Текст книги "Прекрасные незнакомки"

Автор книги: Жюльетта Бенцони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Умереть от любви…

Жан-Мари Ролан не покидал своего убежища, зато Луи Боск каждый день приезжал в Париж под видом зеленщика, неся на спине большую корзину, наполненную овощами и фруктами. Он отправлялся прямиком в тюрьму аббатства, где по-прежнему находилась Манон. Ролан ухитрялся передать ей несколько свежих цветков, которые срывал для нее на рассвете. Иногда ему удавалось повидать красавицу, но после свиданий он выходил вовсе не радостным, а все более подавленным. Зато Манон, которая со дня на день должна была предстать перед революционным трибуналом, а значит, подняться на эшафот, лучилась счастьем. Она любила, она была счастлива своей любовью, о своем старике муже она не думала вовсе, а если вспоминала, то вздыхала с облегчением. Возвращаясь в Монморанси, Боск не имел мужества рассказать, как чувствует себя Манон. Он говорил только, что все идет неплохо, но Ролан догадывался о том, что Боск скрывал от него из милосердия.

Вернувшись однажды из Парижа, натуралист заметил подозрительного человека, который бродил вокруг Скита. Охота за жирондистами стала еще ожесточеннее, и если бы Ролана обнаружили у Боска, они оба отправились бы на гильотину.

– Тебе нужно подыскать себе новое убежище, – сказал Боск Ролану. – Я отвезу тебя туда и вернусь обратно. Ты знаешь, где тебе можно некоторое время пожить?

Да, у Ролана были на этот счет кое-какие соображения. У него были надежные друзья в Руане, и на следующий день друзья покинули Скит святой Радегунды и отправились в Руан, в маленький домик на улице Урс, где жили демуазель Малорти, две старые девы, любезные и кроткие, какие встречаются только в провинции. Бой больших часов на площади, которая находилась неподалеку от их домика, раз и навсегда определял мирный ход их существования, и ни Мари, ни Луиза ни за что не захотели бы его поменять. После смерти родителей, после смерти Жанетт, их младшей сестры – единственной, которая была хорошенькой, – они жили, заботясь друг о друге и радуясь, что живут вместе. Соседи немного жалели их и, зная их безобидность, не отягощали их излишним вниманием.

Много лет тому назад, когда о Манон и речи не было, Ролан жил в Руане и был идиллически влюблен в хорошенькую Жанетт. Речь шла даже о свадьбе, но смерть унесла девушку, и Ролан очень горевал. Он уехал из Руана, но всю свою жизнь продолжал дружить с сестрами Малорти. О них он и подумал в минуту смертельной опасности, будучи уверен, что они не откажут ему в приюте.

Дверь сестер и впрямь широко распахнулась перед ним, но он счел необходимым предупредить, чем они рискуют, укрывая у себя приговоренного к смерти.

Мари ответила ему:

– Отказать вам в гостеприимстве означало бы отказаться от воспоминаний, а воспоминания о вас – одни из самых дорогих. В нашем возрасте нам терять особенно нечего.

И Луи Боск уехал один.

Но и в этом гостеприимном доме Ролан мучился и страдал. Одна-единственная мысль терзала его: Манон забыла его, она думает о другом. Эта мысль преследовала его, раздирала ему сердце, а благородная Манон в записках, которые изредка передавала ему с Боском, и не думала скрывать своих чувств. Демуазель Малорти часто слышали, как их постоялец расхаживает ночью по комнате туда и обратно и порой даже стонет, если душевная боль становилась и вовсе невыносимой.

Настал день, когда он готов был на все, лишь бы избавиться от ненавистного соперника, и тогда он написал записку, которая, попадись она на глаза революционному трибуналу, отправила бы красавца Франсуа прямиком на эшафот. Мечта о смерти соперника была так сладка Ролану, что он поделился ею с Боском. Натуралист пришел в ужас и предупредил мадам Ролан. Через несколько дней он принес Ролану письмо от жены. Она просила, она требовала, чтобы записка была немедленно сожжена.

