Текст книги "сВободнЫе"
Автор книги: Эшли Дьюал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
– Везде так.
– Не везде, – вдруг серьезно отвечает парень, и я неосознанно перевожу на него взгляд. – В обычных школах дети просто хотят быть лучшими. А в моей школе все рвут глотку за то, чтобы не стать худшим.
– Какая разница?
– Большая. Стремление развиваться или стремление пройтись по чужим головам? Я не знаю, как там – за пределами моей прочной скорлупы – но у нас здесь сплошное соревнование. И цель – не стать победителем. Да, все хотят выиграть. Но еще больше все хотят выиграть у кого-то. Обойти кого-то. Унизить. Поразвлечься. Самоутвердиться за счет его неудачи, а не за счет собственной победы. Это напрягает.
Саша говорит так, будто, действительно, знает, в чем дело. Будто прошел через подобное, и не один раз. Поэтому я поправляю волосы и тихо спрашиваю:
– А ты, к какому же типу относишься?
– Угадай, – он кривит подбитую губу. Едва ли крутой парень искал бы спасения посреди ночи в каком-то вшивом мотеле. – Если ты думала, что дружба со мной облегчит тебе жизнь, ты сильно ошибалась.
Теперь я слышу обреченность. Саша улыбается, а я все равно вижу, как ему обидно. В чем он провинился? Почему-то я уверена, он не сделал ничего такого, что чуждо всем, кто учится в этой школе. В очередной раз поражаюсь тому, насколько жестоки именно дети. Они грызут друг друга похлеще взрослых, не имея на то никаких причин. А главное – им кажется, что они поступают верно. И тут уж сложно понять, в чем именно загвоздка. Наверное, все зависит от самого человека, от его качеств. Однако, вот уж парадокс, наше современная тинэйджерская толпа заведомо исключает понятие личности. Ведь если ты не со всеми – ты против всех. Если ты не такой же – ты чужой. То есть надо быть кем угодно, лишь бы не тем, кем ты являешься на самом деле.
– Я вообще-то о другом подумала, – бодро восклицаю я и на удивление просто сокращаю огромный, ледяной метр между нами. Теперь наши руки соприкасаются, и Саша недоверчиво вскидывает брови. – Мне-то ловить нечего, но вот ты можешь купаться в лучах моей славы.
Надеюсь, парень поймет мою шутку, и, к счастью, вижу, как он широко улыбается. Не хочу, чтобы Саше было плохо, пусть это и звучит нелепо. Мы едва знакомы, с чего я вообще должна о нем волноваться? Но что-то мне подсказывает, что нам надо держаться вместе.
Парень доводит меня до нужного кабинета, а затем перекрещивает.
– Иди, сестра моя, – низким голосом, протягивает он. – Я подожду до звонка, потом пойду на урок, иначе влепят штраф. Номер класса уточни у охранника или спроси у директрисы.
– Может, она меня и проведет? В конце концов, я – новенькая. Теплый прием, радушие, боль за каждого ученика и все такое.
– Наивная.
Смеется Саша и машет мне рукой, а уверенно прохожу в просторный кабинет директора.
– Здравствуйте. – Полноватая женщина отрывает взгляд от документации и вскидывает брови. – Я Зои. Зои Регнер. Мне сказали… вы ждете. Насчет предметов надо поговорить, да? Или вы хотели меня испытать? Или что там еще делают с новенькими?
– Зои Регнер?
Киваю и наблюдаю за тем, как женщина неуклюже поднимается с малюсенького кресла: черт, как же она там уместилась? Отмахиваюсь от глупых мыслей и вижу, как она подходит к еще одной двери. Медленно стучится, медленно переводит на меня лукавый взгляд и также медленно отрезает:
– Директор, Кузовлева, уже давно вас ждет.
– О, – растеряно тяну я. Ну, конечно. Неужели у такой шикарной школы была бы такая уродливая директриса? Во всем должен быть вкус. Даже в выборе начальства. – Хорошо.
Я киваю и на ватных ногах плетусь в смежный кабинет. Эта старуха все смотрит на меня, злорадствует, а я едва сдерживаюсь от того, чтобы не послать ее. Как же мало в мире осталось удовольствий, раз люди радуются промахам других людей.
– Который час?
