в Техасе в командировке. Я, конечно же, могла бы вам помочь, но раз вам нужны родители, а не старшая сестра, я, пожалуй, вернусь на кухню и продолжу чистить сточную трубу, если вы не возражаете.

– Постойте, пожалуйста, – смягчился голос на другом конце провода. – Вы действительно старшая сестра?

«Нет, я грёбаный Санта-Клаус!» – хотела съязвить Кит, но почему-то произнесла только простое «да».

– Я из начальной школы имени Урии Пимблтона. В журнале записан этот номер.

– Что случилось? – устало спросила Кит.

– Ваш брат, Тассили, залез на дерево.

– И что? Тасс начал лазать по деревьям раньше, чем научился ходить. Шныряет по ним, как чёртова канадская белка.

– Он отказывается спуститься.

– Так и оставьте его в покое, – сердито посоветовала Кит. – Проголодается – сам слезет и побежит домой.

Голос на том конце провода помялся и продолжил:

– У него лук и стрелы.

– О небо! – не выдержала Кит. – Ему же десять лет! Все мальчишки играют. Вы что, старым родились? Или у вас в школе дети только гамают?

– Я знаю про детей достаточно, – обиделся голос. – Я в школе работаю.

– Заметно, – хмыкнула Кит.

– Тассили выстрелил с дерева из своего лука и попал одному мальчику в кроссовку. И грозится сделать это снова.

Кит громко засопела, а голос подытожил:

– К счастью, никто не пострадал. Но если ваш брат не спустится и не сдаст оружие, мы будем вынуждены вызвать полицию.

***

Через четверть часа Кит, чьи руки и лоб всё ещё хранили следы содержимого сточной трубы, решительно шагала по школьному двору. На ходу девушка заметила, что фартук всё ещё на ней. Не снижая скорости, она сорвала его и неизвестно зачем стала закручивать в жгут.

– Идёт сестра Вонючки! – воскликнул мальчишка-переросток с неотягощённым интеллектом лицом, на котором красовались багровые прыщи. Майка с гербом Рамси удачно дополняла его имидж.

Кит выбросила руку отработанным многочисленными схватками с младшими братьями движением – скрученный фартук больно хлестнул мальчишку по уху, оставляя заметно набухающий след.

– Ах ты сучка! – взвизгнул тот, неловко свалившись на траву и нащупывая в ней камень.

– Даже не думай, щенок, – спокойно сказала Кит, одной ногой наступая мальчишке на пальцы, а другой отшвыривая камень подальше.

– Я тебя найду, – чуть не плакал парень, выдёргивая руку из-под крокса Кит.

– Адресок записать? – спросила девушка, наклоняясь к лицу мальчишки так близко, что прыщи расплылись в багровые пятна. В глазах Кит читалась отчаянная холодная ярость. Парень отпрянул и попятился, не отрывая зад от земли.

– Так я и думала! – бросила Кит и зашагала к старому канадскому клёну, вокруг которого собралась толпа зрителей во главе с мистером Кином, помощником директора по воспитательной работе, владельцем голоса, который раздраконил Кит и нарушил её планы по приведению кухонной раковины в порядок.

***

– Послушай, Тассили, – сказал мистер Кин. – Пришла твоя старшая сестра. Спускайся, она заберёт тебя домой. Мы забудем об этом маленьком инциденте и даже не станем исключать тебя на неделю, как предписывает устав школы.

Старый клён горел жарким огнём – красным, золотым, оранжевым, багровым. Метрах в двух от земли толстый ствол разветвлялся наподобие руки с растопыренными пальцами.

Мистер Кин энергично прочистил горло и стал переминаться с ноги на ногу. Он носил дешёвый костюм с претензией на элегантность.На одном крыле массивного носа расположилась огромная бородавка, которая, казалось, собралась перебраться через хребет носа, чтобы вдоволь поболтать со своей товаркой, обосновавшейся на противоположной щеке. Взглянув на мистера Кина, Кит невольно прыснула и, чтобы успокоиться и вернуть подобающее случаю выражение лица, стала смотреть в дальний конец школьного поля, где у забора также полыхал пожар клёнов.