Как ни сильна была ненависть Ролана, власть жены над ним была еще сильнее, он не мог ей отказать и сжег записку. Теперь Ролан стал мечтать о самоубийстве. Его смерть освободила бы Манон, и она, если бы сумела встретиться с Бюзо, могла бы с ним наконец соединиться…

Так прошло пять месяцев. А утром 10 ноября ужасная весть потревожила тишину улицы Урс: позавчера госпожа Ролан умерла на эшафоте, достойно и мужественно встретив смерть. Она сначала спокойно взглянула на гильотину, а потом на статую Свободы, воздвигнутую на площади.

– Свобода! – вздохнула она. – Сколько преступлений совершается во имя тебя!

Но ее душа была свободна, и она готова была соединиться с человеком, которого полюбила.

Ролан понял, что и его час пробил. Он сказал об этом своим хозяйкам и добавил, что теперь его уже ничто не остановит. Ему напомнили, что у него есть дочь, что она в нем нуждается. Он не согласился с этими доводами. Если он попадет в руки палачей так же, как Манон, Эвдора не сможет ничего унаследовать, так как он будет объявлен преступником. Но он не хочет доставлять никому неприятностей и поэтому уедет из Руана, как только приведет свои дела в порядок.

Что тут скажешь? Что ответишь человеку, для которого смерть стала счастьем? Со слезами на глазах сестры наблюдали, как Ролан сжигает свои бумаги, пишет письмо и кладет его в карман, надевает пальто, берет шляпу и тяжелую трость, с которой не расставался. Трость, в которой был спрятан нож. И вот он уходит за порог их дома.

Демуазель Малорти смотрят ему вслед. А он уходит в ночь под струями холодного осеннего дождя. Но что до дождя тому, кто идет умирать?

Не один час шагал под дождем Ролан, уходя как можно дальше от Руана. В трех с половиной лье от города находится деревня Ла Ланд, он миновал ее и вышел за околицу. Было десять часов вечера. Вокруг ни души. Ролан увидел поблизости небольшой лесок, направился к нему по тропинке, зашел под деревья. Ветер задувал все сильнее. Ролан щелкнул, и из трости выскочил нож.

На следующий день утром в лесу нашли его тело, он нанес себе два удара ножом в левый бок. В кармане лежало письмо.

«Кто бы ни был нашедший меня здесь, окажи уважение моим останкам. Они принадлежат человеку, который умер, как жил, добродетельно и честно. Придет день – вполне возможно, он настанет скоро, – и тебе тоже захочется принять подобное страшное решение. Дождись этого дня, и тогда ты все поймешь, ты даже признаешь правомерность такого решения. Надеюсь, что моя родина пресытится наконец преступлениями и вновь вернется к человечности и заботе о своих гражданах. Ж-М. Ролан».

Внизу была приписка: «Не страх, а негодование. Я покинул свое убежище, когда узнал, что убили мою жену. Я не хочу оставаться на земле, покрытой преступлениями».

Бедный Ролан пытался, хоть очень неловко, завесить покрывалом патриотизма свою такую понятную, такую незамысловатую и такую невыносимую любовную муку.

Он не знал, что очень скоро встретится со своим соперником в ином мире.

В июне 1794 года Бюзо, укрывшийся вместе с Петионом в Сент-Эмильоне после поражения под Верноном их освободительной армии, узнал о гибели Манон. Он долго плакал.

– Ее больше нет среди нас. Злодеи ее убили!

Но долго горевать ему не пришлось, его собственное положение было весьма уязвимым. Бюзо прекрасно знал, что и ему не избежать эшафота. А он к тому же очень устал, и ему совсем не хотелось жить в этом обезумевшем мире, где не слышно больше смеха Манон.

И когда он узнал, что его убежище раскрыто, он тоже отправился в небольшой лесок возле Кастийона, достал пистолет и пустил себе пулю в лоб.