Поднимаю взгляд и останавливаюсь. Прямо передо мной стоит худощавая, высокая женщина с измазанными в лаке волосами и узкими глазами скорее от гнева, чем от яркого солнца. Она скрещивает на груди руки и повторяет:
– Который час, Зои?
– Половина девятого.
– Ты собираешься идти на занятия?
– Ну да.
– Тогда почему ты пришла ко мне тогда, когда должен уже начаться первый урок? Ты решила его пропустить? Ты сочла неважным прийти немного раньше?
– Простите, я просто не…
– Это неприемлемо, – перебивает меня директриса и подходит к широкому, деревянному столу, окруженному книжными шкафами. Я застываю с открытым ртом, а она продолжает. – Впредь приходи вовремя. Я знаю, в какой ты ситуации. Я знаю, как тебе сложно. Но учти, меня это не волнует. Ты в моей школе, а здесь мои правила.
Директриса испепеляет меня пренебрежительным взглядом, и вместо того чтобы покорно кивнуть, я вдруг расправляю плечи и говорю:
– Простите, но я и не сомневалась, что никому здесь нет до меня никакого дела.
– Значит, не разочаруешься.
– Не разочаруюсь.
– Садись.
– Я постою.
Складываю перед собой руки: если это поединок, я сдаваться не собираюсь.
– Как хочешь. Итак, твои оценки. Средний бал – четыре с половиной. Вполне подходит для нашего лицея, однако сомневаюсь, что результат останется неизменным после контрольных тестов. Программа у нас сложная. Тебе придется многое наверстать, чтобы хорошо сдать экзамены, ты это понимаешь?
– Понимаю.
– Советую записаться на дополнительные занятия по основным предметам, и, конечно, по тем, на которые ты рассчитываешь при поступлении. Ты уже выбрала институт?
– Планы изменились, как видите. Сейчас все иначе.
– Не тяни резину, никто не сжалится над тобой, Зои. – Директриса слегка горбится и облокачивается бедрами о стол. – Что насчет внеклассной деятельности? Ты занималась чем-то в прежней школе?
– У нас не было кружков.
– Поешь?
– Нет.
– Танцуешь?
– Нет.
– И рисовать, наверняка, не умеешь.
– Не умею.
– Чем же ты планируешь заниматься? Развитие – есть степень просвещенности, культуры. Нет развития – нет изменений, а стоять на месте – значит быть мертвым.
– Простите, – пожимаю плечами и к собственному удивлению усмехаюсь. – Но я ничего не умею. Нет во мне никакой культуры, увы.
– Отсутствие культуры – не всегда отсутствие таланта. Неужели нет того, что приносит тебе удовольствие? Зои, это даже как-то обидно. Человек без желаний, кто же он?
– Я люблю музыку, – вдруг защищаюсь я. – Но как это поможет мне в жизни и при сдаче экзаменов?
– Возможно, никак. Однако я буду спокойна, если ты займешься чем-то дельным, помимо школьных занятий.
Так и хочется спросить, какое вам дело? Но я внезапно понимаю, к чему она ведет. Дочь стриптизерши, заблудшая душа в коридорах престижной, дорогой школы. Какому директору такое придется по душе? Вместо того чтобы воспитывать городскую элиту, ей придется следить за тем, чтобы я не обкурилась и не обдолбалась в блестящих туалетах. Вот уж непосильная задача: свалить себе на плечи трудного подростка с кучей дополнительных бонусов. В одну секунду эта высокая женщина вызывает во мне не просто злость, а открытое презрение. Я знаю, что не являюсь лучшим примером для подражания, однако еще никогда я не чувствовала себя таким ничтожеством.
– Мне можно идти? – говорить сложно, но я упрямо вскидываю подбородок. Смотрю этой стерве прямо в глаза и не моргаю. Пусть знает, что ее угрозы меня не пугают.
– Да, и запомни: твой отец немало сделал, чтобы тебе выпал этот шанс. Не упусти его.
– Не упущу.
Я срываюсь с места и пулей выметаюсь из кабинета. Даже в коридоре не сбавляю темп. Все бегу и бегу, и думаю о том, куда попала, и кем теперь стану. Как же сражаться с такими людьми? Они высосут из меня все соки, все силы! А как она на меня смотрела? Она не видела перед собой семнадцатилетнего подростка, она видела протухший продукт, который вдруг ее заставили съесть. Ну, и подавись, стерва!
