Текст книги "Дочь последнего дуэлянта"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
6. Потерянные письма
Однако Изабель не отправилась к матери тотчас же. Едва она дочитала письмо до конца, как к ней в комнату торопливо вошла принцесса чуть ли не со слезами на глазах.
– Вы уверены, дорогая, что ваша дрогоценная матушка находится в здравом уме и твердой памяти? – спросила она. – Какие такие приготовления она затеяла в Преси, если свадьба вашей сестры будет праздноваться у нас? Неужели она могла забыть об этом!
– Я думаю, что матушка имеет в виду приготовления, которые касаются личных вещей Мари-Луизы. Нужно подумать о стольких мелочах и собрать их, чтобы она могла достойно войти в дом своего богатого супруга!
– Да, конечно. Тут я с вами совершенно согласна. Но какая польза от вас в этих сборах? А если просто побыть рядом, то ведь вы провели с ней весь август!
Брови Изабель удивленно поползли вверх. Неужели ее отъезд по какой-то причине огорчает госпожу де Конде? По какой же? Она долго не решалась спросить, но в конце концов все же осмелилась. И удивилась еще больше, когда увидела слезинки в глазах принцессы, которые та поспешила вытереть. А ответом Изабель была потрясена.
– Мы немедленно возвращаемся в Париж в связи с одним очень неприятным делом… И мне бы хотелось, чтобы вы были рядом со мной. Вы знаете, как я привязана к вам и к Франсуа, но теперь герцог Энгиенский решил забрать Франсуа к себе на службу, так что у меня остались только вы. И если вы тоже от меня уедете…
Забыв про больную ногу, Изабель опустилась перед принцессой на колени.
– Я не мечтаю ни о чем другом, как только остаться возле моей любимой госпожи принцессы! Она столько сделала для меня и для моего брата! Мы оба полны благодарности и любви к вам! Я без отлагательств напишу моей дорогой матушке, что уезжаю вместе с вами из Шантийи, что от хромоножки мало будет пользы в ее хлопотах!
Изабель не стала говорить, что помощницей и опорой принцессы могла бы стать ее дочь. Но Шарлотта поняла ее без слов.
– Знаете, бывают минуты в жизни, когда мы нуждаемся в любви, нежности и тепле. Я нисколько не сомневаюсь в привязанности ко мне моей дорогой дочери, но у нее никогда не возникало желания довериться мне и припасть к моей материнской любви. Она – я думаю, что нашла правильное слово, – она закована в броню своей гордыни. Ей кажется, что понять ее может только брат.
– Возможно, потому, что они ваши дети, и оба гордятся этим. Что может быть естественнее?
– Да, конечно. Тем более что скромность долгое время не числилась среди моих добродетелей. Но мы отвлеклись, а я хочу рассказать вам, что произошло в августе, когда вы с Франсуа гостили у вашей матери.
– Мой братец пропадал на реке, и если не купался, то удил рыбу. Мы всегда дожидались его к обеду. Ой, простите меня за болтовню.
– Пустяки! Так вот, у нас в августе случилась большая неприятность, и я очень боюсь тех последствий, какие могут из-за нее произойти. Именно из-за этого мой сын возвращается в Париж, не дожидаясь, когда его туда призовут. Не знаю, доходили ли до вас слухи, что брак с господином де Лонгвилем не принес моей дочери счастья.
– Странно было бы ждать другого! При такой-то разнице в возрасте…
– Главная беда не в этом. Гораздо хуже, что госпожа де Монбазон не пожелала смириться с тем, что ее любовник женился и что его жена так молода и так красива. Она искала предлог, чтобы бросить тень на репутацию герцогини де Лонгвиль, и случай вложил ей в руки оружие. В тот вечер она устроила великолепный прием у себя в особняке на улице Барбет. На приеме присутствовали два молодых человека, которые, поправляясь от ран, находились в это время вдали от армии: Морис де Колиньи, сын маршала де Колиньи, и Жерар де Молеврие. Когда гости разошлись, одна из служанок принесла герцогине де Монбазон два письма, выпавших из камзола кого-то из мужчин. Это были женские письма, и переполняющая их нежность не оставляла сомнений относительно того, какого рода связь соединила молодого аристократа и благородную даму. Первое письмо было прощальным, но во втором говорилось между прочим следующее: «Я страдаю от избытка любви, вы страдаете от того, что лишены ее. Надеюсь, мне не придется сожалеть, что мое решение никогда не возвращаться к прошлому было побеждено».
