Текст книги "Пепел и знамёна (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6. Дорога к полку

Первые десять вёрст партия прошла молча.

Не потому, что рекруты берегли силы. Каждый ждал, когда начальство позволит считать происходящее дорогой, а не продолжением приёмного двора. Городские дома остались позади, колея вытянулась между полями, серые кафтаны намокли под мелким дождём. Тракт был земляным. На подъёмах колёса выбили две глубокие борозды, между ними лошадиные копыта размяли глину в вязкую массу; в низинах старый хворостяной настил проступал из грязи острыми концами. Камень встречался только у мостов, застав и в коротких городских отрезках. Идти приходилось по обочине, где прошлогодняя трава ещё держала сапог.

Поля лежали плоско и открыто, поэтому сырой ветер доставал людей с любой стороны. Иногда дорога входила в дубово-берёзовый лес, и тогда становилось тише: капли падали с ветвей крупно, пахло прелыми листьями и мокрой корой. За очередным перелеском Платон выругался, Тимофей спросил, далеко ли до ночлега, а Семён Черепанов снова начал смотреть в сторону деревьев.

Командовал партией прапорщик Оболенцев – молодой офицер с тонкими усами и лицом человека, которому поручили слишком много чужих ног. При нём находились два унтер-офицера, восемь солдат-конвойных и писарь. Подводы везли кладь, котлы, больных и запас хлеба. Здоровым полагалось идти.

– Двадцать вёрст сегодня, – объявил старший унтер-офицер Кондратий Меркушев. – Кто не дойдёт, того подвода довезёт, а я потом обратно пешком вылечу.

Он прослужил больше пятнадцати лет, лишился кончика левого уха и считал всякую болезнь, не сопровождавшуюся смертью, недостатком старания. При этом Меркушев следил, чтобы люди перематывали портянки, не пил из подозрительных луж и на каждом привале лично пересчитывал отставших. Его грубость была не удовольствием, а способом двигать сотню неопытных мужчин по стране без больших потерь.

К вечеру Михаил понял разницу между деревенской работой и маршем. В поле тело постоянно меняло положение. На дороге один и тот же шаг повторялся тысячи раз, ремень тёр плечо в одной точке, обувь била по пальцам, чужой темп не позволял двигаться удобнее.

У большинства появились волдыри. Михаил тоже почувствовал жжение, но на первом привале обнаружил только покрасневшую кожу. На следующий день она огрубела.

– Сапоги хорошие достались, – решил Платон.

– Не сапоги, а ноги, – ответил Михаил.

– Ноги государевы. Не хвались.

Сам Платон шёл ровно, зато Тимофей хромал уже к полудню. Михаил помог перемотать ему ступни сухой частью портянки и объяснил, что складка под пальцами хуже камня.

– Откуда знаешь?

– Походы любил.

– Куда ходил?

– До колодца.

Тимофей рассмеялся. Меркушев услышал и велел обоим прибавить шаг.

Ночлег устраивали по-разному. В большой деревне рекрутов распределяли по дворам; хозяева обязаны были дать помещение, воду и огонь, но пища шла из дорожного запаса. Если мест не хватало, спали в овинах, сараях и церковных сторожках. Люди жаловались на тесноту, хозяева – на людей, начальство – на обе стороны.

Жильё всякий раз оказывалось разным. В бедной деревне партии отвели две курные избы и холодные сени, где сорок человек дышали так густо, что к утру с потолка капала вода. Пустой амбар был рублен из сосновых брёвен на низких камнях; между венцами свистел ветер, зато крыша из тёса не текла. Пол покрывала зерновая пыль, забивавшая нос и рот. Костёр развели снаружи за стеной, потому что одна искра среди сухой мякины стоила бы всей партии, и внутрь заносили нагретые камни в старом котле.

После дождливого дня шинели не высыхали даже за ночь. Утром сукно становилось тяжёлым, портянки пахли болотом, а сапоги приходилось натягивать вдвоём. Михаил начал выбирать место не у двери и не ближе к начальству, а там, где стена меньше тянула холодом и можно было вытянуть длинные ноги.