Останавливаюсь возле окна во весь рост. Смотрю на газон, дальние высотки и хочу вернуться домой. Я знаю, там у меня не было возможностей, не было даже шансов на хорошее будущее. Но кому нужны эти мечты, если после их достижения, ты превращаешься в бесчувственную глыбу? Тут и сказать нечего, да и о чем говорить, когда человек, чья профессия подразумевает любовь к детям, только что вылил на меня столько грязи, сколько я никогда еще не чувствовала?
К счастью, не все учителя хотят увидеть, каким прекрасным, алым цветом заливаются мои щеки, поэтому большинство занятий проходит более-менее спокойно. Конечно, меня бесят чужие взгляды, шепоты за спиной, но кто сказал, что будет просто? Да и я бы, наверняка, с трепетом обсуждала «свежее мясо». Такое испытание обязан пройти каждый новенький, это своего рода посвящение, однако уже к концу четвертого урока я даже привыкаю к чрезмерному вниманию и перестаю на нем зацикливаться.
В столовой со мной никто не садится. Я говорила с парочкой блондинок на занятии по литературе, правда, не думаю, что они рискнут и присоединятся ко мне. Это слишком опасно, когда речь идет о собственной репутации. Занимаю единственный свободный столик около входа и кисло осматриваю еду: школа вроде хорошая, а еда отвратительная. Вареные овощи, вареное мясо, какой-то светло-желтый компот. Так и сарафан на мне перестанет держаться. Скептически разрезаю филе серебряным ножом – о да, я уверена, это настоящее серебро – и удивленно оборачиваюсь, заметив, как кто-то садится рядом. Уже хочу сказать «привет», но замечаю два хитрых, карих глаза, и буквально цепенею. О, нет! Так и тянет кинуться прочь, ведь перед собой я вижу того самого парня, что избил Сашу возле мотеля. Он едва заметно улыбается, растягивая тонкие губы, и по-хозяйски облокачивается о край стола.
– Кого я вижу, – говорит он, – маленькая лгунья.
Натянуто улыбаюсь и возвращаюсь к еде. Решаю, что с меня хватит плохих событий на сегодня. Парень не шевелится. Краем глаза замечаю, как он играет с зубочисткой, крутит ее во рту, цепляет белоснежными зубами. Его движения напоминают мне повадки скользкой змеи. Он и сам змея, судя по тому, что сделал с Сашей. Гадкий, неприятный тип. Глядя на его острые черты, созерцая эти невероятно холодные глаза, невольно хочется отвернуться.
– Удивительно, – тянет он, водя длинным пальцем по столу, рисуя на нем невидимые узоры, – как ты оказалась здесь?
– Стечение обстоятельств, – отвечаю я без особой охоты. Он усмехается, но мне совсем не кажется, что это игривая ухмылка. Скорее, она – предупреждение. Я солгала ему. Неужели меня ждет та же судьба, что и Сашу?
– Выглядишь потерянной, – продолжает он низким, густым голосом, – тебя смущают местные ребята? Если хочешь, я накажу обидчика.
– Я в порядке. Спасибо.
– Видимо, ложь – твой талант.
Вновь смотрю на парня и почти явственно ощущаю, как от него исходят неприятные, колючие волны. Мне вдруг становится страшно. Возникает ощущение, что он вполне мог бы ударить меня сейчас. Хочется рвануть вон из столовой, как можно дальше отсюда, но в голове вновь просыпается это ноющее желание постоять за себя. Глупое желание.
– Не говори так со мной, – отрезаю я, стараясь имитировать ту же холодность и отстраненность, что и парень.
– А как же с тобой говорить? – с наигранным интересом спрашивает он и поправляет пышную, светлую шевелюру. На запястьях сверкают золотые запонки. Наверняка, новенькие. Те были испачканы кровью. – Ходят слухи, твоя мамочка была той еще штучкой. Это правда?
– Может, ты просто найдешь себе другое место? – цежу я сквозь зубы.