– Кит?

Из листвы довольно высоко над землёй высунулась сердитая чумазая рожица, перечерченная свежей царапиной и украшенная фингалом.

– Что, чёрт возьми, у вас тут творится? – Кит в упор поглядела на мистера Кина, чувствуя желание огреть и его жгутом из фартука.

– Это совсем не то, что вы предполагаете, поверьте, – сказал помощник директора по воспитательной работе.

– Откуда вы знаете, что я предполагаю?

Из толпы детей выступил аккуратно одетый мальчик со скользким взглядом и самодовольным видом. Он выставил вперёд ногу, привлекая к себе внимание Кит.

– Посмотрите, он стрелял мне в ногу. – В носке кроссовки можно было заметить дырку. – Он чуть не пробил мне кость. Мои родители сообщат в полицию.

– А ты, конечно, невинная овечка и уже готов вознестись, – едко парировала Кит.

К ним подошёл другой мальчик: белобрысый, курносый, с ясными голубыми глазами и неровно растущими зубами. Он пихнул первого мальчишку в бок и заявил:

– Ты обзывал его вонючкой и поедателем козявок.

– Потому что он вонючка. Вонючий вонючка. С ним за партой сидеть невозможно. Почему вы не заставите его помыться?

Вопрос был обращён к Кит, но ответил белобрысый:

– Не все же постоянно скребутся и выщипывают брови, как ты, педик!

Помощник директора по воспитательной работе наконец вышел из оцепенения.

– Сейчас же прекрати, Смит, не то будешь наказан.

– Я уже наказан, – заявил белобрысый Смит, указывая на табличку с надписью «наказан», болтающуюся у него на шее.

– Так отправляйся в комнату для наказаний, – заявил мистер Кин.

– Не могу, там закрыто, – дерзко сказал Смит. – Мы вас ждём.

– Ах да, – пробормотал помощник директора.

– Тасс, слезай, – сказала Кит.

Тассили медленно помотал головой.

Кит бросила фартук на землю, скинула кроксы и полезла на дерево.

***

Без сомнения, лезть на дерево в штанах было бы намного удобнее. Но Кит, оторвавшуюся от сточной трубы и выскочившую из дома прямо в стареньком халатике, было не остановить. Только не Кит. Не про неё ли сочинял байки Рос, когда утверждал, что все люди, конечно же, произошли от обезьяны, кроме Кит. Ведь всем очевидно, что это обезьяны произошли от его старшей сестрёнки. Нет, Кит, совершившую вместе с отцом несколько восхождений на секвойядендроны (когда-то в другой жизни), не пугал подъём на старый канадский клён. И что там такая мелочь, как женская одежда? Её не затормозило бы даже отсутствие нижнего белья (а так вполне могло случиться, поскольку дома она часто разгуливала в одном халате). Однако хорошо, что на ней были трусики – начальная школа всё-таки.

– Ух ты! – воскликнул какой-то мальчуган, тыкая пальцем вверх, где среди золота и багреца мелькали ловкие ноги, руки и другие части тела Кит.

Остальные дети прыснули, мистер Кин, проследивший за их взглядами, зарделся и с энтузиазмом заявил:

– Всё, дети, пошли отсюда, старшая сестра Тассили поговорит с братом, всё наладится, инцидент исчерпан. Смит, а ты отправляйся в комнату наказаний.

Помощник директора, как пастушья собака, собрал своё стадо в кучу и погнал к унылому школьному зданию красного кирпича. Дети неохотно оторвались от потрясающего воображение зрелища и двинулись прочь, возбуждённо переговариваясь, хихикая и то и дело оглядываясь на старый клён, полыхавший под ясным небом ранней осени.