В живых остался один Луи Боск, он один вспоминал прекрасную Манон Ролан…

Глава 11
Элизабет Ланж, королева сцены и образец галантности

Покупается женщина…

Напрасно этот человек украсил себя титулом и новой фамилией, никого он не мог обмануть: он как был, так и остался подмастерьем из мастерской париков, родом из Ниверне. Несмотря на королевский образ жизни, «гражданин граф де Борегар» не был ни графом, ни Борегаром. Зато он был самым подлинным и отъявленным мошенником послереволюционных времен, когда воров и плутов было хоть пруд пруди.

Настоящая фамилия этого человека была Льётро, а его «финансовые операции» – чистое мошенничество. Он «покупал», позабыв обычно заплатить, множество самых разных вещей и потом продавал их втридорога. Начало его богатству положило состояние одного родовитого эмигранта, настоящего графа де Борегара, который, покидая Францию и гильотину, царившую в этой стране, доверил ему свое добро, считая его честным человеком. Льётро же, сочтя, что граф больше никогда не вернется, посчитал себя законным наследником и, не теряя ни минуты, воспользовался наследством.

Так он вставил ногу в стремя, а затем вошел во вкус и принялся ворочать делами. Он купил шахты неподалеку от Мулена и сумел выколотить из них кучу денег, не добыв ни грамма руды, «сэкономив», так сказать, еще и на разработке. А последнее его мероприятие можно было назвать настоящим шедевром. Приятельствуя кое с кем из членов директории, он добился для себя должности директора литейных заводов Мулена и стал продавать за большие деньги пушки, даже не думая их поставлять. Правосудие, как известно, всегда прихрамывает, а в веселые времена директории оно напоминало настоящего калеку, так что никто не спрашивал отчета у ловкого вора, и он мог спокойно почивать на лаврах, пользуясь нечестно нажитыми богатствами, расточая их со вкусом и роскошью.

Красавица Элизабет Ланж, главная звезда театра Фейдо, знала обо всех этих махинациях в мельчайших подробностях, так как «граф» хвастался ими как подвигами. Она смотрела с удивлением, но не без зависти на толстяка, который явился к ней в один из зимних вечеров 1795 года и с трудом уместился в хрупком кресле в греческом стиле, на которое она ему указала.

И вот уже добрый час он разглагольствовал о своих великих заслугах, не обнаруживая ни малейшей усталости. Наконец господин Льётро-Борегар поднял палец и с лукавой миной пиротехника, собирающегося запустить в небо «букет», с важностью объявил:

– Поймите меня правильно, гражданка! У меня усадьба в Иль-де-Франс, один замок в Турени, другой в Провансе, поля, охотничьи угодья, пруды, вилла в Швейцарии, я только что одним махом приобрел дворец Багатель и особняк принца де Сальм[10]10
  В настоящее время главная канцелярия Ордена Почетного легиона. (Прим. автора.)


[Закрыть] в Париже. Я, без всякого сомнения, самый богатый в Париже человек, но мне этого мало. Я хочу стать королем. Королем без короны, но не хуже тех, каких у нас больше нет.

Элизабет Ланж мило улыбнулась и, откинувшись на канапе красного дерева, тихонько зевнула, прикрывшись изящным веером из слоновой кости. Она сидела в небрежной позе, позаботившись, чтобы полупрозрачное платье, слишком легкое для зимнего вечера, не скрывало ее безупречные ножки.

– Если вы стремитесь к титулу короля, сударь, – сказала она с улыбкой, – то, быть может, стоит отказаться от обращения «гражданин» и «гражданка». Они вышли из моды и, я бы сказала, не приходятся ко двору, тем более королевскому. От них несет коммуной и лавочниками.

Финансист покраснел, как школьник, пойманный на ошибке, и принялся теребить концы пышного шейного платка, закрывавшего ему пол-лица.

– Я… да… Может быть, вы и правы. Ну, так я, мадемуазель, продолжу свою речь в словах, которые вам больше по вкусу. В общем и целом я хочу, чтобы вы поняли главное: человеку с моим положением нужна необыкновенная любовница. Потрясающая, незаурядная. Женщина несравненной красоты. А в Париже никто не сравнится с вами.

