Текст книги "Во власти теней (Фиора и Папа Римский)"

Автор книги: Жюльетта Бенцони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вы только послушайте ее! – воскликнул папа, с трудом поднимаясь на свои больные ноги. Приступ гнева овладел им. – Какая наглая особа! Она осмеливается говорить о правах, свободе и спорить о политике! Кардинал, прошу вас срочно отправить эмиссара во Францию, чтобы довести до сведения короля условия выкупа. А эта женщина пусть подождет ответа в тюрьме.

– Тогда вы можете меня казнить на месте, – с горечью ответила Фьора. – Король никогда не примет ваших условий и не пойдет на эту сделку. Впрочем, может быть, сейчас он не питает ко мне никаких дружеских чувств: я довела до сведения Людовика, что желаю вернуть ему его подарок, потому что мой сын не может быть воспитан на земле того, кто приказал казнить его собственного отца.

– Ты хочешь сказать, что король и пальцем не пошевельнет для твоего спасения?

– Вот именно. Приказав похитить меня, ваше святейшество совершил большую ошибку.

В этот момент двери зала распахнулись, и, прежде чем магистр Патризи успел объявить о визите, вошла молодая женщина и быстрыми шагами смело направилась прямо к трону. Совсем юная, очаровательная, с густыми, пышными волосами цвета меди и глазами, напоминающими прозрачный кварц с вкраплениями, она была одета с такой роскошью, что Фьора невольно залюбовалась ею.

На ней было очень элегантное платье из черного атласа, вышитое золотом, спереди оно было открыто так, что виднелась ярко-красная юбка. Кроваво-красные рубины украшали ее длинную шею, корсаж, застежки широких рукавов и золотую сетку, едва удерживающую ее пышные волосы. На ее плечи было накинуто бархатное манто, отороченное черным соболем. В ушах и на руках также сверкали рубины.

Выражение гнева разом сошло с лица папы и уступило место улыбке, когда красавица подошла поцеловать ему руку. Затем она поцеловала Сикста в щеку, после чего села на одну из подушечек, лежащих на ступеньках возвышения, расправив подол своего великолепного платья.

– Племянница, – сказал папа с легким укором, – когда же вы бросите эту привычку влетать вихрем сюда, совсем не заботясь о протоколе?

– Думаю, что никогда! Если бы это не нравилось вам, вы бы так ласково мне не улыбались, – заявила она с торжествующим видом. Красавица ослепительно улыбнулась и кардиналу Детутвиллю, которому она без всяких церемоний протянула руку.

– Вы красивы, как никогда, мадам, – сказал он любезно.

– Правда? – спросила она, не скрывая удовлетворения. – Никто не скажет, что к весне я жду ребенка.

Когда она говорила, ее взгляд невольно упал на Фьору. На мгновение их взгляды скрестились. Во взгляде племянницы папы не только не было никакого презрения, напротив, Фьора уловила в нем нечто вроде симпатии.

– У меня есть и другой недостаток, – добавила молодая женщина. – Мой хороший слух, благодаря которому я часто слышу то, что вовсе не предназначено для моих ушей. Кроме того, я очень любопытна и люблю совать свой нос в чужие дела.

– О чем вы говорите, моя дорогая? – спросил папа.

– Ну, например, мне хотелось бы знать, почему ваше святейшество приказало похитить эту женщину. И почему она представляет собой столь невыгодную сделку? Король, о котором только что шла речь, случайно не ваш монарх, монсеньор Детутвилль?

– Возможно, мадам, – ответил прелат, несколько смутившись. – Но здесь речь идет о государственных делах, и как бы его святейшество ни любил вас…

– Не ходите вокруг да около, брат мой! – прервал его папа, который снова начинал сердиться. – Это ее никак не касается. Катарина, вы очень дороги моему сердцу, однако не хотелось бы, чтобы вы впутывались в историю, которая затрагивает нашу политику.

– Политика – это одно, а милосердие – другое, – смело ответила Катарина. – Я вижу молодую, без сомнения, благородную женщину, несмотря на грубую ткань ее платья. Кроме того, я вижу, что эта женщина совершенно выбилась из сил.