– Под письмами стояла подпись?
– Какая же вы еще глупышка! Конечно, нет. Такого рода письма не подписывают ни при каких обстоятельствах. Однако это не помешало госпоже де Монбазон тут же объявить, что для нее тут нет никакой тайны, что эти письма выпали из кармана господина де Колиньи, а написала их моя дочь, которая стала его любовницей после отъезда моего зятя. Событие стало главной темой разговоров во всех гостиных, что для меня было совершенно нестерпимо. И для меня, и для моей дочери. Хотя Анна-Женевьева не удостоила даже меня ни единым словом по этому поводу и только повела плечами, а ее супруг сообщил, что женские пересуды не интересуют его ни в малейшей степени. Однако репутация Анны-Женевьевы серьезно пострадала, и я не могу с этим смириться, потому что посягнула на нее Монбазон с кликой «Высокомерных». Я поехала с жалобой к королеве, которая никогда не отказывала мне в своей дружбе. История не понравилась ей до крайности, и она поручила кардиналу Мазарини пролить свет на эти унизительные интриги. Скоро выяснилось, что письма эти принадлежали маркизу де Молеврие, а написаны они были госпожой де Фукероль, его любовницей…
– Так, значит, все кончилось как нельзя лучше?
– Не совсем. Вы забываете о репутации герцогини де Лонгвиль, она в то время была уже беременна и так негодовала, что потеряла ребенка. Узнав об этом, королева приказала госпоже де Монбазон публично принести извинения моей дочери.
– И госпожа де Монбазон это сделала?
– Можно считать, что сделала. В назначенный день у нас собрался чуть ли не весь двор, и приехала герцогиня. Королева была возле меня, все теснились вокруг, едва не наступая друг другу на ноги. Герцогиня не спеша подошла к нам, небрежно обмахиваясь веером – в тот день, надо сказать, было жарко. К вееру была приколота бумажка. Мы увидели, что это за бумажка, когда она подошла к нам совсем близко и стала читать то, что было на ней написано. Она проделала это с такой наглой улыбкой, что не было никаких сомнений: она просто издевается над нами. Моя дочь ей ответила, что, если она соглашается поверить в ее раскаяние, то только ради того, чтобы доставить удовольствие Ее Величеству. Герцогиня удалилась точно так же, как пришла. Но на этом история не кончилась. Было продолжение.
– Какое же?
– Капельку терпения! Несколько дней спустя королева давала завтрак у Ренара, в тени прекрасных деревьев в Тюильри. Госпожа де Монбазон не была приглашена, но тем не менее приехала и вид при этом имела самый независимый. Она пробыла там совсем недолго. Ее Величество очень разгневалась и не просто прогнала ее, но отправила в изгнание – в замок герцогини Рошфор-ан-Ивлин. В историю вмешались мужчины, и первым – герцог де Бофор, любовник этой дамы, который вел себя так, словно был и любовником королевы. Он осмелился упрекать Ее Величество и говорил примерно следующее: мало того, что она его больше не любит, прогнав его любовницу, она лишила его адмиральства, главной его мечты! А виной всему проклятый Мазарини, от которого нужно как можно скорее избавиться, чего он сам не может сделать, так как кардинала нельзя вызвать на дуэль… Как мне передавали, королева со слезами на глазах приказала арестовать де Бофора и отправить в Венсенский замок. А Вандомы, госпожа де Шеврез и Шатонеф были отправлены из Парижа в свои поместья.
– Если я поняла все правильно, – подхватила Изабель, – «Высокомерные» вновь разлучены, а кардинал Мазарини оказался в выигрыше по всем позициям?
– Вы все поняли правильно. Я всегда знала, что вы умница, – захлопала в ладоши принцесса. – Да, он выиграл, причем без всяких усилий.