– Комплимент прямолинейный, но не лишенный приятности.

– Я говорю то, что есть, вот и все. На мой взгляд, вы королева Парижа. И не я один так думаю. Многие со мной согласны и считают, что за вами по степени привлекательности следуют красавица Тальен и гражданка… простите, виконтесса де Богарне, у них тоже есть блеск. Но я хочу вас.

Мадемуазель Ланж сурово посмотрела на своего гостя и приподнялась, пряча безупречную ножку под подол.

– Сударь! Об этом мы тоже говорить не будем!

Поставленный на место, Льётро-Борегар не знал, как продолжить разговор, и решил идти напролом. В конце концов, у этой красавицы больше всех самых разных поклонников, она должна привыкнуть к тем, кто хочет иметь с ней дело! Он не без труда вылез от узкого кресла и отважно уселся на канапе рядом с красавицей. Место это было куда выигрышнее кресла, отсюда было гораздо лучше видно все, что скорее открывало, чем прятало глубоко декольтированное по последней моде мервейёз[11]11
  «Дивные» – так называли модниц во времена Директории, вызывающе эксцентричных в одежде и манере разговора. (Прим. перев.)


[Закрыть] воздушное платье.

– Выслушайте меня и не перебивайте на каждом шагу, – напористо начал он. – Да, я дворянин – это правда (как мы уже сказали, правды в этом утверждении не было ни на грош), но в первую очередь я деловой человек. В деле, которое я вам предлагаю, речь идет не о чувствах. Думаю, вы достаточно опытны и вас это не смутит. Вы красивы, вы желанны, это все, что мне нужно. Будьте моей, и за это я осыплю вас золотом и бриллиантами, дам все, о чем только может мечтать самая требовательная женщина. Я назначу вам содержание… Скажем… десять тысяч ливров в день?

Сумма была так велика, что даже актриса не сумела скрыть удивления. Глаза у нее слегка округлились, и, хотя она промолчала, ей подумалось, что человек, сидевший рядом с ней, и сам тоже сделан из золота. А мнимый граф продолжал:

– Это составит триста тысяч ливров в месяц, стоит подумать, мне кажется!

– Я умею считать, – мягко ответила актриса. – Но если вы не будете возражать, я бы предпочла остановиться на предложении «в день».

– Идет! Почему бы нет? Боитесь, что разонравитесь мне на следующий месяц?

Грубость, граничащая с оскорблением, мгновенно заставила Элизабет подняться. Она посмотрела на толстяка с нескрываемым презрением.

– Не буду обманывать вас, месье! Но если я предпочитаю такие условия, то потому только, что прежде всего дорожу своей свободой. Может быть, весьма скоро вы мне станете в тягость, и я хочу иметь возможность освободиться от вас, как только пожелаю.

Она произнесла это с улыбкой, лицо финансиста перекосила гримаса. Но ему нравились женщины, которые знали, чего хотят, а эта к тому же привлекала еще и аристократической изысканностью, и он предпочел рассмеяться. В конце концов, он желал только одного: пусть все в Париже и даже много дальше знают, что эта обольстительная красавица принадлежит ему, хотя бы и ненадолго. Частности контракта по сравнению с удовлетворенным тщеславием были не так уж и важны.

– Ну, что ж, – сказал он, – договорились. Завтра вы получите первый взнос. А теперь…

И он тоже поднялся с канапе, собираясь завершить торг и придать сделке реальное подтверждение. Он протянул руки, желая привлечь к себе молодую женщину. Но она мягко отстранила его и отошла на несколько шагов.

– Не спешите, месье, – высокомерно заявила она. – Мне кажется, вы слишком нетерпеливы. Есть еще один пункт контракта, который я бы хотела с вами обсудить, раз уж мы заключаем сделку: вы будете платить мне вперед. Стало быть, я приму вас с удовольствием завтра после спектакля. И после того, как получу ваши первые десять тысяч ливров!