– Тогда пусть она преклонится перед нами, вместо того чтобы бросать вызов! Вы же ничего не знаете о ней, Катарина. Это флорентийка, враг всех Пацци, которые дороги нам, как вам это известно. Дважды она шла наперекор нашим намерениям, и было бы целесообразно отправить ее на виселицу. Но…

Фьора была готова поклясться, что в глазах Катарины сверкнула молния при имени Пацци. Теперь она все вспомнила и догадалась, кто находится перед ней. Действительно, племянница папы, в замужестве Катарина Сфорца, была незаконной дочерью герцога миланского, выданная замуж в одиннадцать лет за Джироламо Риарио, любимого племянника папы, который, по слухам, был его сыном. Это был мужлан, о котором говорили, что он был то ли бакалейщиком, то ли таможенником, и в алчные руки этого человека Сикст хотел отдать королевство с его центром в Тоскане!

– Но, ваше святейшество, – храбро продолжила молодая женщина, – ведь вы еще не вполне уверены, что сделка не удастся?

– Да, это так. По тому ответу, который магистр Детутвилль получит из Франции, мы и решим ее судьбу. А пока ее отправят в замок Святого Ангела и будут содержать в тюрьме до тех пор, пока это понадобится.

– Если вы рассматриваете ее как заложницу, то не отправляйте гнить заживо в вашей тюрьме! Доверьте ее мне. Я смогу охранять ее, как это требуется, но с ней хотя бы будут хорошо обращаться, что король Франции примет во внимание, если вступит с нами в переговоры.

Этого его святейшество не мог вынести, даже если говорила особа, к которой, без сомнения, он питал большую нежность. Снова встав во весь рост, он приказал:

– Прошу еще раз, племянница, не вмешиваться в это дело! Будет так, как я сказал: она отправится в тюрьму, а вы пойдете с нами ужинать.

Охранники окружили Фьору. Тогда, к великому ее удивлению, вмешался магистр Детутвилль:

– Еще минутку, святой отец, прошу вас. Вы поместили бы в тюрьму замка Святого Ангела эту женщину, если бы она представляла собой обменную монету, на которую вы рассчитываете?

– Нет. Я бы решил отправить ее в монастырь Сан-Систо.

– Тогда к чему менять свои планы? Я хорошо знаю короля Людовика и его проницательный ум. Он не из тех, кто дарит свою дружбу без всякого разбора. В особенности если эта дружба доходит до того, что он дарит замок и земли по соседству с собой. Если только ваше святейшество не думает начать войну с моей страной, что разорвало бы мое сердце на части…

– Войну с Францией? Да вы сошли с ума, брат мой!

– Тогда не меняйте ничего в вашем первом решении. Прикажите отвести донну… Фьору? Я правильно назвал вас?

– Какое красивое имя! – воскликнула Катарина, которая явно не могла долго молчать. – Фьора, а дальше как?

– Бельтрами, мадам, – ответила Фьора, сделав молодой женщине глубокий реверанс и улыбнувшись. – После замужества графиня де Селонже.

– Что за светские разговоры! – воскликнул Сикст, цвет лица которого из красного перешел в багровый. – Но, может, вы и правы, Детутвилль. Отправим ее в Сан-Систо! Ее там будут хорошо охранять, и всегда найдется возможность отрубить ей голову или повесить, если ее хозяин не ответит надлежащим образом на наше предложение. Пусть ее уведут и прикажут капитану охранников отправить ее туда немедленно. Настоятельница ждет ее.

Фьоре надо было собрать всю свою волю в кулак, чтобы попрощаться с этим папой, отдаленно напоминающим того папу, образ которого она создала в своем воображении. Она преклонила колено почти у ног кардинала Детутвилля.

– Благодарю вас, монсеньор, за ваше великодушие. Молитесь, пожалуйста, за меня и моего ребенка, от которого меня оторвали. Клянусь, что я достойна вашей защиты.

Белая рука, на которой сверкал тяжелый сапфир, перекрестила ее в знак благословения, затем он посмотрел своими васильковыми глазами на Катарину, которая в этот момент повернулась в сторону Фьоры.

– Благодарю вас, мадам, – с достоинством произнесла Фьора. – Я этого никогда не забуду!

Затем она сама встала между солдатами и, сопровождаемая ими, пересекла зал. Фьора уже подходила к порогу, когда увидела, что какая-то группа людей, в основном молодых и богато одетых, толкалась в прихожей. Человек лет тридцати, но уже располневший и обрюзгший, разглагольствовал громче всех, ругаясь то на охранников, то на церемониймейстеров, преграждавших ему путь к двери.

– Вы пропустили мою жену! Я хочу встретиться с ней! Впрочем, сам святой отец ждет меня!