– Но в таком случае почему герцог Энгиенский вернулся, не дожидаясь подхода своих войск? Надеюсь, он не собирается в это дело вмешиваться? Оно закончено.
– Оно не закончено ни для моего сына, ни для Мориса де Колиньи, который рвется в бой и готов на все, чтобы защитить честь моей дочери.
– А разве не муж должен это сделать? Разве господин де Лонгвиль не печется о чести жены и своей собственной?
– Он уже не молод, чтобы размахивать шпагой. К тому же и он считает, что дело благополучно завершено. И так же считает герцог де Монбазон. Однако ни та, ни другая женщина не чувствуют себя удовлетворенными.
– И что же из этого следует?
– Если бы я только знала! Лонгвиль – в дальних краях, Бофор – в тюрьме, вокруг нет дворянина должного рода и знатности, который мог бы скрестить шпагу с моим сыном. Не сомневаюсь, что сын согласится уступить свое место на дуэли Морису де Колиньи, но кто выступит против него, защищая Монбазон?
– Но я полагала, что эдикты покойного короля относительно дуэлей по-прежнему действуют. Или королева-регентша их отменила?
– Нет, конечно, нет. Потому-то мне и необходимо срочно ехать в Париж. Если, на наше несчастье, Монбазон найдет себе достойную замену, я думаю, только я одна способна склонить королеву к снисхождению.
– А кардинал Мазарини? Королева к нему прислушивается, не так ли?
– На мой взгляд, даже слишком. Вы правы, при необходимости можно будет попробовать постучаться и в эту дверь. Он сейчас находится в прекрасном расположении духа, избавившись от старых друзей Ее Величества. Надеюсь, вы возвращаетесь вместе со мной в Париж? Моя дочь уже уехала, она только что приказала подать ее карету.
Изабель сразу же почувствовала себя значительно лучше. Одна только мысль, что ей предстоит дорога с ведьмой в герцогской короне, сумевшей нанести ей такую рану, приводила ее в ужас. Но утренний разговор имел и положительные стороны: Анна-Женевьева сбросила маску, Изабель теперь точно знала, с кем имеет дело – кузина была ее врагом, и обманываться на ее счет не стоило.
Будь она старше, опытнее, искушеннее в словесных баталиях, которые практиковали между собой светские дамы, она бы задалась вопросом: что подвигло госпожу де Лонгвиль – отныне и навсегда Изабель будет называть кузину только так – с такой поспешностью прибежать к ней и раскрыть все закулисные тайны? Но ей было всего шестнадцать, и она не так часто сталкивалась с коварными и расчетливыми людьми. Жаль только, что поездка в Париж будет всего-навсего небольшой отсрочкой.
– Мы приедем, и она уже будет дома, – словно бы размышляя вслух, проговорила Изабель.
– Нет, Анна-Женевьева поедет в свой особняк [20]20
Особняк Лонгвилей занимал часть колоннады Лувра и часть партера перед ним. ( Прим. автора.)
[Закрыть], она хочет быть поближе к королеве, чтобы иметь возможность действовать.
Изабель едва сдержала слезы радости.
Париж с восторгом чествовал победителя при Рокруа. Обожание изливалось буквально на каждом шагу: стоило герцогу Энгиенскому появиться – и его приветствовали восторженными рукоплесканиями. Овацию ему устроили и во время крещения сына, которого он наконец отважился увидеть. Сын оказался славным младенцем со светлыми волосиками на голове, у него не было никаких признаков отсталости, и, к величайшему удивлению Энгиена, он сразу его полюби л, это дитя.
Крестили мальчика в Лувре. Бабушка, принцесса де Конде, стала его крестной матерью, а кардинал Мазарини – крестным отцом. Его пригласили, чтобы сделать приятное королеве, ожидая и в будущем от нее благосклонности, так как история с потерянными и найденными письмами еще не была закончена.