Хладнокровие и решительность актрисы лишили финансиста дара речи. Он недоверчиво смотрел на нее округлившимися от удивления глазами. А она стояла в полупрозрачном платье у колонны из розового мрамора, подпиравшей потолок, и улыбалась с дерзкой иронией, от которой краска бросилась в лицо «покупателя». Но ее большие карие глаза, казавшиеся черными из-за белизны кожи, пышные каштановые волосы, подхваченные серебряным обручем по моде древних греков, нежный свежий рот показались Борегару до того соблазнительными, что он не захотел вступать в дальнейшие торги, почувствовав, что последнее слово вряд ли останется за ним. Он поклонился, насколько ему позволяла полнота, и не слишком любезно проворчал:

– Раз уж вы так желаете!

Он уже собирался уходить, но тут с улицы послышался шум – стук копыт, восхищенные восклицания, потом громкий звон колокольчика у ворот. Мадемуазель Ланж поспешила к окну, которое выходило во двор дома. Она увидела консьержа, тот торопился к воротам, а когда распахнул их, во двор вошли конюхи, держа на поводу сказочной красоты лошадей. Это были самые прекрасные лошади, каких видела в своей жизни актриса. В один миг двор стал похож на конный завод.

– Что это?! – в изумлении воскликнула она. – Лошади хороши необыкновенно, но откуда они тут взялись?

Мрачный голос позади нее сообщил:

– Я подумал, что в первую очередь вы захотите иметь выезд, достойный вас. Я купил этих чистокровок у графа де Пуа. Счастлив, что они вам, кажется, пришлись по вкусу.

– Если бы они мне не понравились, я была бы большой привередницей, – отозвалась с милой улыбкой актриса. – Мне бы тоже хотелось сделать вам приятное и поблагодарить вас. Теперь я вижу, что у вас действительно королевские манеры, господин де Борегар.

Финансист скромно потупился, но скромность не была ему к лицу.

– Не стоит. Пустячок, о котором не стоит и говорить. И если они вас порадовали…

– Как раз об этом поговорить и стоит. Но, конечно, не здесь. Я думаю, для нашей беседы нужно выбрать место потише и поспокойнее. А то эти необыкновенные лошадки подняли страшный шум. Пусть их устроят как следует, и мы вместе пойдем и полюбуемся ими. Ну что? Идемте?

Взяв за руку своего обожателя, покрасневшего от радости и гордости, она подвела его к двери и распахнула ее. Дверь вела в прелестную комнату, затянутую розовым шелком и индийским муслином, а посреди нее стояла покрытая кружевами кровать.

Получив роскошный подарок, мадемуазель Ланж сочла, что Льётро-Борегар заслужил небольшое поощрение и она может себе позволить не так уж строго соблюдать условия контракта, ответив любезностью на любезность.

Красавице Элизабет в это время исполнилось двадцать три года, и самое меньшее, что можно было сказать о ее жизни, – это то, что она была крайне бурной.

Элизабет родилась в Женеве, где выступали в то время ее родители, артисты. Когда ей исполнилось шестнадцать, небезызвестная Монтансье, которая руководила знаменитой театральной труппой и одновременно вела прибыльное дело, торгуя девушками под сводами галереи Пале-Рояль, взяла ее под свое покровительство и выпустила одновременно и на сцену, и под своды галереи. Позже благодетельница Элизабет купила театр Божоле[12]12
  Теперь театр Пале-Рояль. (Прим. автора.)


[Закрыть], а сама Элизабет появилась на сцене Комеди Франсез, в прекрасном зале, который только что отстроил архитектор Луи. Благодаря красоте и уму она вскоре стала в театре примой и полюбилась всем власть имущим. В то время как несчастный Людовик XVI лишился головы, открыв ворота террору, Элизабет Ланж вела самую счастливую и роскошную жизнь. До того дня, когда она сыграла главную роль в пьесе «Памела, или Вознагражденная добродетель»[13]13
  Роман английского писателя Сэмюэля Ричардсона (1689–1761).