Между нами вспыхивает что-то опасное. Парень глядит на меня упрямо, словно и вправду ждет ответа на свой идиотский вопрос. Его глаза сияют азартом, каким-то странным и глупым желанием. Секунду спустя я понимаю, что желание это простое – унизить меня. Покрыть грязью. Точно так же, как он сделал это с Сашей. Молча смотрю на него, стараясь не выглядеть жалкой. Он изгибает губы в презрительной усмешке и едва ощутимо касается пальцем моей щеки. Я отдергиваюсь, резко и быстро.
– Лучше ты найди себе другое место, маленькая лгунья.
– Иначе что ты мне сделаешь?
– Найди другое место, – настойчиво повторяет он, хватая меня за руку так сильно, что мне кажется, будто после этого останется жуткий синяк, – или тебе сильно не поздоровится.
– Отпусти. Мне больно!
– Привыкай к этому чувству, лгунья, – ледяная улыбка тянет его губы в стороны, – ты еще не раз испытаешь его, если снова прикроешь своего названного братца.
Мы смотрим друг на друга еще пару секунд, и, кажется, что весь мир вокруг просто остановился, замер, а затем я, наконец, вырываю руку из его пальцев и подрываюсь с места.
– Иди к дьяволу, больной ублюдок, – шиплю я, глядя в кошачьи глаза, – еще раз подойдешь ко мне, пожалеешь!
Подхватываю с пола сумку, резко закидываю к себе на плечо и решительно несусь к выходу. В столовой так тихо, что я слышу собственные шаги. Наплевать. Пусть смотрят.
Я иду по стеклянному коридору, не оглядываюсь и где-то в глубине души сдерживаю бешеные рыдания. На физкультуру прибегаю вся взвинченная и красная. Одеваюсь в желтую униформу, едва не порвав шорты. Плевать на всех, плевать! Завязываю волосы в тугой хвост, даже не смотрю на своих одноклассниц, которые так и таращатся на меня во все глаза, и выбегаю на стадион. Ах, идите к дьяволу! Все к дьяволу! Ношусь по кругу, как угорелая. Учительница меня хвалит, говорит: у меня талант. О, да, что вы говорите! Пойдите, доложите директрисе, она сто процентов обрадуется! К концу урока едва дышу. Я вся потная, я жутко уставшая, и мне уже даже злиться сложно. Просто хочется поскорее покончить со всеми делами и вернуться домой. Ну, или куда там. Куда получится. Я плетусь обратно в раздевалку и радуюсь такому маленькому плюсу, как душевые кабинки. Мне сейчас крайне необходимо смыть с себя не только пот, но и лишние эмоции. Одноразовые белоснежные полотенца сложены в пирамиду на невысоком, стеклянном столике. Я беру одно из них и слежу за тем, куда идут и что делают остальные девушки. Через пару минут я оказываюсь в широкой, просторной комнате, оборудованной закрытыми душевыми, и улыбаюсь. Хотя бы что-то хорошее за весь день. Я решаю не мыть голову. Потираю плечи, живот и слушаю, как о чем-то разговаривают одноклассницы. Становится немного грустно. Я невольно вспоминаю о том, что никто здесь не мечтает обзавестись новым другом, как вдруг чувствую чьи-то пальцы на спине.
– Эй.
Вздрагиваю и оборачиваюсь. Уже готовлюсь отбиваться всем, что попадется под руку, но натыкаюсь на миловидную блондинку. Она неожиданно протягивает:
– Ты молодец.
– Что? – не сказать, что паршиво говорить с кем-то, когда ты голый. Хотя это смущает довольно-таки прилично. – В смысле?
– То, что ты сказала Диме. Это правильно. Ему надо давать отпор, а то совсем заигрался.
– Вот значит как, – неуверенно киваю. – Да, он странный.
– А что ты хочешь от парня, отец которого буквально держит весь Питер? – Она хмыкает и пожимает худыми, красивыми плечами. – Главное, потерпи. Он успокоится со временем. Так всегда бывает, поверь.
– То есть я не первая, кого он хочет убить?
– Убить? – блондинка звонко смеется. – Нет, конечно, нет. Не ты первая, не ты последняя.
Что-то в ее голосе такое избитое, что я даже усмехаюсь. Очередное клише после злой мачехи и крутого, ненормального психа – именно глуповатая блондинка, растягивающая звуки и часто моргающая глазами.