Энгиен уступил мольбам Мориса де Колиньи, который публично был объявлен любовником госпожи де Лонгвиль, и согласился, чтобы тот представлял его на дуэли. Оставалось только найти противника достойного ранга. Им оказался герцог де Гиз, последний обломок «Высокомерных», спасенный герцогом Орлеанским от преследований кардинала Ришелье. А поскольку он был также любовником госпожи де Монбазон, о чем было широко известно, и поскольку с Варфоломеевской ночи давняя вражда разделяла Гизов и Колиньи, то невозможно было найти более подходящего противника.
Поединок должен был состояться двенадцатого декабря поздно вечером на Королевской площади с двумя секундантами, господами д’Эстрадом и де Бридье.
Когда Изабель узнала о дуэли, ее охватил ужас. На Королевской площади! На глазах у множества зрителей. Четыре искусных клинка! Кровь, смерть на поединке или на эшафоте, траур, слезы жен и детей, горе, которое не лечит время, подобное горю ее матери, так и оставшейся безутешной вдовой, дети, которые будут расти без отцов, словно мало было военных кампаний, начинавшихся каждой весной?
Волнение и боль Изабель были так велики, что накануне поединка, оказавшись лицом к лицу с кузиной, которая приехала к ним ужинать, как всегда лениво-небрежная и высокомерная, она не сумела сдержать себя. Побелев от гнева, Изабель бросила ей в лицо:
– Вам и в самом деле это понадобилось?
– Что «это»?
– Бойня, которая состоится завтра в честь ваших прекрасных глаз, чтобы убедить весь свет, что вы – непорочная супруга, чистая овечка, чью белоснежную шерстку посмели забрызгать грязью, хотя всему Парижу известно, что несчастный Колиньи – ваш любовник. Можно понять его желание принести себя в жертву вам, потому что он вас любит, но все остальные! Эстрад, Бридье, даже герцог де Гиз! Что они вам сделали, чтобы играть их жизнями?
– Вы сумасшедшая, право слово! – произнесла герцогиня де Лонгвиль с брезгливой гримасой. – Напоминаю, что противная сторона будет драться из-за Монбазон, которая этого недостойна, тут я с вами согласна. Но больше всего меня удивляет, что я слышу такие речи от дочери де Бутвиля. Ему было бы за вас стыдно.
– Я в этом не уверена! К моему величайшему сожалению, у меня не было времени узнать моего отца. Зато долгие годы я видела слезы матери. И если бы не безграничная доброта госпожи принцессы, я не знаю, что сталось бы с нами, со всеми его детьми…
– Довольно! Я устала слушать! Уберите от меня эту безмозглую! Извольте отправить ее в свою комнату. Не имею никакого желания ужинать в ее обществе.
Изабель повернулась к своей благодетельнице.
– Не берите на себя этот труд, госпожа принцесса, я знаю дорогу. И прошу вас простить меня, если доставила вам лишние неприятности. Но сдержаться я не могла.
Изабель сделала реверанс и оставила столовую. Возле лестницы наверх она приостановилась, подумав, не отправиться ли ей в сад к своему любимому фонтану, но в этот вечер было холодновато, и она поднялась к себе в комнату. В ее комнате в камине уже развели огонь, и он весело потрескивал, обнимая поленья. Изабель любила смотреть на его игру. Она взяла подушку и уселась возле камина на пол, подобрала ноги, обняла колени руками и стала смотреть на огонь. Ласковое тепло обволакивало ее, окутывало вместе с неожиданной, непривычной тишиной, которая была редкой гостьей в этом обширном доме, всегда переполненном людьми и суетой. И, конечно же, сквозняками…
Изабель еще не поняла, сожалеет ли она о своей выходке, которая ни на йоту не поколебала самоуверенности ее противницы – а как иначе можно было теперь называть кузину? Анна-Женевьева смотрела на завтрашний смертельный поединок как на почести, воздаваемые ее красоте, а вовсе не добродетели. Добродетель, пожалуй, потребовала бы меньше шума и внимания. Если Колиньи победит, она будет возвеличена. Если потерпит поражение, ее ореол героини романа засияет еще ярче, особенно если она украсит себя траурным бантом. При любом исходе о ней будут говорить, а поэты салона госпожи де Рамбуйе превознесут красавицу до небес. А если виновные поднимутся на эшафот, она поднимется еще выше.