На первом постое Михаил с Платоном попали к вдове с тремя детьми. Она освободила половину избы, сама ушла за перегородку и сразу предупредила:

– Соломы новой нет, дров лишних нет, кур не трогать.

– А старую солому? – спросил Семён.

– Вон под вами.

В избе пахло дымом, кислым молоком и немытыми телами. Михаил попросил вскипятить воду.

– Сам и кипяти, – ответила хозяйка.

Он нашёл котелок, принёс дрова, после чего вокруг огня собралась половина артели. Платон предложил варить кашу здесь, а не ждать общего котла во дворе. Михаил отмерил крупу, добавил лук из Пелагеиного узелка и разделил готовое поровну.

– Себе больше положил, – заметил Семён.

– Моя луковица.

– Луковица одна, ложки две.

Тогда Михаил молча поменялся с ним мисками. Семён проверил обе и не нашёл разницы.

– Доволен теперь?

– Убедился, что не обманул.

– Спросил бы без обвинения.

– Такая возможность была. Только тогда соврёшь проще.

С этого вечера Михаил стал помогать при артельном котле. Не из любви к готовке: рядом с крупой, солью и остатками мяса было легче получить добавку и следить, чтобы пища не исчезала. Платон понимал расчёт, но не возражал. Человек, готовый дважды сходить за водой ради лишней ложки, приносил пользу всем.

Меркушев заметил его на четвёртом дне.

– Андреев! От котла отойди.

Михаил отступил.

Унтер-офицер зачерпнул кашу, попробовал и поморщился:

– Соли мало.

– По раскладке.

– Ты мне ведомость варил или пищу?

– Если всем добавить, до следующей выдачи не хватит.

Меркушев посмотрел на мешочек, проверил завязку.

– Считать умеешь?

– Немного.

– Все грамотеи немного умеют, пока отвечать не приходится. С завтрашнего дня будешь при раздаче. Украдут – с тебя.

Попытка держаться возле кухни снова привела Михаила под прямой надзор.

Дорога шла через уездные города и большие сёла, поворачивала на запад и юго-запад. Названия – Лебедянь, Елец, дальше Орёл – Михаил записывал в тетрадь. Он пытался составить карту по направлениям и пройденным вёрстам, но тракт изгибался, дневные переходы отличались, а стороны света за облаками определялись приблизительно.

Писарь партии, Захар Кузьмич, увидел записи.

– Шпион?

– Дорогу запоминаю.

– Зачем?

– Чтобы знать, где нахожусь.

– Рекруту достаточно знать, где команда.

Тетрадь он не отобрал, зато велел Михаилу переписать список выданного хлеба. Почерк оказался достаточно понятным. После этого Андреев по вечерам сверял артельные остатки и чинил ошибки в цифрах.

– Пристроился, – сказал Семён. – Скоро кафтан с золотом наденешь.

– Пока серый не сходится.

Одежда действительно снова стала тесной. Портной в Козлове надставил рукава с запасом, однако запас исчезал. Плечевые швы натянулись, спина трещала при каждом широком движении.

Меркушев осмотрел кафтан и вынес решение:

– Не расти до полка.

– Постараюсь.

– Издеваешься?

– Никак нет.

– Тогда расти по команде.

На стоянке в Ельце унтер-офицер нашёл другой кафтан, снятый с заболевшего рекрута. Он был шире, но короче. Из двух вещей походный портной собрал одну. Оставшиеся куски внесли в ведомость: казённое сукно не переставало быть казённым после того, как превращалось в обрезок.

Михаил наблюдал и вспоминал современную одежду десятков размеров. Империя предпочитала три, а остальное исправляла иглой, водой и человеческим терпением. Для его тела такой подход становился постоянной войной со швами.

В Орле партия задержалась на девять дней.

К ней присоединили рекрутов из других уездов, больных осмотрел лекарский помощник, начальство ожидало маршрутные бумаги. Меркушев использовал остановку для обучения.

Вместо ружей раздали деревянные макеты. Людей поставили в три шеренги. Высоких, включая Михаила, отправили вперёд; низких разместили в середине, следующих по росту – сзади.

– Почему маленькие не спереди? – шепнул Тимофей.

– Чтобы за большими не видно было, как они ошибаются, – предположил Михаил.