[Закрыть]. Пьеса шла с большим успехом, а Элизабет стала законодательницей моды, после премьеры спектакля все стали носить туники «а-ля Памела». Но вот беда! В Париж по делам приехал страстный патриот Нормандии, и пьеса оскорбила его чувства. Нормандец побежал жаловаться, и не куда-нибудь, а в Комитет общественного спасения. Суровый Робеспьер никогда не был чувствителен к красотам драматического искусства, он взял перо и одним его росчерком отправил всю труппу Комеди Франсез размышлять о своем поведении в тюрьму. Мадемуазель Ланж проснулась в Сент-Пелажи вместе с мадемуазель Рокур, сестрами Конта и милейшей Монтансье.

Однако друзья Элизабет не дремали. Они не хотели отдать палачу столь прелестную головку. Красавицу Ланж отправили в знаменитый пансион доктора Бельома на улице Шарон, где она и жила до тех пор, пока не арестовали этого слишком уж известного врача. Элизабет попала в новую тюрьму и оказалась в списках революционного трибунала. Снова угрожающая тень гильотины заслонила ей горизонт. Но на этот раз не дремал Баррас. Баррас, вездесущий невидимка, гениальный манипулятор и делец, умевший повсюду завязывать связи. И в тот самый день, когда Ланж и Монтансье должны были оказаться в Консьержери, тюрьме, которая служила преддверием эшафота, они неожиданно вышли на свободу, с недоумением смотря друг на друга и не смея поверить своему счастью.

Под крылом такого покровителя жизнь снова заиграла всеми красками, а там пришел день 9 термидора, положивший конец террору и пробудивший у парижан жажду наслаждений. Красавица актриса, конечно же, стала одной из цариц парижской жизни. Выступая в театре Фейдо, Элизабет притягивала зрителей, и поклонников у нее было не счесть. Самый богатый из них, Опэ, уполномоченный одного немецкого банка, подарил ей небольшой особняк на углу улиц Нёв-Сен-Жорж и Шантерен, неподалеку от дома, где жила прекрасная виконтесса де Богарне, еще одна любовница Барраса. Опэ среди множества всяческих подарков подарил актрисе еще и маленькую девочку, ее назвали Пальмирой и быстренько отправили на воспитание к кормилице.

Но Опэ благодаря такому подарку рассчитывал на особенное положение. Он даже надеялся уговорить Элизабет оставить сцену и посвятить себя ему одному. Но он плохо ее знал. Актриса оставила не сцену, а Опэ и полетела к новым завоеваниям, последним из которых стал мнимый Борегар, завоевание не самое худшее, в особенности с точки зрения финансов.

При этом нужно признать, что неожиданно возникшая пара Ланж – Борегар парижан немало изумила. Актриса хоть и продавала свои милости, но была культурной, утонченной, элегантной женщиной. Зато Льётро-Борегар был, что называется, «невозможным», несмотря на все свои миллионы. В провинциальной цирюльне не обучишься хорошим манерам, а у самого Льётро не хватило способностей, чтобы подхватывать нужное на лету. Постепенно, несмотря на деньги и титул, он растерял иллюзии, которые поначалу питал относительно самого себя. Хотя поначалу они, безусловно, присутствовали, и он с присущей ему напористостью стал свататься к мадемуазель де Монтолон, юной дворянке знатного рода. Ее мать, хоть и была стеснена в средствах, отказала вежливо, но решительно, она не желала иметь в качестве зятя чурбан, пусть даже раззолоченный.

Элизабет Ланж тоже очень скоро поняла это и подумала, что десять тысяч ливров в день не такая высокая плата за то, чтобы навязывать свою грубость и вульгарность такой блестящей женщине, как она. Однако Льётро-Борегар имел одно качество, к которому тщеславная и кокетливая актриса не могла остаться равнодушной: у него был вкус и любовь к роскоши, свидетельством чему стали подаренные ей лошади графа де Пуа.