***

– Двигайся давай, Тасс, дверная ты ручка, – ворчливо проговорила Кит, усаживаясь рядом с братом на толстый гладкий сук, искривлявшийся таким образом, что на нём можно было удобно расположиться двоим нетолстым людям.

Кит расправила короткие полы халата, одна из которых порвалась, зацепившись за обломанную ветку. Она сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, одной рукой прижимая к себе брата и ероша его длинные, давно нечёсаные и немытые волосы.

– Да что с тобой такое, Тасс?

Кит не нужно было принюхиваться, чтобы ощутить эту малоприятную смесь детского пота, грязной одежды, крабов и тухлого сыра, к которой добавлялся запах, какой, бывает, исходит от детей, считающих себя уже достаточно большими, чтобы самостоятельно посещать туалет, но ещё не научившихся правильно пользоваться туалетной бумагой. Обычно от Тасса, который любил плескаться в ванной со своими корабликами и знал толк в разных сортах пены, пахло по-другому: детским гелем «Спайдермен», или «Фрутеллой», или «Мамбой», ну, а если ему удавалось безнаказанно похозяйничать на кухне – то сушёным жареным луком, чипсами с паприкой и копчёной колбасой.

Кит испугалась – нет, не вони, после всего, что было с Росом, её не смущал запах и вид человеческого дерьма и рвоты. Её испугало то, что она ничего не заметила.

– Ты что, перестал мыться?

– Мне нельзя, я не могу, – сказал Тассили и принялся чесать макушку.

Кит схватила его за худое запястье и отвела руку мальчика в сторону от головы.

– Почему нет? Очередная дурацкая прививка, которую нельзя мочить?

Впрочем, тогда она должна была бы подписать информационное согласие. Хотя Тасс мог подсунуть бумажку о какой-нибудь реакции Манту в такой момент, когда Кит было совершенно не до него, и она бы поставила свою подпись не глядя даже на разрешении взрывать петарды в гостиной.

Кит заглянула в глаза брату и поняла, что здесь что-то другое и что длится оно довольно долго.

– Почему, Тасс?

– Их нельзя смывать. Он дал их мне.

– Что? Кто?

– Волшебные защитные обнимашки. Если их смыть, они уже не действуют. Они разрушают проклятие замка Рослин.

– О небо! – взвыла Кит, начиная понимать. – Кто дал их тебе?

– Рос.

– Когда?

– В последний день.

– Тебе же запретили!

– Да, но я всё равно просочился.

– Ты просочился, конечно! – воскликнула Кит. – Ты что, с того дня не мылся?

Со дня похорон прошла неделя.

Кит закрыла лицо руками. Неделя! Для неё она пролетела в какой-то смутной гонке, состоящей из чистки труб, ремонта сливного бачка на втором этаже и кухонного измельчителя мусора. Тасс чуть не сжёг лестницу, а потом явился домой, таща на верёвочке дохлую крысу. Вроде бы всё шло как обычно. Отец незаметно собрался и уехал в командировку в Техас. Она не могла писать и всю неделю читала «Потаённое окно, потаённый сад» Стивена Кинга. Тоже хотелось кого-нибудь убить.

Тасс уткнулся сестре под мышку и горячо зашептал:

– Это проклятие замка Рослин! Сначала мама ушла, потом Рос. Папа тоже не с нами, он как будто растворяется. Если и ты уйдёшь, кто у меня останется?

Кит взяла узкие ладони брата в свои руки. Тассовы ладошки были липкими и грязными, со старыми и свежими царапинами.

– Послушай меня внимательно, Тассили, – Кит говорила медленно, чтобы прибавить веса каждому слову. – Я тебя не брошу.

– Ты можешь мне это обещать? – спросил мальчик, заглядывая сестре в глаза. И, покачав головой, ответил сам. – Нет, Кит, не можешь.