Меркушев услышал:

– Вперёд ставят таких жердей, как Андреев, чтобы неприятель издали видел: кормим хорошо. А тебя в середину – чтобы не стыдиться.

Строй засмеялся и тут же получил лишний час поворотов.

Обучение начиналось с положения ног, спины и головы. Потом следовали равнение, повороты, медленный шаг. Каждое движение разбивали на части, пока естественная ходьба не становилась чужой.

Михаил быстро понял принцип и долго не мог заставить тело ему следовать. Его центр тяжести изменился, ноги стали длиннее, мышцы – сильнее. Современная привычка шагать свободно спорила с крестьянскими двигательными следами и новой командой. В первые дни он раскачивался, слишком высоко поднимал колено и задевал соседа деревянным «ружьём».

– Ты не медведь с оглоблей, – повторял Меркушев. – Оружие возле тела держи.

Унтер-офицер не бил за каждую ошибку. Сначала показывал, затем заставлял повторить. Трость вступала в дело, когда рекрут отвлекался, смеялся или делал вид, будто понял.

Михаил сравнивал занятия с инструкциями по технике безопасности из своей эпохи. Там документ требовал понятного объяснения, проверку знаний и недопущение травм. Здесь разумные требования тоже существовали, но их переводил на человеческий язык человек с тростью. Разница оказалась меньше, чем хотелось признать.

К концу остановки Михаил держал место в шеренге. Сила помогала не уставать, хорошая память – запоминать последовательность команд. Тимофей учился медленнее, зато чувствовал ритм. Платон всё делал надёжно. Семён намеренно ошибался, пока Меркушев не поставил его перед строем и не заставил командовать упражнением самому.

Опозориться перед товарищами оказалось действеннее трости. Семён больше не путал повороты.

Из Орла выступили в жару. Весенняя грязь высохла, дорога запылила. Вода в колодцах не всегда успевала восстановиться после большой партии, поэтому люди пили из ручьёв. Михаил кипятил свою долю, когда имел время, и терпел насмешки.

На четвёртый день заболел Тимофей.

Сначала начался понос, затем рвота и жар. К вечеру он не мог идти. Его положили на подводу рядом с двумя другими больными. Лекарского помощника при партии не было; Меркушев распорядился давать воду и ждать следующего города.

Михаил видел, как быстро парень высыхает.

В больнице 2021 года он слышал о растворах для восполнения жидкости, но точного состава не помнил. Вода, соль, сахар – сахара у рекрутов почти не было. Он сварил жидкую овсяную болтушку, добавил немного соли и заставлял Тимофея пить по нескольку глотков.

– Вырвет, – сказал Платон.

– Тогда ещё дадим.

– Умрёт – скажут, ты напоил.

– Если не поить, точно умрёт.

Тимофей ругался, просил оставить его в покое, отворачивался. Михаил держал миску, Платон поддерживал голову. После каждого приступа они начинали снова.

Меркушев подошёл ночью.

– Что варишь?

– Овёс с солью.

– Лечишь?

– Пить даю.

– Кто разрешил?

– Никто.

Унтер-офицер попробовал болтушку.

– Гадость.

– Лекарство обычно хуже.

– Сдохнет – отвечать будешь.

– А без воды?

Меркушев посмотрел на Тимофея. Его лицо осунулось, губы потрескались.

– Давай понемногу. На рассвете пойдём раньше.

В следующем городе лекарский подлекарь одобрил воду, велел продолжать и добавил травяной отвар. Один из заболевших умер той же ночью, другой провёл неделю в лазарете. Тимофей выжил, но ослаб так, что ещё десять дней ехал на подводе.

– Ты доктор? – спросил он, когда смог говорить.

– Нет.

– Тогда откуда знал?

– Видел, как лечат.

– Кого?

Михаил вспомнил палаты, капельницы и стаканы у кроватей.

– Себя.

Это была почти правда.

После болезни к нему начали обращаться с любой жалобой: мозолью, кашлем, больным зубом. Михаил отказывался. Он понимал гигиену и несколько общих принципов, но не был врачом. Чужое доверие могло убить быстрее незнания.

– Воду кипяти, ноги суши, зуб подлекарю покажи, – повторял он.