– Ладно, – киваю. – Я хочу помыться, если ты против.
– Конечно! Просто хотела сказать, что думаю. – Она хихикает и уходит, крутя голыми, идеальными бедрами. Отлично! Теперь у меня есть союзник. Самое настоящее достижение.
Смываю оставшийся на коже гель и заматываюсь в полотенце. Материал приятный. Такой мягкий. Интересно, сколько же эта школа может себе позволить, если она расщедрилась даже на подобную мелочь? В размышлениях выкатываюсь из душевой и растерянно примерзаю к месту, увидев на крючке вместо собственной одежды неизвестный белый пакет. В груди что-то вспыхивает. Я нервно осматриваюсь, все надеюсь увидеть, этот чертов сарафан, блузку: вдруг они упали? Однако, естественно, поиски тщетны.
– Блин! – закатываю глаза и разъяренно подпрыгиваю к оставленному подарку. Что же внутри? На что способны мои креативные одноклассницы? Из легких будто вышибают весь воздух, когда я достаю алый корсет, гольфы, трусы-шортики. В моих глазах так и начинает покалывать, правда, я держусь. Да. Держусь. – Кто это сделал? – смотрю на тех, кто переодевается, и вскидываю брови. – Ну?
Все молчат. Они глядят на меня с сожалением, правда, его мало для помощи. Попробуй они сделать хотя бы шаг в мою сторону, и уже завтра именно их одежда будет непонятно где спрятана. Я плюхаюсь на скамью и понятия не имею, что делать. Выйти в полотенце? Пожаловаться директрисе? Сидеть здесь до конца второй смены? Или, может, позвонить папе? Ответ взрывается в голове убийственным фейерверком. Я одержимо хватаю корсет, сбрасываю с себя полотенце и одеваюсь в это. Как когда-то одевалась она. Натягиваю гольфы, щелкаю застежками, распускаю слегка влажные волосы и глубоко вдыхаю. Реакции на мой проступок у директрисы может быть две: или она меня исключит, или оставит. У Костика особо вариантов особо нет: придется принять меня такой, какая я есть. А вот с подростками куда сложнее. Они могут решить, что я сумасшедшая, или смелая, или такая же, как и моя мать. Тут уж кто знает, но мне бы хотелось вызвать удивление. Пусть понимают, что я способна на те вещи, о которых их слабые душонки могут только видеть сны.
Выхожу из раздевалки и гордо вскидываю подбородок. Никогда не думала, что сотни разных взглядов способны выражать одни и те же эмоции. Шок. Удивление.
Я довольно улыбаюсь и как можно увереннее переставляю ноги. Вижу ненормального психа. Он обнимает ту самую – да-да, черт ее дери – миловидную блондинку за плечи и не двигается. Смотрит на меня во все глаза и, наверняка, придумывает новый, изощренный план, после которого я уж точно не смогу так лыбиться. Однако на данный момент – мне плевать. Я покидаю школу под прицелом сотни глаз. И мне нравится, что все в шоке. Нравится, что я могу их поразить. В конце концов, они ничего обо мне не знают, а мне есть, что сказать.
ГЛАВА 5.
Саша садится в машину с каким-то пакетом и громко хлопает дверью.
– Просто не верится, – причитает он. – Ты спятила!
– А что мне нужно было делать?
– Зои, да что угодно, но только не дефилировать в кружевном корсете! Это же безумие, у тебя будут огромные проблемы. Черт, – парень неожиданно начинает смеяться и откидывается назад на сидении. – Ты – мой идол, мой гуру. Первый день – и такой успех.
– Успех? – я выхватываю пакет из его рук и вытаскиваю чью-то школьную форму. Хочу спросить, кому именно она принадлежит, но передумываю. Какая разница. В любом случае, я сгораю от стыда и хочу как можно скорее прикрыться. – У меня блин украли одежду. На меня наорала директриса. Твой друг, – сжимаю дважды пальцы в воздухе, намекая, что совсем он нам не друг, – сказал, у меня будут неприятности, если я его ослушаюсь. И это называется успех?
– Именно!
– Отвернись. Давай.