– Подождите еще немного, мессир Джироламо! – умолял Патризи. – Святой отец ясно сказал, чтобы его никто не беспокоил.

– Можно сказать, что княгиня Риарио – важная персона!

– Ее ничто не могло бы остановить, монсеньор. Ее очарование дает право на всякие снисхождения.

Фьору больше не интересовал этот разговор, и она пошла своей дорогой.

Она увидела Риарио, его вульгарное лицо с тяжелыми чертами, его жесткие волосы, она обратила внимание на грубость его поведения, которое не спасала шитая золотом одежда. Тот факт, что прекрасная Катарина была замужем за этим увальнем, составлял одну из нелепостей, которые, видимо, являлись уделом этого почти королевского дворца.

Судьба толкнула ее в мир, о котором она не имела ни малейшего представления. Этот папа, в котором не было никакого величия, занятый только хитроумной политикой и земными заботами стяжательства. Интересно было бы узнать, с какими молитвами он обращался к богу – если он вообще молился! Этот двор, населенный подхалимами и рабами, вплоть до этой красивой Катарины, свободно усаживающейся на ступеньках папского трона, – все это только подтверждало то, о чем она начинала догадываться после ее перипетий с Игнасио Ортегой и пребывания в монастыре Санта-Лючия во Флоренции. Рим, по дорогам которого еще бродило столько паломников, поддерживаемых единственным желанием помолиться на могиле апостола и получить благословение папы римского, – не становился ли этот Рим пристанищем воров и проходимцев?

Сама Фьора скоро может узнать, что представляет собой римский монастырь. Несмотря ни на что, она найдет там хотя бы покой, тишину и мир, все то, в чем так нуждались ее измученные душа и тело. Даже в Санта-Лючии ей удавалось отдохнуть и поспать, а именно в отдыхе она нуждалась больше всего после тяжких испытаний и долгого пути. Отдохнув немного, она сможет вновь поразмышлять и поискать способ как можно меньше пользоваться папским гостеприимством.

Доминго куда-то исчез, и она подумала об этом с сожалением. Он был для нее поддержкой, которой ей будет не хватать.

Во дворе Ватикана ее усадили на мула, которого сразу же окружили солдаты. Их начальник был похож на Монтесекко, с которым тот говорил несколько минут, и она заметила это. Позже Фьора узнала, что они были братьями, хотя разительно отличались характерами.

Наступила ночь. Влажная и холодная ночь, изменяющая все вокруг, и только пламя факелов мерцало в руках слуг. Проехав через большой портал, они оказались в темном дворе, но глаза Фьоры быстро привыкли к темноте. Колеблющееся пламя освещало плащи с папским гербом едущих впереди эскорта людей. Фьора старалась запомнить дорогу, по которой ее везли, на случай побега.

После площади Святого Петра они проехали мимо нескольких зданий, на воротах которых горели светильники, затем мимо крепости, состоящей в основном из огромной цилиндрической башни, на верху которой угадывался огромный силуэт ангела с распростертыми крыльями. Напротив мост с закрытыми лавочками, перекинутый через Тибр, черная вода которого была еще различима. Затем въехали в какой-то темный лабиринт, что-то вроде огромной стройплощадки с пустырями. Давно заброшенный папами в пользу Авиньона, Рим цезарей и его древние памятники, без сомнения, давно развалились бы и исчезли окончательно, если б такие папы, как Сикст IV, не занялись бы ими.

Конечно, после возвращения пап Рим стал богатеть. Папы строили на Ватиканском холме, чтобы заменить свой древний лотарингский дворец, разрушенный пожаром, а вокруг них кардиналы и высокопоставленные служащие спешили построить себе дворцы еще более роскошные, чем сохранившиеся древние дворцы. Но все это строительство было беспорядочным. В Риме тогда было всего несколько площадей да кривых улочек, одна или две широкие магистрали вроде Корсо, названной так потому, что раньше она служила для лошадиных бегов и скачек на ослах. Сикст IV, решивший превратить этот старый вертеп, где были сплошные развалины, в цивилизованный город с прямыми мощеными улицами, должен был приложить немало усилий, чтобы возвести столицу, соответствующую его амбициям. Построив мост через Тибр, затем больницу Сан-Спирито, церкви и монастыри, он приступил к возведению в Риме новых зданий на месте старых лачуг, открывая взору античные памятники, заросшие диким кустарником и сорняками.