– Вот и вся твоя медицина? – спросил Платон.

– Если делать, уже немало.

Платон стал кипятить воду без насмешек.

Летом партия пересекла несколько губерний. Ландшафт менялся медленно: поля, перелески, реки, сёла, редкие каменные строения в городах. Михаил ожидал от путешествия в прошлое постоянных открытий, но большую часть времени видел спину впереди и пыль под ногами.

Новости двигались навстречу. На постоях говорили о Франции, Бонапарте, английских кораблях и новых союзах. Сведения противоречили друг другу. Один хозяин уверял, что французы уже собираются идти на Россию; другой объявлял Бонапарта защитником порядка. Газета в уездной канцелярии была месячной давности.

Михаил знал, что скоро Наполеон станет императором, но точную последовательность событий вспоминал смутно. Вмешаться в европейскую политику с артельной ложкой было затруднительно.

Семён предпринял второй побег возле большой реки.

Переправлялись на паромах. Людей делили на группы, подводы перевозили отдельно. На противоположном берегу возникла путаница: одна десятка уже строилась, другая ещё ждала лодку, конвойные считали мешки.

Река разлилась широко и несла мутную весеннюю воду с ветками и клочьями прошлогоднего камыша. Паром представлял собой тяжёлый дощатый настил на двух больших лодках; его тянули по канату, натянутому между берегами. Под ногами доски гнулись, лошади храпели от запаха воды, а холодный ветер шёл вдоль течения и выворачивал полы кафтанов. Спуск к пристани укрепили жердями, но глина всё равно сползала в реку, поэтому каждую подводу сдерживали верёвками.

Михаил заметил отсутствие Семёна первым.

– Платон.

Тот пересчитал артель.

– Девять.

Они увидели серый кафтан далеко у ивняка. Семён снял обувь и бежал по мелкой воде вдоль берега, пытаясь скрыть следы.

– Стой! – крикнул Платон.

Беглец прибавил.

Если сообщить конвою сейчас, Семёна догонят верхом. Промолчать тоже не получится: недостачу обнаружат через несколько минут, а отвечать будет вся десятка. Михаил бросился следом.

Тело раскрылось сразу. Длинные ноги понесли его быстрее, чем он когда-либо бегал в прежней жизни. Дыхание оставалось ровным, берег уходил назад. Семён оглянулся, выругался и свернул в кусты.

Михаил настиг его через несколько сотен шагов.

Они столкнулись на влажной земле. Семён ударил ножом – небольшим кухонным лезвием, спрятанным неизвестно где. Михаил отвёл руку, получил порез по предплечью и прижал беглеца к земле.

– Пусти.

– Не могу.

– Можешь!

– За нами конные.

Это оказалось правдой. По берегу уже скакали двое конвойных.

Семён перестал вырываться.

– Мать одна, – сказал он тем же голосом, что в Козлове.

– Помню.

– Тогда зачем?

Михаил не нашёл ответа, который не звучал бы трусостью или предательством. Он держал человека до прибытия солдат.

Семёна связали и отвели к партии. За нападение и повторный побег его наказали перед строем. Михаил не смотрел, но слышал удары. После Семён несколько дней шёл с трудом и не разговаривал.

Порез на предплечье затянулся к утру.

Михаил заранее испачкал повязку собственной кровью и не снимал при людях. Под тканью осталась розовая линия, ещё через день исчезла почти полностью.

Теперь сомнений не было: тело восстанавливалось ненормально быстро.

За спасение от побега Меркушев похвалил его перед прапорщиком. Михаил чувствовал не гордость, а стыд. Вечером он принёс Семёну воду.

– Уходи, – прошептал тот.

– Пить надо.

– Доктор нашёлся.

Михаил оставил кружку рядом.

– Когда сможешь писать, составим письмо матери.

– Думаешь, ей твоя бумага нужна?

– Нет. Твой голос.

Семён отвернулся. Через неделю всё-таки продиктовал письмо. Михаил записал, что сын жив, идёт в полк и просит деревню помочь матери с сеном. О побеге и наказании не было ни слова.