– Не могу, – согласилась Кит. – Но я обещаю, что не сбегу.

Она чуть не прибавила «как мама», но вовремя остановилась.

– И не уйду, пока не пойму, что ты уже не малыш и можешь сам о себе позаботиться. Конечно, всякое может случиться. Иногда происходит что-то, что отменяет наши обещания.

– Например, падает огненная гора, – подсказал Тасс.

– Хотя бы так, – подхватила Кит. – Или проклятый кендер доводит тебя до бешенства, и ты покупаешь билет на самолёт до Анкориджа, чтобы хоть немного побыть среди нормальных людей.

– Ты думаешь, в Анкоридже живут нормальные люди? – усомнился Тасс.

– Не знаю, – ответила Кит, считавшая, что нормальные люди выбирают места потеплее. – Но одно скажу точно: если ты не начнёшь мыться, я от тебя не отстану.

Тасс снова посерьёзнел.

– Но это же волшебные защитные обнимашки Роса. Последние!

– Ты же знаешь, Тасс, что не это разрушает проклятие. Рос ведь рассказал тебе о семечке кардамона, я знаю.

Тасс не стал возражать.

Кит молчала, снова разглаживая полы халата и теребя полуоторванный лоскут, потом сказала:

– Кроме того, то, что дал тебе Рос, всегда будет с тобою, пока стучит сердце. Потому что именно там оно и хранится.

Тасс прижал ладонь к груди, чтобы ощутить стук.

– Да, оно там Кит. Вот послушай, – Тасс взял руку старшей сестры и приложил к тому месту, где под слоем грязи на футболке прятался акулий глаз. – Слышишь – ширак, ширак, ширак?

Оба сидели как заворожённые. Потом лицо Тасса просияло, и он воскликнул, лукаво улыбаясь:

– Знаешь, Кит, я прострелил ему из лука носок кроссовки! Точно в цель попал – пальцы не задел, зато напугал до смерти!

Кит тяжело вздохнула.

– Кого, Тасс?

– А нечего было обзываться! Он и тебя обзывал – вот и получил!

Кит не выдержала:

– Да кто, дверная ты ручка?!

– Скользкий Хобмайер.

– Ну, этот нестрашный – так, слизняк. Но, чур, больше никакой стрельбы из лука по людям.

– Ладно. А не по людям? А по тем, кто хуже?

– А что, есть и похуже? – Кит сразу вспомнилась недавняя стычка с мальчишкой-переростком.

– Да, есть и похуже. Например, Патерсон. Та ещё зараза. Сволочь и козёл. Мы зовём его Мегапрыщ.

– Кажется, я его знаю. У него ещё майка с гербом Рамси?

– Точно!

Кит снова стала серьёзной.

– Послушай, Тасс, ты с ним лучше не связывайся. Этот парень из тех, что зарежет тебя крышкой от консервной банки в тёмном переулке. Будь осторожен.

– Ладно.

– Кстати, где твой лук?

– Я его повыше спрятал, а то мистер Кин грозился отнять.

Кит задрала голову, но не увидела ничего, кроме до боли чистых лоскутков неба в полыхающих пожаром ладонях старого клёна.

– Я спускаюсь, ноги затекли. Ты идёшь, Тасс? Или будешь здесь ночь куковать?

– Иду, Кит! – донеслось уже откуда-то снизу, где Тассили, как проворная белка ловко перебирал руками и ногами, цепляясь за сучки и пружинящие под ним ветки.

***

Вечером того же дня в ванной на втором этаже происходила жаркая баталия, в которой приняли участие четыре крейсера и два катера королевского флота против эсминца и четырёх катеров, что подняли флаги восстания, желая отделиться от королевства и основать на Мочальных островах собственную республику. Сепаратисты проиграли, их флот был отконвоирован в королевскую гавань, а Мочальные острова взорвали и затопили.