В этот вечерний час новые и старые здания мало чем отличались друг от друга, и Фьоре почти ничего не было видно. Она тщетно пыталась отметить путь среди домов, мимо которых проезжала. Фьора не поняла, что они поднялись к большому цирку, что потом проехали мимо развалин семиэтажного дворца Септима Сурового и подъехали к термам Каракаллы, развалинам, оставшимся от величественной императорской архитектуры, почти не различимым на фоне темного неба. Величие этого древнего призрака из темного и красного камня привлекло все же внимание Фьоры, и она спросила у капитана, что это было за здание. Он ответил и добавил с иронией:

– У вас будет достаточно времени восхищаться этими развалинами. Монастырь Сан-Систо, куда я везу вас, как раз напротив.

И действительно, несколько ниже от дороги, где еще виднелись большие римские плиты, возвышались стены, за которыми виднелась густая растительность, низкие, но красивые здания и квадратная колокольня церкви. Когда кортеж остановился, то все услышали церковное пение, заглушаемое толстыми стенами, а также кваканьем лягушек в соседнем болотце.

Один из солдат громко постучал кулаком в ворота с узеньким окошечком. Он стучал до тех пор, пока монашка с тонким лицом не показалась за решеткой.

– Именем его святейшества папы откройте! – приказал капитан, стоявший рядом с Фьорой.

Окошко захлопнулось, и ворота стали медленно открываться. Затем появилась и сама привратница в белых одеждах.

– Да хранит господь нашего святейшего отца! – прошептала она, перекрестившись. – Входите, сестра моя. Мы вас ждали.

Фьора соскочила с мула и пошла вперед, а люди из эскорта остались на месте, потому что мужчины, не являвшиеся священниками, не имели права войти в монастырь.

Голос монашенки был мягким, а доносившееся пение – красивым и стройным. Бледная рука протянулась к Фьоре, которая без колебаний вложила в нее свою. Ее сразу же покинули беспокойство, недоверие и страхи. Неужели этот монастырь станет для нее прибежищем покоя?

Глава 2
Сад Сан-Систо

Монастырь доминиканок Сан-Систо, пользующийся особым покровительством папы, являлся любимым убежищем благородных девиц, решивших уйти от мирской суеты, но случалось порой, что там находили временное пристанище какие-нибудь молодые вдовы или женщины достойного поведения. Приехав прямо из Ватикана, Фьора была любезно встречена матерью Джироламой, женщиной почтенной, когда-то, видимо, очень красивой и, очевидно, привыкшей командовать. У нее были светлые глаза, смотревшие прямо на собеседника, музыкальный голос и улыбка, редко появлявшаяся на ее лице, однако очень сердечная, что сразу же расположило к ней Фьору. Она боялась оказаться в руках палача или в застенках тюрьмы, поэтому, очутившись под крылом матушки Джироламы, молодая женщина испытала облегчение.

– Вы неважно выглядите, – сказала матушка, рассматривая с состраданием свою новую постоялицу. – Уж не больны ли вы?

– Нет, матушка, не думаю. Просто я два месяца путешествовала по морю и очень тяжело перенесла это. А плохая пища сделала остальное.

– Понимаю. Я провожу вас в вашу комнату, куда вам принесут поесть.

– Нельзя ли принести воды, чтобы умыться. Вот уже несколько недель, как я по-настоящему не мылась.

– Я не решилась предложить вам это, – сказала настоятельница с легкой улыбкой. – У меня бывали пансионерки, не любившие ухаживать за своим телом, и, признаюсь, я не любила их за это. Вам принесут воды, белье и одежду, но я могу предложить вам только одежду послушницы.

– Я счастлива буду носить ее. Что же касается этой…

– Ее постирают, и если она вам больше не понадобится, ее отдадут бедным. Я думаю, что, пока вы будете у нас, она вам будет не нужна. А теперь идемте! По правде говоря, я считаю, что в первую очередь вы нуждаетесь в отдыхе.

Келья, отведенная Фьоре, выходила на галерею с небольшими колоннами, с которой был виден сад. В ней стояла узкая кровать с белыми занавесками и скромная мебель, что очень напоминало Фьоре келью, которую она занимала в Санта-Лючии во Флоренции во время катастрофы, перевернувшей всю ее жизнь.

Послушница, которая пришла к ней, зажгла маленькую жаровню, чтобы не так ощущалась сырость и чтобы она смогла помыться, не очень замерзнув при этом. Она поставила розу в маленькую майоликовую вазочку и принялась весело болтать, стряхивая одеяла и стеля чистые простыни.