Постепенно рекрутская партия распадалась. В губернских городах людей распределяли по назначениям, одни группы поворачивали к артиллерии, другие – к гарнизонам или флотским командам. Каждая новая ведомость могла разлучить артель.

Платон надеялся попасть в пехоту вместе с Михаилом.

– Рядом с тобой голодно, зато не скучно.

– Очень выгодная дружба.

– Другой бы Семёна конвою сразу сдал. Ты сначала сам побежал.

– И сдал сам.

– Зато письмо написал.

Михаил не понимал, оправдывает ли одно другое. Возможно, Платон тоже не понимал, но предпочитал людей, способных сомневаться после правильного по уставу поступка.

Осенью они получили окончательное направление.

Захар Кузьмич читал список во дворе очередной пересыльной команды. Названия полков ничего не говорили большинству. Михаил вслушивался, пытаясь сопоставить их со школьной историей.

– Андреев Михаил, Зыков Платон, Лавров Тимофей…

Трое шагнули вперёд.

– В Азовский мушкетёрский полк.

Слово «Азовский» вызвало образ южного моря, крепости и Петра Первого. Михаил решил, что их поведут к Азову.

Меркушев рассмеялся, услышав вопрос:

– Полк может называться хоть Невским, а стоять там, где приказано. До Азова тебе ещё надо заслужить.

– Где он?

– На запад пойдёте. Там узнаете.

Семёна назначили в другой полк. Перед разлукой он подошёл к Михаилу.

– Если мать ответит…

– Перешлю, когда будет адрес.

– Не потеряй.

– Постараюсь.

Семён протянул руку. На этом их вражда закончилась, не став дружбой.

До Азовского полка оставалось несколько недель пути. Новую команду вёл другой унтер-офицер, ритм занятий изменился, но привычки уже сложились. Михаил шёл в первой паре, помогал считать хлеб и всё чаще нёс пустой котёл после привала.

Они прибыли к месту квартир поздним ноябрьским днём.

Сначала увидели обоз: фуры, лошадей, бочки, кузнечную повозку. Затем показались солдаты в тёмно-зелёных мундирах. Одни чистили оружие, другие таскали дрова, третьи стояли в строю под барабан. Полк оказался не единым зданием и не ровным прямоугольником, а городом, разобранным на людей и имущество.

Рекрутов остановили возле караула.

Офицер принял бумаги, приказал пересчитать людей и вызвал фельдфебелей. Михаил стоял под холодным дождём, голодный, в сером кафтане, который снова стал короток в рукавах.

Над входом в штабную избу висела доска:

«Азовскаго мушкетёрскаго полка».

– Добрались, – тихо сказал Тимофей.

Платон посмотрел на строй, на ружья и на унтер-офицера, уже выбирающего людей по росту.

– Нет, братцы. Дорога теперь только началась.

Барабан ударил короткую дробь. Михаил вздрогнул, затем заставил себя слушать ритм.

Он искал место поближе к котлам и ещё не знал, что именно там впервые встретит человека, которому однажды доверит невозможную правду.

* * *

В тот же год, второго декабря, в соборе Парижской Богоматери Наполеон Бонапарт возложил на себя императорскую корону.

До полковых квартир известие дойдёт не сразу. Рекруты услышат его вперемешку со слухами и не поймут, почему французская церемония должна изменить их жизнь. Между новым императором и Михаилом лежали тысячи вёрст, чужие государства и целая армия.

Расстояние быстро сокращалось.

* * *

Примечание от автора

Спасибо, что дошли вместе с Михаилом до Азовского полка. Если роман вам нравится, пожалуйста, подпишитесь на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта».

Не забудьте поставить отметку «Нравится» – это напрямую помогает продвижению.

Спорное впечатление тоже заслуживает отклика: напишите комментарий, укажите на слабое место или историческую неточность. Любая содержательная реакция помогает сделать продолжение лучше.

Глава 7. Полковой котёл

В полку Михаила первым делом раздели.

Не донага – до последней вещи, которую рекрут считал своей. Серый кафтан ушёл в одну кучу, стоптанные сапоги в другую, холщовая рубаха вызвала у портного презрительный вздох. Взамен на лавку легли тёмно-зелёное сукно, белые панталоны, галстук, шинель и головной убор. Всё казённое, всё записанное, всё выданное не человеку, а нижнему чину Азовского мушкетёрского полка.