На протяжении года, который мадемуазель Ланж посвятила Борегару, она подавляла Париж и своих соперниц немыслимой роскошью. Повсюду говорили о ее платьях, драгоценностях, мебели, приемах. Особенно долго ходили слухи о празднестве, которое задал новоиспеченный приближенный красавицы-актрисы по случаю новоселья, а поселился он со своей прелестницей в особняке принца де Сальм. Во время праздника была устроена беспроигрышная лотерея, и каждый гость получил драгоценное украшение. До зари в парке на берегу Сены горели тысячи венецианских фонарей, и увеселения, на которые было потрачено бессчетное количество денег, развлекали приглашенных. Мадемуазель Ланж, охмелев от гордости, чувствовала себя триумфаторшей.

– Вы довольны? – осведомился финансист у своей любовницы, когда последний гость удалился, пошатываясь, из этого приюта радостей и наслаждений. – В эту ночь у ваших ног было все, что Париж считает самым желанным и блестящим. Надеюсь, за мои труды вы наконец полюбите меня.

– Я люблю жизнь, которой вы, мой друг, меня радуете, и это уже немало. Не требуйте слишком многого. Вы станете чувствительным, а чувства противопоказаны денежному воротиле. Довольствуйтесь вашим богатством. Зачем вам любовь? Разве я требую любви? Я трезво смотрю на вещи и знаю, что нельзя иметь все сразу. Я же рядом с вами.

Это признание не порадовало финансиста, но, немного поразмыслив, он признал, что любовь и в самом деле мало что значит. Главное – что самая красивая женщина Парижа принадлежит ему и все в Париже об этом знают. Господин Борегар не любил скромных любовных связей.

Однако мадемуазель Ланж выдержала только год такой жизни и разорвала контракт, который заключила с дельцом. Она вернулась в театр, который волей-неволей несколько забросила. Финансист ей претил своей грубостью, вульгарностью и немыслимым весом. Она вновь захотела испить хмель подмостков, услышать рукоплескания зрителей и оказаться в объятиях молодого красивого любовника.

Следует еще добавить, что, покинув богатея и особняк Сальм, мадемуазель Ланж проявила удивительное чутье. (Или, может быть, Баррас, оставшийся ее другом, шепнул ей что-то на ушко?) В общем, дни роскошной жизни псведо-Борегара были сочтены. Генерал Бонапарт, согнувшись под тяжестью лавров, которые охапками собирал в Италии, вернулся во Францию и, будучи по своему обыкновению весьма любопытным, очень заинтересовался делами успешного мошенника, поскольку большая часть денег поступала этому воротиле от армии. Льётро-Борегар был арестован в июне 1798 года и отправлен на четыре года на каторгу. Больше никто ничего о нем не слышал.

Ланж, так ловко вытянувшая свою иголочку из роскошного вышивания, не испытала по поводу набоба ни малейшего огорчения. Ее ждали новые любовные приключения, и она слишком любила жизнь, чтобы загромождать ее неуместными сожалениями.

Балы в Опере устраивались тогда вовсе не один раз в год, и танцевали на них обычно страстные любители танцев и завсегдатаи подобных развлечений. Веселились до упаду. А вот в этот вечер на балу было много случайных лиц.

Одного из случайных посетителей звали Мишель Симон. Молодой человек был брюссельцем из богатой буржуазной семьи, но брак у него был несчастливым и завершился разводом, несмотря на маленькую дочку.

Собственно, он приехал в Париж, надеясь позабыть о своих бедах и немного развлечься. Но не только. Дела были для него всегда на первом месте, и он хотел получить в Париже заказы для армии по части шорных изделий и повозок. Дела были улажены, но Мишель не повеселел, и на балу в Опере, куда его привел приятель, сидел в сторонке и грустно наблюдал за танцующими.