– И она считает себя христианкой, любимой дочерью церкви, которой мечтала посвятить себя в юности?! Подумать только, что она хотела стать монахиней! Что же до тебя, моя дорогая, – обратилась Изабель вслух к самой себе, – то ты можешь собирать вещи, чтобы отправиться завтра утром в Преси.
Дверь отворилась, и вошла госпожа де Конде. Немного смущенная, Изабель вскочила на ноги, приготовившись выслушать обвинительный приговор. Но получила улыбку, полную снисхождения.
– Мне кажется, у вас стало манией собираться к маме, что бы ни случилось. Но я что-то не помню, чтобы я вас отпускала.
– Я полагала, что это следует само собой после того, что я себе позволила.
– Вы здесь у меня в доме, а не в доме моей дочери. И к тому же я вас очень хорошо понимаю. Мысль о том, что вот-вот прольется кровь, и всего-то из-за мелкого грешка, доводит меня до дрожи!
Принцесса опустилась в кресло в уголке возле камина и показала Изабель рукой на подушку, приглашая тоже сесть.
– Мои слова могут показаться вам странными. Трудно услышать такое из уст такой женщины, как я. В вашем возрасте я обезумела от гордости, зная, что король, любя меня, готов начать войну ради моих прекрасных глаз. Но было это давно, и с тех пор я постарела. Нет, не возражайте! Я говорю это только вам, совсем юной девочке. Я видела, как скатилась голова моего любимого брата, видела голову вашего отца, который только наносил и получал раны, не испытывая при этом ни малейшей злости, только потому, что сражения на шпагах его забавляли. Но и тот, и другой должны были знать, что с королевскими указами не шутят. Особенно во времена Ришелье. Тот, кто сменил его, мало на него похож, и для нас это к лучшему. Вне зависимости от того, чем кончится завтрашняя дуэль, я немедленно поеду к королеве и кардиналу. Не считайте меня любительницей кровавых зрелищ, – прибавила она и положила руку на головку Изабель, – но я вам скажу, что собираюсь наблюдать за поединком из окна в доме одной моей подруги. Я хочу как можно скорее принять меры. Но не бойтесь, вас я не возьму с собой. У вас есть основание питать отвращение к крови, которую проливают из-за пустяков. А пока постарайтесь набраться сил, они нам понадобятся – и вам, и мне.
С этими словами принцесса встала с кресла и направилась к двери, а когда открыла ее, увидела служанку с подносом. Та принесла Изабель ужин. Служанка посторонилась, сделала реверанс и пропустила принцессу. Но Шарлотта успела сделать по коридору всего несколько шагов, как ее догнала Изабель.
– Простите меня за то, что доставила вам лишние хлопоты и, возможно, доставлю еще, попросив, чтобы завтра вы непременно взяли меня с собой, – сказала девушка.
Принцесса внимательно посмотрела на обращенное к ней юное лицо, оно было так напряжено, что со щек исчезли даже ямочки. Она ласково погладила Изабель по щеке и сказала:
– Решено. Мы едем вместе.
На следующий день, несмотря на непривычный холод, все окна на Королевской площади были открыты, и из каждого выглядывали люди. Исключение составляли окна особняка Роганов, за одним из которых стояла госпожа де Лонгвиль, и окна дома госпожи де Блеранкур, пригласившей к себе принцессу де Конде и Изабель. Герцог Энгиенский находился на площади, его окружали младший брат де Колиньи – Гаспар, Франсуа де Бутвиль и другие молодые дворяне. Дворяне окружали и герцога де Гиза. А разделяла их площадка, на которой должен был происходить поединок.
Когда дуэлянты вышли друг другу навстречу, госпожа де Конде воскликнула:
– Господи! Я и представить себе не могла, какой будет эта дуэль! Вы только взгляните на Колиньи. Он бледен, как мел, и, кажется, едва держится на ногах. У меня такое впечатление, что он напуган.
– Уверяю вас, он замерз! Посмотрите на его брата, он стоит рядом с герцогом Энгиенским как воплощение скорби. Морис де Колиньи известен как смельчак, и его репутация не нуждается в подтверждении.
– Но холод одинаков для всех.