Полковой портной по фамилии Копылов обошёл Михаила кругом, приложил мерную тесьму к плечам и объявил:

– Четвёртый.

– Размер?

Копылов медленно обвёл взглядом Михаиловы плечи, прищурился и тяжело вздохнул, словно рекрут лично разорил полковую мастерскую.

– Беда.

Платон за спиной фыркнул. Портной даже не повернулся, но взял ножницы так выразительно, что смешок оборвался сам собой.

В мастерской существовали три основных размера. Михаил оказался доказательством того, что государственная ведомость способна отрицать человека увереннее, чем зеркало. Копылов выдал ему самый большой заготовленный мундир, велел втянуть живот и долго тянул влажное сукно утюгом, бормоча, что рекрут нарочно вырос наперекор казне.

– Я не нарочно.

– Все вы так говорите. Один толстеет, другой руки отращивает, третий грудь раздувает. А сукно по сроку одно.

Рукава всё равно не доставали до запястий. Плечи натянули спину, воротник давил на шею, зато фельдфебель Кондрат Яковлевич Щеглов остался доволен: форма приучит держаться прямо. Михаил подумал, что удавка тоже прекрасно исправляет осанку, но промолчал.

Щеглов был невысоким, сухим и настолько аккуратным человеком, что складки на его лице казались положенными по штату. Он распределил новоприбывших по ротам, поставил Михаила в переднюю шеренгу и сразу предупредил:

– Рост твой мне пользы не даёт, покуда ты им управлять не научился.

Первые недели подтвердили его правоту.

Михаил умел ходить, носить тяжести, рубить и копать, однако строевой шаг оказался отдельным ремеслом. Длинная нога вылетала дальше положенного, плечо задевало соседа, ружьё норовило зацепиться за чужую амуницию. Команды звучали знакомыми русскими словами, но требовали движений, о которых тело ещё не знало. После каждого поворота он обнаруживал себя на полступни впереди строя и получал древком алебарды по сапогу.

– Андреев, ты куда один воюешь?

– Равняюсь, господин фельдфебель.

– С кем? Не с горизонтом же?

Платон Зыков попал с ним в одну роту и страдал по противоположной причине. Его ставили в среднюю шеренгу, где он видел перед собой спину Михаила и уверял, что война закончится раньше, чем ему покажут неприятеля. Тимофей Лавров оказался с краю задней шеренги. После рекрутской дороги он всё ещё кашлял, но на лазарет жаловаться боялся.

Подъём возвещал барабан. За ним следовали молитва, перекличка, чистка жилья, осмотр одежды, учение, караулы и хозяйственные работы. Полк действительно напоминал город, только улицы здесь каждое утро выстраивались заново, а население по команде поворачивалось направо.

Полковые квартиры занимали несколько дворов и казённых строений у большого вытоптанного плаца. Зимой земля там была железной, весной превращалась в месиво, летом пылила так, что после учения зубы скрипели. Роты жили в длинных деревянных казармах и нанятых домах; бревенчатые стены конопатили мхом, печи топили по очереди, а дым при неблагоприятном ветре возвращался через трубы. Во дворе стояли коновязи, навесы для фур и отдельный сарай для артельного имущества. Снег у кухни таял первым и образовывал вечную лужу, пахнувшую золой, капустой и лошадиным навозом.

Погода меняла распорядок, но не отменяла его. В дождь заряжание отрабатывали под навесами, берегли замки и ругались из-за сырого кремня. Мороз заставлял чаще двигать пальцами; жара переносила занятия на раннее утро, однако караулы оставались на месте при любом небе.

Михаил искал обещанные самому себе котлы.

Кухни как отдельного безопасного учреждения не существовало. Ротная артель имела повозку, две лошади, медные и железные котлы, мешки с крупой, имущество, общий капитал и людей, которым товарищи доверяли распоряжаться всем этим добром. Артельщик Роман Горбунов был старослужащим с тяжёлыми ладонями и памятью, способной удерживать цену лука на пяти рынках. Нового рекрута он подпускал лишь к воде и дровам.

– Хочешь к котлу – начни с его дна.