Народу было много, все танцевали и веселились, а брюсселец чувствовал себя чужаком и сожалел, что согласился прийти. Сожалел до такой степени, что собрался уже уходить, но его нагнал приятель, решив во что бы то ни стало развеять грусть Мишеля, такую неуместную среди всеобщей радости.

– Да здесь собрались главные красавицы Парижа! И уверяю вас, они вовсе не жестоки! Выбор за вами! Посмотрите, вот прекрасная госпожа Тальен, которую прозвали Божья Матерь термидора! Не правда ли, она соблазнительна?

По залу шествовала великолепная женщина, покачивая страусовыми перьями, в струящемся и весьма откровенном наряде султанши, который она надела в честь турецкого посла, еще одного неожиданного гостя бала.

Симон отрицательно помотал головой:

– Нет, она мне не нравится. В ней слишком много дерзости, она слишком самоуверенна. Она не умеет любить.

– Ну, тогда посмотри в другую сторону и увидишь чудо из чудес!

Молодой человек перевел взгляд и буквально остолбенел, пожирая глазами только что вошедшую молодую женщину. Это была Элизабет Ланж, и в этот вечер красота ее ослепляла.

Она пренебрегла обычаем рядиться в маскарадные костюмы, в которых щеголяли все остальные женщины, и была в простом платье из белого муслина, настолько прозрачном, что оно не скрывало ее прелести. Простоту платья подчеркивал сияющий каскад бриллиантов, наследие Борегара, взглянув на которые госпожа Тальен скрипнула зубами. Изящная, уверенная в себе мадемуазель Ланж шла по освещенному залу. Все мужчины с восхищением смотрели ей вслед. Все женщины мысленно убивали ее.

Турецкий посол Эфенди Паша, большой любитель женщин, был восхищен не меньше других. Взяв за рукав Барраса, который стоял возле него, он спросил:

– Кто такая?

– Кто именно? Ах, эта? – небрежно отозвался Баррас. – Это Ланж.

– Какой красавец! – воскликнул турок, отдавая дань восхищения женщине, но не грамматике.

И, не теряя ни минуты, прытко кинулся вслед за очаровательной дамой, вынудив Барраса последовать за собой.

Мишель Симон тоже приготовился выразить свое восхищение прелестному видению, но, увидев Эффенди Пашу возле мадемуазель Ланж, вздохнул так, что едва не обрушил стены.

– Слишком поздно, – произнес он с искренним отчаянием. – Турок опередил меня. А мне так хотелось с ней познакомиться. Она так хороша! Смотрите-ка, – прибавил он, снова беря приятеля под руку. – Смотрите, она ему улыбается… Она ему поклонилась… Приняла его руку. Она идет рядом с ним! Но она же с ним не уедет? Нет, нет! Он же не увезет ее!

Приятель пожал плечами и улыбнулся.

– Симон, голубчик, не стоит так огорчаться! Спору нет, мадемуазель Ланж прекрасна, но она похожа на блуждающую комету. Сегодня турок удостоился ее милости – сыграло роль обаяние экзотики или просто женское любопытство, – а завтра кто-то еще. И что для вас не случилось сегодня, может случиться завтра. Не спорю, сегодня турок перебежал вам дорогу, но у вас вся жизнь впереди. И если будете умницей, я завтра вас с ней познакомлю.

– Неужели?! Так вы ее знаете?

– Я знаю всех. Но должен предупредить: если вы хотите завоевать красавицу Ланж, не жалейте денег.

– С такими глазами, как у нее, невозможно быть продажной, – с жаром запротестовал молодой человек.

– Так говорили все, кого она разорила, – отвечал приятель. – Вы готовы рискнуть?

– Я готов! Я богат, и мое состояние в ее распоряжении, если она того захочет.

Приятель ограничился безмолвным вздохом. Он уже сожалел, что показал этому молодому и славному человеку опасную пожирательницу сердец. Но отступать было поздно. Мишель Симон не допустил бы этого. В конце концов, и Мишель очень хорош собой. Будет забавно, если Ланж полюбит его просто так…