Саша отворачивается, а я неумело надеваю чью-то блузку. Она пахнет лавандой, и я успокаиваю себя мыслями о том, что ее хозяйка хотя бы была аккуратной. Снимаю чулки, забрасываю их в сумку и с ужасом сглатываю: не верится, что я решилась на подобное. Как и после всех сумасшедших поступков, на смену небывалой уверенности приходит банальный стыд. Пролажу в сарафан и бросаю:
– Все.
– Поехали, – командует Саша, и машина тут же трогается с места. Складываю остальную одежду в сумку и перевожу настороженный взгляд на парня.
– А как твой день?
– Уж получше твоего.
– В этом я и не сомневаюсь. А что этот псих? Приставал?
– Приставать он может только к тебе, а ко мне у него совсем иные претензии.
– Что же ты натворил? Знаю, это не мое дело, но Саш, этот парень ненормальный. У него явно какие-то проблемы с головой.
– Он просто избалованный мальчишка, – улыбается Саша, но я-то вижу, как он нервничает.
– Надеюсь, ты никого ради него не убил.
– Поверь, для подобного он привлекает других людей.
– Что? – недоуменно вскидываю брови. – Я же пошутила.
– А я – нет. – Саша оборачивается и неуклюже потирает веснушчатый нос. – Его отец только официально числится, как управляющий какого-то отдела в администрации. На самом деле он держит практически всех шлюх, наркоторговцев, владельцев баров, подпольные казино… Вот кто настоящий псих. А его сынок – лишь жалкое подобие.
– И почему же он до сих пор на свободе? Ты так спокойно об этом говоришь, будто данная информация – достояние всех и каждого.
– Так и есть.
– Но в чем логика? Все знают, что он – плохой парень, и молчат?
– А кому говорить, когда он контролирует весь город? Что тут поделать, есть неприкосновенные люди. У них много денег, у них большие связи. Куда не ступи – везде земля Болконского, и с этим ничего уж не сделаешь.
– Идиотизм. От того и его сынок решил, что ему все позволено.
– Яблоко от яблони… как известно.
Неожиданно до меня начинает доходить, с кем я связалась. И мой сгоряча заданный Диме вопрос: «Что ты мне сделаешь?» – сейчас кажется безумно глупым. Теперь ясно – он может абсолютно все. Я отворачиваюсь и отвлекаюсь на красивый вид за окном. Никогда еще не видела ничего подобного. Мне не приходилось выезжать за пределы родного города, и поэтому единственное, что я вызубрила – это одну старую, грязную улицу Ленина. И только.
Санкт-Петербург – красивый город, не яркий, не модный, а какой-то родной. Спокойный, узорчатый и горизонтальный, как водная гладь. Я внезапно и, правда, сожалею о том, что не рвалась исследовать уголки своей страны, ведь, наверняка, повсюду много чего удивительного.
– Ты как? – неожиданно спрашивает Саша, и я оборачиваюсь. Жизнь – странная штука. Ты барахтаешься в ней совершенно беспомощный, слепой, до тех пор, пока кто-то вдруг не хватает тебя за руку и не вытаскивает на поверхность. – Ты любишь Кинга?
– Кинга? – я растерянно выплываю из мыслей и пару раз киваю. – Да. Вполне.
– Тогда, может, после того, как ты приедешь от папы, посмотрим «Сияние»? Я давно хочу посмотреть, но одному как-то паршиво. А с тобой чего-то бояться – себя не уважать.
Я смеюсь. Классно, что Саша считает меня смелой. Правда, если бы он только знал, сколько раз за день я сегодня едва сдерживала порыв разрыдаться во все горло, тогда он не был бы так воодушевлен.
– Отлично, – пожимаю плечами. – Договорились.
– Круто!
– Приехали, – громко произносит водитель. Осматриваю клетчатую юбку, сжимаю пальцы в кулаки и повторяю: все будет хорошо, все будет в порядке.
– Не волнуйся, – будто прочитав мои мысли, отрезает Саша и кривит губы. Оттого у него появляются милые ямочки на щеках. – Я не думаю, что директриса уже успела нажаловаться. К тому же на тебе школьная форма. Вряд ли папа что-то заподозрит.