Горбунов произнёс это без улыбки и подтолкнул к Михаилу чёрный от нагара котёл. В тяжёлом взгляде читалось простое предупреждение: возле мешков и общего приварка доверие не выдавали вместе с мундиром. Михаил кивнул, чем немного смягчил артельщика; уголок его рта едва заметно дрогнул.

Три дня Михаил отскабливал нагар песком. Затем таскал воду, сушил отсыревшую крупу, латал мешки и учился разделывать тушу так, чтобы ни один кусок не исчез между ножом и общим счётом. Работа оказалась грязной, тяжёлой и заметной для всей роты. Недоваренная каша вызывала больше единодушной ненависти, чем неудачный поворот на плацу.

Первое жалованье он увидел весной.

Писарь прочёл фамилии, показал сумму и тут же назвал удержание на артель. От положенных рядовому девяти рублей пятидесяти копеек в год деньги выдавались не аккуратными современными месяцами, а сроками; часть оставалась в общей кассе, другая уходила на приварок и нужды роты. В ладони Михаила оказалось настолько мало монет, что он пересчитал их дважды.

– Ошибка? – спросил Горбунов.

– Хотел понять, где остальное.

– Вон стоит.

Артельщик указал на лошадь, жующую сено возле навеса.

– Это мои деньги?

– Твои, мои, Платоновы и ещё полутора сотен дураков. Заболеешь – она тебя повезёт. Роту переведут – потащит котёл. Подохнет – скинемся на новую.

– А если уйду?

Горбунов усмехнулся:

– Куда?

Ответ оказался убедительнее ведомости.

В конце марта Тимофей всё-таки слёг. Кашель сделался влажным, лицо покрылось потом, а к вечеру он перестал понимать, где находится. Щеглов велел отнести больного в батальонный лазарет. Михаил поднял его на руки, потому что носилки ещё искали, и впервые вошёл в помещение, которое пахло уксусом, гноем, мокрым полотном и человеческим страхом.

Возле стола стоял высокий худой мужчина с редеющими русыми волосами. Мундир лекарского чиновника был старым, но чистым, рукава закатаны, на пальцах темнела кровь. Он закончил перевязку, поднял взгляд на нового больного и велел положить того у окна.

– Не на сквозняк, – добавил лекарь. – Вон туда.

Михаил исполнил распоряжение и заметил возле стены две кадки. Из одной черпали воду для питья, в другой мыли руки, тряпки и окровавленные инструменты. Ковши лежали рядом.

– Алексей Матвеевич, жар сильный, – сказал фельдшер.

– Вижу. Рубаху снять, грудь послушаю.

Лекарь приложил ухо к спине Тимофея, простучал грудную клетку и задал несколько вопросов. Ответов почти не получил.

– Кто его принёс?

– Я.

– Товарищ?

Михаил помедлил.

– Из одной рекрутской партии.

– Значит, товарищ. Имя?

– Андреев Михаил.

– Больной когда ел?

Этого никто не знал. Утреннюю кашу Тимофей не доел, вчерашнюю порцию, вероятно, тоже. Михаил вспомнил, что последние дни тот отдавал хлеб соседу, утверждая, будто не голоден.

– Бульон ему нужен, – сказал лекарь. – Жидкий, тёплый. И пить понемногу.

– Воду кипятить?

Алексей Матвеевич посмотрел внимательнее.

– Можешь – кипяти.

– Отдельный ковш надо. Из этой кадки больные пьют, а в ней же…

Фельдшер недовольно обернулся, зато лекарь не повысил голоса.

– А в ней же что?

– Кровь смывают. Грязь. Потом ковш обратно кладут.

– Ты лекарскому делу учился?

– Нет.

– Тогда откуда рассуждение?

Михаил мог сказать про микробов, инфекции и больничные протоколы, но не сумел бы объяснить ни одно понятие так, чтобы оно выдержало следующий вопрос.

– В деревне замечал. Из чистого котла животом реже маются.

Руднев перевёл взгляд на кадки, затем велел фельдшеру отложить питьевой ковш и поставить возле него деревянную кружку с выжженным крестом.

– Сделаем, как деревенский мудрец советует. Если не поможет, виноват будет он.