Тасс согласился вымыть голову только при условии, что Кит, как в давние дни, почитает ему книжку про Африку, пока он будет проводить инспекцию флотилии. Кит прочитала две главы, и они в сотый раз внимательно рассмотрели репродукции наскальных рисунков Тассили. Кит взяла шампунь «Джонсон и Джонсон», намылила Тассовы каштановые волосы и сделала ему чалму из пены. Потом она растирала брату спину специальной детской рукавицей в виде губки Боба, взвизгивала и смеялась, когда Тасс брызгал на неё водой или кидался пеной, и в то же время изумлялась и терялась, как будто растворяясь в тёплых волнах былого счастья. Это всё уже было в её жизни, она много раз видела эти большие, слегка вывернутые внутрь коленки с корочками и следами зелёнки, эти мальчишеские загорелые крепкие икры, мелькавшие в траве, когда они с Росом запускали змея или первый в их жизни китайский летучий фонарик, эти плечи в синяках и предплечья в царапинах, пупок, похожий на равиоль, выступающие ключицы, лопатки-крылья и даже родинку, напоминающую бабочку-бражника, под левым соском на выступающем на вдохе ребре – там, где сердце. Кит могла рассказать всю историю этого человека по шрамам на его теле. Правое предплечье: ожог в форме жабы – картофельное пюре, три года. Левая лопатка: гвоздь в заборе сумасшедшего мистера Лоллохаппера – семь швов и уколы от столбняка, шесть лет. Левая икра: зубы старого, но, как выяснилось, ещё вполне способного на месть добермана с городской свалки, восемь лет. Шея: укус шершня – отёк Квинке, трахеостомия ручкой «Бик», десять лет. Трахеостомию Росу сделал отец, это было в то лето, когда они ездили в Калифорнию, чтобы взобраться на генерала Шермана в Национальном парке Секвойя.

***

Ещё не старый мужчина с виновато опущенными плечами и измождённым лицом вошел в дом и поставил в прихожей свой видавший виды чемоданчик из пятнистой бычьей кожи. Со второго этажа доносился смех, весёлые возгласы, шлепки, лилась вода. Мужчина снял ботинки и стал тихо подниматься по лестнице. Пятая снизу ступенька, как всегда, предательски застонала, и он остановился, втягивая голову в плечи и напрягая слух. Веселье в ванной продолжалось – его не заметили. Он подошёл к двери, на которой красовалась рыбка Немо, и долго стоял, прислушиваясь к голосам детей, держась правой рукой за косяк. Морщины на его лице разгладились, ему захотелось улыбнуться и сказать: «Кит! Рос! Хватит беситься! И не забудьте вытереть пол и положить игрушки на место». Нет, он не станет ничего говорить. Постоит ещё немножко и двинется в свою комнату. Он будет улыбаться, и прикрывать рот левой ладонью, а правую положит на грудь – чтобы сердце не стучало так сильно.

***

Кит взяла мохнатое полотенце с капюшоном, стёрла со своего лица остатки пены и капельки пота, потом завернула Тасса, легко подхватила и, уже полусонного, понесла в комнату, где на потолке горели пластмассовые звёзды, а на полу рядом с кроватью стоял кендерский посох-рогатка и сидел огромный плюшевый медведь, которому они с Росом в детстве сделали несколько операций: вырезали аппендицит, удалили солитёра, а в грудь вшили грецкий орех, чтобы у мишки тоже было сердце.

========== Время падения ==========

Комментарий к Время падения

Всем, кому полюбились Кит, Тасс и Росс – главные герои серии, начинающейся рассказом «Сублимация». В цикле «Мальчик, который был кендером» появилась вторая часть – «Время падения». Из этого рассказа вы узнаете о дальнейших приключениях Тасса в течение года после смерти старшего брата. Неугомонный Тассили неожиданно найдёт нового друга, попытается не мешать счастью Кит, отправится к океану, а также подвергнется смертельной опасности.