– Вы правы, но все остальные в добром здравии, тогда как де Колиньи, судя по его состоянию, нездоров.
Изабель была совершенно права. Морис де Колиньи с трудом поднялся с постели, заболев воспалением легких. Нет сомнения, что Энгиен знал о его болезни, но враждебность двух противостоящих партий была такова, что просьба об отсрочке была бы истолкована в самую дурную сторону. Впрочем, точно так же, как и то, что последовало…
Шпаги скрестились. Было видно, что рука рыцаря Анны-Женевьевы нетверда, а ноги словно налиты свинцом, его шаг назад был медлительным и неуверенным. Его противник издевательски расхохотался.
– Боишься?! И прав! Я тебя щадить не собираюсь!
– Пошел… к черту!
Колиньи упал. Гиз все с тем же издевательским хохотом поставил ногу на шпагу Колиньи, которую юноша все-таки из рук не выпустил.
– Успокойся! Я не собираюсь тебя убивать, но обойдусь с тобой, как ты этого заслуживаешь, посмев поднять руку на меня, высокородного принца крови!
И, держа шпагу плашмя, де Гиз дважды ударил ею юношу.
– Ничтожество! – взвился Гаспар и рванулся вперед, готовый кинуться на оскорбителя, но Энгиен, Турвиль и Франсуа удержали юношу, повиснув на нем. Драма, однако, продолжалась…
В гневе и ярости от полученного оскорбления, Морис подобрал свою шпагу и попытался подняться на ноги, намереваясь броситься на де Гиза. Однако тот пронзил шпагой руку Колиньи, не дав ему встать, как раз в тот самый миг, когда д’Эстрад и де Бридье, серьезно раненные, тоже оказались поверженными на землю.
На ногах теперь стоял только герцог де Гиз. Он хладнокровно вытер лезвие своей шпаги и спрятал ее в ножны, в то время как с поля боя уносили его секунданта. Потом пожал плечами и пошел к своей карете.
Гаспара, наконец, освободили, взяв с него слово, что он оставит в покое принца Лотарингского. Он бросился к брату, лежавшему без сознания, и понес его к карете, которая подъехала, чтобы забрать раненых. В домах Королевской площади – красивых, розовых с белым – захлопнулись окна. Принцесса Шарлотта встала.
– Итак, все закончилось. Поедемте.
– Куда господин герцог повезет несчастного молодого человека? – спросила Изабель. – К себе в дом?
– В дом, где живет госпожа герцогиня? Вы смеетесь! К нам, я думаю.
– Да, скорее всего.
Принцесса выглядела такой озабоченной, что Изабель не сразу решилась задать вопрос, который напрашивался сам собой, но все же решилась.
– Мы не поедем сейчас в Пале-Рояль?
– Возможно, поедем позже. Я хочу сначала поговорить со своим сыном. Нельзя сказать, что эта дуэль принесла нам большую славу, но вина за нее лежит на нас.
Именно такие упреки и бросил в лицо принцессе ее супруг, когда, вернувшись домой, они вошли в гостиную с нимфами и увидели, как он в ярости меряет ее шагами, изрыгая устрашающие проклятия, разобрать которые было трудно. Обычно шумный особняк погрузился в мертвую тишину, все молча ходили на цыпочках в ожидании, когда минует буря.
– Вот и вы наконец! – встретил он жену, устремив взгляд на ее подбородок, потому что был ниже ее ростом. – Не сомневаюсь, что вы приехали оттуда и налюбовались вдосталь великолепным рыцарем, который защищал честь вашей дочери! Надеюсь, вы удовлетворены? Смеяться над нами будет весь Париж! Но скажите сначала, где ваша дочь?
– Нашадочь, я полагаю, у себя дома, – сообщила принцесса, отворачивая с легкой гримасой лицо, чтобы избежать зловонного дыхания мужа.
– Принимает, я думаю, поздравления от своего супруга!
– От своего супруга? Он по-прежнему при исполнении своего воинского долга. А вот его жену надумали вывалять в грязи. И оскорбление исходило от его любовницы!