– Ага, – я выдыхаю, забрасываю сумку на плечо и открываю дверь. На улице послушный апрель, солнце так и жарит голову, и я прищуриваюсь, осматривая невысокое, кирпичное здание городского суда. Прикусываю губу и нерешительно переминаюсь с ноги на ногу: чего именно мне бояться – разговора о маме или о моем звездном дефиле? Неожиданно я замечаю пожилую женщину. Она неуклюже роняет пакет с продуктами, и тут же хаотичными бусинами зеленые, блестящие яблоки заполоняют ровный, нагретый тротуар. Я подхожу к ней, улыбаюсь и присаживаюсь рядом на корточки. Помогаю сложить продукты обратно.
– Все в порядке? – смотрю на женщину, и она вдруг благодарно мне улыбается. Кладет руку поверх моей ладони и кивает, молча. Старики – совсем другие люди. Правильные люди. Они не говорят много. Они знают: о чувствах не кричат, чувства показывают. И такая дикая мелочь неожиданно делает мой день легким и светлым.
– Зои?
Я оборачиваюсь и вижу его: Константин завернут в тонкий черный плащ, он смотрит на меня немного растеряно. Не знаю, что именно его удивило: то, что я умею сопереживать или то, что я, действительно, приехала.
– Здравствуйте, – откашливаюсь и неуклюже выпрямляюсь. Провожаю пожилую женщину взглядом, а затем вновь смотрю на… на отца. Он держит руки в карманах. Стоит неподвижно и ждет чего-то, вот только чего? – Я не вовремя?
– Да, нет, все в порядке.
– Вы хотели поговорить…
– Зои, – вздыхает он и, наконец, отмирает. – Давай на «ты». Прошу тебя.
– Ладно. Ты хотел поговорить.
– Будешь кофе?
– Я не люблю кофе.
– Тогда, может, чай? – он как-то по-детски улыбается и кренит тело немного вперед. Если бы я не знала, что между нами творится, я бы определенно решила, что Константин стесняется.
– Отлично. Чай сойдет.
Мы молча идем минут пять, затем сворачиваем на широкую, залитую солнцем улицу, и я смотрю на открывающийся вид Питера, как на сказочную картину. Он поблескивает в лучах мирного солнца, и для меня он – воплощение чего-то недостижимого. Этот город, будто самое подходящее место для таких людей, как мой отец, его жена, их знакомые, ведь только они в состоянии соперничать привлекательностью с укутанными тайнами петербургскими переулками, с его величественной панорамой. Едва мой отец ступает на мост, как тут же мир преображается, становится зарисовкой какого-то красивого, атмосферного романа о богатом человеке и не менее богатом городе. Но едва на мост выхожу я, как история перевоплощается в коротенький рассказик о девушке, чье место отнюдь не под солнцем, а в его тени.
– Я люблю дышать свежим воздухом, – неожиданно говорит Константин и кивает какому-то прохожему. – В Питере солнечные дни редкость, поэтому каждый раз я стараюсь пройтись хотя бы немного по этим светлым улицам. Тебе ведь нравится?
– Да. Здесь красиво.
– Я говорил с Любовью Владимировной. – Мое лицо обдает жаром. Я перевожу взгляд на мужчину, а он поджимает губы. – Она рассказала мне о твоем уходе из школы в костюме…
– Простите… то есть прости. Я не хотела. Это случайность. – Смотрю по сторонам, пытаюсь найти себе оправдание, причину. – Я не подумала о том, как это отразится на вас… тебе.
– Зачем ты так поступила?
– Мою одежду спрятали. И повесили это.
– Но почему ты не попросила у кого-то помощи?
– Потому что в этой школе ни о какой помощи не может идти и речи.
Константин подзывает меня в сторону небольшого кафе с затемненными, коричневыми окнами. Внутри так вкусно пахнет, что я невольно замираю. Смотрю на людей, сидящих у окна, и думаю: так бы каждый день – приходить в ресторан, заказывать горячий, выпеченный парижский фондант и сидеть в тусклом, бордовом зале, разговаривая с друзьями, отдыхая от работы. Чем не жизнь? Прекрасное существование без проблем и недугов. Беззаботно детство. Осознанное взросление. И спокойная старость. Да. Деньги определенно играют важную роль в каждом жизненном цикле.
Мы садимся в углу, Константин заказывает чай, свежую выпечку, а я нервно складываю на коленях руки, понятия не имея, как себя здесь вести. Наверное, надо тихо говорить и ровно держать спину. Подождать пока остынет чай. Размешать сахар, едва касаясь краев ложкой.