Обычный день середины лета в забытом Богом и людьми уголке резервации племени хавасупай. Любопытная белка зигзагами спустилась по корявому стволу жёлтой сосны и несётся вскачь по небольшой каменистой площадке, с которой открывается панорама одного из изгибов Большого Каньона – не такая великолепная, конечно, как вид со смотровой площадки для туристов, но тоже вполне достойная восхищения. Десять часов утра. Лёгкие облачка, перед рассветом кучковавшиеся на востоке, уже растаяли в бездонном ослепительно-голубом небе, предвещающем зной. Белка остановилась, присела на задних лапках, как сурикат, и с любопытством вытягивает шею, морща влажный тёмный носик, разделённый ровно пополам глубокой бороздкой. Дальше продвигаться она не решается.

Неподалёку от края каменистой площадки, резко обрывающейся вниз бурыми и охряными слоями известняка и песчаника, распростёрлось тело мальчика лет десяти. Он лежит навзничь, раскинув руки и ноги. В его длинных волнистых каштановых волосах застряли мелкие камешки и песок, влажные прядки прилипли к бледному лбу, из уголка рта стекает струйка слюны, широко раскрытые глаза смотрят прямо в небо, и небо отражается в них своей лучистой синевой. Ворот его клетчатой красно-коричневой рубашки разорван, как будто не было времени расстёгивать мелкие, жёлтые, под кость, пуговицы. На шее мальчика, на месте гортани – глубокий разрез, куда вставлено отбитое горлышко бутылки из-под виски «Дикая индейка». Солнечные блики играют на неровных острых краях, привлекая внимание белки. По шее за воротник струится дорожка уже подсыхающей крови. Слышится лёгкий свист и хрипы – мальчик дышит, хотя грудь под разорванной рубашкой поднимается и опадает почтинезаметно.

В паре шагов от маленького тела, возле гигантского камня с неровными гранями, остановившегося когда-то по пути в пропасть и успевшего укорениться в тонком слое пылевого праха и даже обзавестись жидкой порослью по бокам, стоит мужчина неопределённого возраста – то ли глубокий старик, то ли плохо выспавшийся гражданин с трёхдневной щетиной, глубоко запавшими глазами, большим добрым ртом, оттенённым морщинами, идущими от крыльев большого хрящеватого носа с красными и синими прожилками. Высокий лоб с тремя поперечными складками, залысины, обильно проступающая седина на остатках волос, пронзительно-синие, почти аквамариновые глаза, массивный подбородок, выступающий кадык, вытянутый огурцом череп – человек напоминает неуклюжую ростовую куклу с головой, вырезанной из дерева, потемневшей от времени. Одет он чисто, но как-то несуразно, как бомж, сходивший в баню и прибарахлившийся после благотворительного церковного утренника: выцветший свитер на голое тело с полустёршейся эмблемой университета штата Айдахо, мешковатые штаны сезонного рабочего, армейские ботинки. Руки у него непропорционально длинные, с длинными же, распухшими в суставах пальцами, которыми он сжимает большой неровный осколок со следами крови. Другие осколки валяются у его ног. Мужчина поглядывает то на мальчика, то – с тоской – на «розочку» от бутылки «Дикой индейки», на дне которой чудом сохранилось на палец виски. Огромный рыжий муравей-солдат поднялся по ботинку, заполз под штанину, продвинулся вверх по волосатой ноге и остался недоволен. В необъяснимой инстинктивной ярости муравей открывает пасть и вгрызается в человеческую плоть, сжимая стальные челюсти, но мужчина ничего не замечает. В одной руке у него блестит стекло, узловатые пальцы другой держат нечто, напоминающее миниатюрную сапожную иглу.