– А если поможет?

– Всё равно он. Не отвлекай меня, Андреев.

Михаил носил кипяток три дня. Горбунов разрешил варить для больных жидкую овсяную кашу, но заставил записывать каждую горсть крупы. Тимофей то приходил в сознание, то снова проваливался в жар; лекарь ставил банки, давал снадобья, следил за дыханием и не обещал ничего.

На четвёртое утро больной попросил хлеба.

– Не дам, – ответил Михаил.

– Сам всё съел?

– Значит, жить будешь.

Возле двери стоял Руднев. Он услышал разговор, подошёл к койке и снова осмотрел Тимофея.

– Жить будет не потому, что ругается. Но ругань мне нравится больше вчерашнего молчания.

Позднее лекарь остановил Михаила во дворе.

– Ты воду кипятил и в дороге?

– Когда дрова были.

– Много людей животом маялись?

– Меньше, чем в соседних десятках. Может, случайность.

– Разумный ответ. Обычно человек, однажды попавший пальцем в небо, объявляет себя пророком.

Слово задело сильнее, чем Руднев мог предположить.

– Я не пророк.

– Надеюсь. Пророков у армии больше, чем чистого полотна.

Так они познакомились.

К лету Михаил стал постоянным помощником Горбунова. Доверия к деньгам ему ещё не давали, зато поручали считать порции, принимать мешки и запоминать, у кого одолжили соль. Современная привычка к таблицам бесполезно толкалась в голове: бумаги стоили денег, чернила хранились у писаря, а большая часть артельного учёта жила в памяти. Он приспособил дощечку, на которой углём ставил зарубки, и стирал их после переноса в тетрадь.

Первую недостачу обнаружили на муке.

Поставщик привёз десять мешков, каждый был опечатан, а в ведомости стоял одинаковый вес. Михаил поднял один, затем другой и почувствовал разницу. Горбунов велел не умничать: весы показывали положенное. Тогда Михаил переставил гири местами, проверил коромысло и нашёл под чашей прилипший кусок свинца.

– Сам сунул? – тихо спросил артельщик.

– Зачем?

– Чтобы умным стать.

Поставщик побледнел раньше, чем Горбунов закончил вопрос. Выяснилось, что в каждом мешке не хватало понемногу – так мало, чтобы никто не стал поднимать шум, и так много, чтобы за месяц исчезло несколько солдатских пайков.

Щеглов приказал перевесить всю поставку. Виновного не били во дворе и не тащили к виселице; с него просто потребовали довезти недостающее, а договор передали другому торговцу. Михаил ожидал благодарности и получил два наряда вне очереди.

– Почему? – спросил он у Горбунова.

– Полезное дело сделал опасным способом. Если обвиняешь человека при всех, оставляешь ему только позор. В следующий раз сначала мне скажешь.

– А если ты с ним в доле?

Артельщик долго смотрел на него.

– Тогда сначала решишь, достаточно ли у тебя правоты, чтобы пережить мою злость.

В XXI веке это прозвучало бы признанием коррупции. Здесь было уроком устройства власти: недостаточно знать, что украдено; требовалось понимать, кто способен вернуть муку и сохранить роту от мести поставщиков.

Пуговицу Михаил потерял в июне.

Казённый медный кружок оторвался во время переноски бочки. Фельдфебель заметил отсутствие прежде хозяина мундира и назначил взыскание. Оказалось, пуговицы полагались чуть ли не на всю службу, а новая стоила столько, что Михаилу стало физически больно отдавать деньги.

Старый солдат Трофим Бессонов, наблюдавший за покупкой, назидательно произнёс:

– Затем на обшлагах и шьют, чтобы рекрут нос рукавом не тёр. Пётр Алексеевич велел.

– Почему тогда я плачу за пуговицу на груди?

– Потому что нос у тебя длинный.

Платон прыснул. Копылов, пришивавший покупку, заявил, что пуговицы держат покрой и никакого отношения к царскому носу не имеют. Спор дошёл до лазарета, где Руднев заметил: разрезной рукав действительно удобнее закатывать при перевязке, но приказа Петра он не видел.

– Выходит, лекарская пуговица, – решил Михаил.