Только бы ничего не забыть
– А я ведь хотел устроить сцену, – неожиданно усмехается Константин, вешает плащ на вешалку и присаживается напротив. Он складывает перед собой руки и смотрит на меня как-то по-доброму. – Уже придумал речь, правда! Натянул верхнюю одежду, выбежал на улицу и вдруг увидел тебя с той женщиной. Знаешь, Зои, я, может, чего-то в жизни и не понимаю. Но мне кажется, разгуливать в корсете и одновременно помогать незнакомцам… на это не способен один и тот же человек. Так что тут два варианта: или меня обманули, или ты никому не пыталась помочь. Вот только второе я сам видел. Выходит, у первого должно быть рациональное объяснение. Правильно?
– Правильно, – я киваю и решаю воспользоваться подходящим моментом. – Первый день был сложным. Я просто не подумала и приняла решение сгоряча.
– Впредь так больше не делай. Выйти в откровенном белье со словами: я не такая, как моя мать – противоречие самой себе. Ты пытаешься объяснить окружающим, что они не правы, одновременно делая именно то, чего они от тебя ждут.
– Они определенно ждали совсем другого.
– Да? И чего же? Того, что ты наденешь все это? Что ты в этом выйдешь? Что ты будешь выглядеть, как твоя мать?
Я растерянно замираю и свожу брови. Что он пытается сказать? Что хочет объяснить? Неожиданно разговор приобретает острый оттенок, и я смело расправляю плечи.
– Но моя мать не была такой, – рявкаю я. – Она…
– Что, Зои?
И я вдруг не знаю, что ответить. Не знаю, что сказать! Горло сводит судорогой, и мне становится так обидно, что хочется буквально провалиться сквозь землю. Черт подери, пусть мама и носила подобные вещи, она была моей матерью, и я ее любила, и я никогда ни при каких обстоятельствах не назову ее…шлюхой… или кем-то еще похлеще. И пусть все думают иначе. Мне наплевать. Откидываюсь на спинку стула и скрещиваю на груди руки.
– Может, я была не права. Но у меня не оставалось выхода.
– Зои, ты всегда можешь позвонить мне или Саше.
– И что? Может, вы еще за меня и со всеми этими избалованными кретинами разберетесь?
Пожалуй, я задаю вопрос слишком громко. Несколько посетителей обращают на меня внимание, и мне тут же становится дико стыдно. Пообещала ведь вести себя прилично.
– Прости, – вновь извиняюсь я и виновато морщусь. – Случайно вырвалось.
– Ничего страшного. – Константин не ругается, однако я чувствую, как от него волнами исходит неодобрение. Нам приносят чай, горячую выпечку, но мне не до еды. Чувствую себя паршиво. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. – Внезапно предлагает отец. – Маргарита когда-нибудь говорила обо мне?
– Нет. – Я выдыхаю. – Никогда.
– И как же она объяснила то, что вы живете одни?
– Люди одиноки, когда до них нет никому дела. Вот и нас все кинули. Я не знаю, что произошло у вас, но родители мамы прекратили с ней общение сразу после моего рождения. Так что бабушку с дедушкой я тоже никогда не видела.
– Они были странными людьми, – отпивая чай, шепчет Константин.
– А ты?
– Что я?
– Почему ты ее бросил?
Этот человек отставляет белую кружку в сторону и глубоко втягивает в легкие воздух.
– Маргарита сама ушла, Зои.
– Что? Серьезно? – я прыскаю и недовольно складываю на груди руки. – Это шутка? Моя мама сама решила голодать, побираться, танцевать на блестящих табуретах? Правда?
– Она приняла решение.
– А ты ей не помешал.
– Нет.
– Почему? – я округляю глаза. – Почему ты не остановил ее? Это ведь так банально, схватить близкого человека за руку именно в тот момент, когда он решает прыгнуть.
– Я не мог. Это сложно объяснить… – Константин пожимает плечами. – Так вышло.
– Что вышло? Она была не из вашего круга? Не подходила внешне? Или что? Скажи, давай, потому что моя мать была самой красивой женщиной из всех, что я видела.
– Мы познакомились слишком поздно, Зои. Я уже был женат на Елене.