Поднявшись по едва заметной в камнях тропинке, на площадку выходит женщина лет тридцати, небольшого роста, коренастая, широкоплечая. Её обветренное лицо без намёка на косметику покрыто россыпью разнокалиберных веснушек. Веснушки у неё на плечах, предплечьях и даже на шее и на груди – всё это хорошо заметно, так как на женщине майка без рукавов и шорты цвета хаки (так обычно одеваются люди, которым всё время жарко). На ногах у неё альпинистские ботинки и спортивные гольфы, натянутые до середины крепких, словно литых, икр. Её рыжеватые волосы такой длины, что их удобно закладывать за уши, что их хозяйка обычно и делает, если только не приходится лазать по горам, где свищет ветер, или стоять возле железнодорожного перегона с камерой наизготовку в попытке сделать удачный кадр.

Следом за женщиной тащится ребёнок лет четырёх-пяти с такими же рыжими волосами, веснушками по всему крепко сбитому телу, в миниатюрных альпинистских ботинках и гольфах, сползших по ноге и собравшихся в гармошку. Видно, что он устал, но не сдаётся. Женщина даже не пытается помочь мальчишке, хотя тот время от времени падает, обдирая коленки. Малыш пыхтит, каждый раз поднимается с выражением сосредоточенного упорства на раскрасневшемся личике, отработанным движением правой руки размазывает по щекам выступившие сопли и продолжает подъём. В левой руке он сжимает странного вида палку, похожую на большую рогатку, – её раздвоенный конец волочится по тропе, сметая острые камешки, пыль, песок, муравьёв и прочую мелкую живность.

Шум, производимый мальчишкой, заставляет белку принять окончательное решение в пользу отступления в сосновую рощу, но и оттуда, взобравшись по жёлтому стволу с шелушащейся, как сгоревшая на солнце кожа, корой, зверёк продолжает наблюдать, вытягивая шею и сверкая гладкими чёрными бусинами глаз.

Женщина останавливается на площадке, оглядывает открывшуюся картину и спрашивает:

– Какого… Вэл, что произошло?

Мужчина выходит из оцепенения, роняет осколок, тот разбивается на тысячи кусочков, которые тут же вспыхивают тысячами солнечных зайчиков. Он протягивает женщине сапожную иголочку и говорит:

– Вот. Я смог её вытащить.

***

Иногда, размышляя о своей странно протекающей жизни, мы можем точно сказать, какой случай или решение послужили отправной точкой для определённого события. Если мы научились отыскивать такие точки, значит мы стали взрослыми. И если, пользуясь этим методом, мы можем объяснить всё, значит к нам пришла старость и мы добровольно сложили оружие и отказались от волшебной игры случайностей, риска, неожиданных поворотов и открытий.

Будь Тассили взрослым, он бы сказал, что отправной точкой, приведшей его на каменистую площадку над Большим Каньоном, послужила огромная куча кленовых листьев, в которую он плюхнулся с разбегу и из которой выскочил секунду спустя, охая и держась поверх штанов за самую нежную и незащищённую у всех прыгунов в ворохи листьев часть тела.

Дело было так. Каждый раз, когда кончалось лето и нужно было снова тащиться в муторную школу, Тасса согревала мысль о кленовой роще на окраине городка. Мальчик предвкушал дни, когда деревья стряхнут на ещё не остывшую землю свои лапы-листья, лапы-парашюты, лапы-перепончатые крылья драконов. Тогда, по первой трели звонка, возвещающего конец уроков, он сорвётся с места и понесётся, на ходу просовывая руки в рукава куртки и нахлобучивая набекрень шапку с человеком-пауком, – понесётся через весь одноэтажный городок, мимо детского парка и муниципального сберегательного банка, мимо бензозаправки и городской свалки, дальше, дальше, по хлипкой доске, перекинутой через мутный ручей с радужными масляными пятнами. Здесь он обычно начинал уставать, дыхание перехватывало и сердце билось яростно, как пойманная птица, но Тасс не сбавлял темпа, взлетал на пригорок и только тогда позволял себе остановиться, чтобы отдышаться и ахнуть. Перед ним открывалась кленовая роща, вся пронизанная ласковым солнцем октября и усыпанная разноцветной листвой, манящей к себе жаром всевозможных оттенков красного и оранжевого.