– Вы хотите сказать, что он сам себя должен был вызвать на дуэль? Нелегкая задача! – злобно засмеялся Конде. – Имейте в виду, что на его месте я вел бы себя точно так же! Скрещивать шпаги благородным дворянам из-за историй между бабенками – глупость из глупостей! Но непростительная глупость для обиженной – выбирать защитником того, кто не умеет держать шпагу в руках и вдобавок позволяет себя бить! Умереть можно со смеху! Герцогиня де Лонгвиль выставила себя в лучшем виде. Презренный трус…
Изабель не могла больше держаться в стороне.
– Бедный молодой человек! – воскликнула она. – Как можно так жестоко судить его! Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что на поединок он приехал совершенно больной. Он едва держался на ногах и все-таки скрестил шпагу с этим…
– Этим? Девчонка позволяет себе так именовать герцога де Гиза, одного из…
– Этим убийцей! Видя болезненное состояние противника, благородный дворянин должен был бы отказаться от дуэли и отложить ее! Вместо этого он подло оскорбляет своего противника, ударив его шпагой плашмя. Мало этого, не дает ему подняться, чтобы продолжить бой, и ранит его в руку! А в эту минуту было бы достойнее озаботиться его здоровьем, а не наносить нового оскорбления. Лично я считаю, что герцог вел себя как последняя свинья, каким бы там Лотарингским принцем он ни был!
– Браво, Изабель! Вот это, я понимаю, отвага – броситься с голыми руками в бой против моего отца и господина!
В гостиную вошел Энгиен в сопровождении Гаспара де Колиньи. Гаспар подошел с приветствием к отцу и матери герцога, а Людовик сделал шаг к Изабель, взял ее за плечи и расцеловал в обе щеки.
– Ваш отец гордился бы вами! Гаспар, ты, верно, знаком с моей кузиной де Монморанси де Бутвиль?
Молодой человек уже отдал положенные поклоны герцогской чете и подошел к Изабель и Людовику. Лицо у него было взволнованное и растроганное.
– Мы встречались однажды, но очень коротко. Мадемуазель, считайте отныне меня своим преданным слугой. Защищая моего брата, вы получили право располагать мной, моя жизнь принадлежит вам. Распоряжайтесь ею по вашей воле!
Поклон, которым Гаспар ее приветствовал, был достоин королевы. Изабель покраснела и не нашлась, что ответить. О боже! До чего же был красив этот молодой человек с синими глазами и низким теплым голосом! Она протянула ему руку, и он склонился к ней с благоговением. Изабель негромко проговорила:
– Я только следовала велению своего сердца. Мой отец погиб от руки палача за то, что всегда удачно дрался на дуэлях, хотя и не без ран. В моей семье умеют ценить мужество.
– Все это прекрасно, – пророкотал хозяин дома, – но я думаю, что вы явились к нам вдвоем не для того, чтобы обмениваться поклонами. Где ваш брат, маркиз [21]21
Младший сын маршала – герцога Шатильонского, Гаспар де Колиньи, носил титул маркиза д‘Андело. ( Прим. автора.)
[Закрыть]?
– Он потерял немало крови, монсеньор, и при его состоянии здоровья я не уверен, что ему удастся справиться… Он крайне слаб…
– Я спрашиваю, куда вы его дели? – повторил свой вопрос принц Конде, обращаясь к сыну. – Надеюсь, он не у себя?
– Нет, не у себя. И не у меня тоже. Если говорить прямо, то он у вас, отец.
– Как это у меня?
– В замке Сен-Мор. Сестра около него, и мы призвали к нему Бурдело. Если кто-то и может его вытянуть, то только он.
– Прекрасно! Как только встанет, отправится на своих двоих в Бастилию! И будет дожидаться там эшафота!
– Эшафота?!
Это слово повторили в один голос все четверо, но с разными интонациями. Конде смотрел на них, улыбаясь сардонической улыбкой.
– Вот именно! Королева, о которой никто из вас не пожелал подумать, вне себя от гнева и намерена устрашить непокорных новым примером… Так, как это было с де Бутвилем!