Вокруг ни души. На поляне, которую по воскресеньям посещают местные баптисты из «Часовни ликующих святых», одиноко белеет врытый в землю простой деревянный крест и несколько стволов, отполированных седалищами верующих. Иногда Тасс пристраивается тут и, заворожённый, в задумчивости жуёт остатки сандвича с арахисовой пастой, извлечённые из промасленного кармана куртки.

Но чаще он отправляется в неспешную прогулку по роще: сначала бродит бесцельно среди стволов, ногами расшвыривая шуршащие ворохи, затем принимаетсясгребать листья в кучу, сооружая гору и размышляя о том, какого размера она должна быть, чтобы, прыгнув в неё, падать потом можно было хотя бы секунд десять.

Той осенью Тассили удалось собрать целую гору сухих листьев. Они ласково шелестели, загадочно шуршали, манили к себе, обещали сладостные мгновения падения в пустоту. В один из октябрьских дней мальчик летел из школы как на крыльях, размышляя по дороге, не попробовать ли забраться на дерево и прыгнуть в вожделенную кучу оттуда. Всё же он отверг эти планы и решил попросту хорошенько разогнаться, что и сделал, и испытал пару секунд чистого блаженства. Потом – резкое соприкосновение с чем-то твёрдым, боль – такую ончувствовал однажды, когда Росс попал ему туда бейсбольным мячом (к счастью, тренировочным, а не настоящим).

– А! – закричал Тасс, отползая в сторону.

– А! – послышалось откуда-то снизу, сухие листья зашевелились, и на свет показалась заскорузлая рука с грязными обломанными ногтями, сжимающая за горлышко непочатую бутылку виски «Дикая индейка».

Из кучи – его, Тасса, кучи! – нарушая невесомую гармонию листвяной пирамиды, выбрался помятый мужчина неопределённого возраста с опухшим коричневым лицом, покрытым седой щетиной, с непропорционально длинными руками, в заношенной, растянутой на коленях и локтях одежде. Незнакомец выпрямился с каким-то хрустом, и Тасса обдало волной ароматов давно немытого тела, отрыжки, табачного дыма и мочи. Мальчик невольно поморщился, но не отступил. Мужчина посмотрел на него пронзительно-синими глазами и произнёс осипшим голосом, в котором смешались раздражение и печаль:

– Пацан, ты чуть не разбил баттл лучшего на всём Восточном побережье виски…

– А ты чуть не разбил мне… То есть твоя бутылка, – Тасс покосился на пострадавшее место. – Знаешь, это не очень приятно!

Он вспомнил, слова отца, что люди пьют виски, пытаясь унять боль. Ничего себе! Да от виски тоже боль ещё какая!

– Прости, чувак, – сказал незнакомец из кучи листьев, скребя себе подбородок с треском, напоминающим пение цикад. – Еда какая-нибудь есть?

Тасс извлёк из кармана остатки сандвича с арахисовым маслом, облепленные крошками и песчинками. Ровно посередине в хлебный мякиш был вдавлен блестящий стальной шуруп. Мальчик отлепил его, взвесил в ладошке и, шумно вздохнув, протянул сандвич бродяге. Тот сграбастал угощение своей огромной заскорузлой лапой, оглядел блуждающим взором окрестности и шаркающей походкой, слегка покачиваясь и как бы ввинчиваясь в землю, побрёл к поляне ликующих святых. Там он вольготно расположился на лежащем на земле бревне и уже собирался отхватить изрядный кусок сандвича своими жёлтыми, но на удивление крепкими зубами, как взгляд его непроизвольно поднялся и упёрся в лицо Тасса, который стоял прямо перед ним руки в боки, уставившись на нового знакомого большими любопытными глазами.