– Если она так печется о соблюдении указов, почему не послала стражу на Королевскую площадь – там собралась чуть ли не половина Парижа? – возмутился герцог Энгиенский. – К тому же если рассматривать положение виновников на сегодняшний день, то из четырех дуэлянтов трое при смерти. Не говорите мне, что королева прикажет отрубить голову де Гизу! Трогать Гиза опасно. Он может воскресить Святую Лигу, из-за которой покойный король Генрих III чего только не навидался. К тому же, дорогой отец, вы забываете о кардинале Мазарини. Он делает то, что считает нужным, от имени Ее Величества. А вы с ним в неплохих отношениях. Итак, приложим все силы, чтобы спасти Мориса де Колиньи!
– Где ваша сестра? Я знаю, что она наблюдала за поединком из окна особняка Роганов.
– Она в замке Сен-Мор, исходит горькими слезами и ждет Бурдело!
– Показывая всем на свете, что любит Колиньи, что она его любовница, что Лонгвиль рогат и что кровь троих благородных дворян была пролита ни за что ни про что! Надеюсь, она теперь довольна. Счастье еще, что не было убитых. Но и такое предполагать преждевременно.
В эту минуту в гостиную вошел доктор, готовый отправиться в путь. Людовик в нескольких словах объяснил ему, в чем дело, а в это время его товарищ подошел к дамам.
– Могу я надеяться, госпожа принцесса, получить от вас разрешение, которое даст мне возможность осмелиться посетить ваш дом в ближайшие дни? Мне бы очень хотелось…
– Прийти меня поприветствовать? Я прекрасно вас понимаю. А еще вам бы хотелось продолжить знакомство с моей юной родственницей, мадемуазель Изабель, не так ли? Не вижу в этом ничего предосудительного. А где произошла ваша первая встреча?
– В салоне госпожи де Рамбуйе…
– Ну конечно же! Как я могла забыть! А вы что скажете, Изабель?
Изабель внезапно просияла лучезарной улыбкой. Но тут же, в одну секунду, успела отметить, как нахмурился Людовик Энгиенский, когда тоже услышал просьбу своего молодого друга.
– Скажу, что с большим удовольствием увижу господина де Колиньи, – ответила Изабель.
– Вот и прекрасно. Возвращайтесь к вашему брату, маркиз, и не оставляйте нас без новостей о нем. В ближайшие дни мы его навестим.
Молодые люди и доктор вышли из гостиной, Изабель вышла вслед за ними, догадавшись по лицу принца Конде, что он будет продолжать изливать свой гнев, и решив, что непременно постоит за дверью и послушает. В самом деле, стоило ей закрыть створку, как она услышала:
– Вы не сошли с ума, поощряя этого молодого человека в его ухаживаниях за юной Изабель?
– Почему бы ему и не поухаживать за ней? Он хорош собой, у него великолепное имя, прекрасное состояние, и к тому же, если его несчастный брат умрет, то после смерти своего отца он унаследует титул герцога де Шатильона. А стало быть, мы будем гостями на свадьбе, счастливо скрепившей достойный союз.
– Вот, значит, как вы думаете? А думаете вы так, потому что не видите дальше своего носа! Вы с вашими подругами с утра до ночи полощете горло розовой водичкой в гостиной госпожи де Рамбуйе и считаете, что делаете дело! Ах, карта Страны Нежности! Ах, стихи! В которых ничего не разберешь толком! Ах, романы Скюдери! И черт знает что еще, а самых простых вещей вы не видите! А есть две очень простые причины, по которым этого союза нечего ждать! Во-первых, Изабель – католичка, а де Колиньи – гугенот, как и положено внуку великого де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь. А во-вторых, у нее нет приданого! Никогда старый маршал, который скуп до того, что готов блоху обрить, не попросит руки Изабель у нашей кузины де Бутвиль. А кузина никогда не потерпит в своей семье зятя-гугенота!
– Вы тоже были гугенотом, когда женились на мне.
– Вы прекрасно знаете, что меня вынудили принять католичество!
– И отлично! Юный Гаспар сделает то же самое. При условии, конечно, что Изабель его полюбит. Они будут великолепной парой!
– Великолепной парой! Не выдумывайте, пожалуйста!