Фьора узнала, что ее звали сестра Херувима, имя редкое, но очень подходящее ей. Ему соответствовали ее розовое, пухленькое личико и голубые глаза. Херувима была дочерью крестьянина из окрестностей Сполето, сеньор которого отдал ее в монастырь вместе со своей младшей дочерью Приской. В Сан-Систо Херувима жила уже почти пять лет и чувствовала себя здесь вполне счастливой – она не могла себе вообразить, что на свете есть места более красивые. Хотя не все было так уж безоблачно в этой обители – многие монахини страдали от лихорадки.

– Ничего не поделаешь, – заключила она, горестно разводя руками. – Это все болото, которое находится недалеко от монастыря. Летом здесь много комаров, а они разносят малярию.

Короче говоря, Сан-Систо, может, и был самым красивым местом в мире, но, возможно, одним из самых нездоровых. Благодаря небу лето должно скоро кончиться, а к тому времени, когда оно снова наступит, Фьора надеялась покинуть этот монастырь. Но в этот вечер, лежа на свежих простынях, пахнущих бергамотом, предварительно поужинав макаронами с базиликом и вкусным салатом из фруктов, молодая женщина подумала, что, несмотря на комаров, этот монастырь был по-своему одним из тех привилегированных мест, где боль отступает и где еще можно верить в божественное милосердие.

Сестра Херувима была немного разочарована тем, что Фьора не отвечала ей подобной откровенностью, но та извинилась, сказав, что очень устала и хочет спать, и пообещала поболтать с ней в следующий раз.

Изумительное ощущение того, что находишься вдалеке от человеческой злобы и можешь полностью располагать собой, не покидало Фьору и в последующие дни. Под ласковым, но твердым руководством настоятельницы Джироламы казалось, что монастырь живет одной большой семьей, каждый член которой был, по-видимому, вполне доволен своей судьбой. Монашенки-доминиканки находили в труде, музыке, молитве и созерцании духовный мир и душевное равновесие, которые дают духовный порядок. За стенами Сан-Систо не было слышно уличного шума, шепота интриг, предсмертного крика жертв, падающих каждую ночь на улицах в результате многолетней ссоры между могущественными семьями Орсини и Колонна, делившими между собой власть в Риме. В монастыре восхваляли господа бога и работали во славу его. Службы здесь были чрезвычайно красивы. Фьоре нравилось участвовать в них и петь вместе с монашенками, принявшими ее с любезностью и не задавая лишних вопросов.

Знали, конечно, что она была флорентийка, единственная в монастыре, и в скором времени всем стало известно, что она была вдовой одного из лучших военачальников Карла Смелого. Но монашенки абсолютно ничего не знали о покойном герцоге Бургундском, кроме одной, которая после некоторого колебания подошла однажды к Фьоре в саду.

Этот сад являлся для молодой женщины любимым местом отдыха, и, как только позволяло время, она усаживалась на лавочке в саду с каким-нибудь рукоделием или медленно прогуливалась по хорошо ухоженным аллеям. Он совсем не был похож на сад у дома с барвинками, ни даже на сад в вилле Бельтрами во Фьезоле, который Фьора так любила.

Несмотря на приближающуюся зиму, в этом саду, в котором завяли уже почти все цветы, росла огромная приморская сосна, вокруг которой раскинулись лимонные и гранатовые деревья, а также лавровишни. Тропинки были выложены мраморными плитами, а в фонтанах еще журчала вода. Здесь было множество и других средиземноморских растений, запах которых распространялся повсюду. Был, конечно, и огород, тщательно возделанный и защищенный от ветров кипарисами. Все это было произведением гениального, но немного сумасшедшего садовника.

Она сидела на скамейке, облюбованной ею с первого дня пребывания, и держала в руке покрывало для алтаря, которое она начала вышивать, но на этот раз ее пальцы не бегали по ткани. Тут Фьора увидела, что к ней подходит молодая монахиня. Она обратила на нее внимание в капелле из-за ее ангельского голоса, да и лицо ее показалось Фьоре чем-то знакомым.

Фьора приветливо улыбнулась ей, давая понять, чтобы та не стеснялась подойти, ибо девушка явно робела:

– Вы хотите поговорить со мной, сестрица?

– Прошу извинить меня за то, что побеспокоила вас, – сказала молодая монашенка, сильно краснея.

По всей видимости, она недавно поселилась в монастыре, потому что, как и на Фьоре, на ней было белое платье послушницы.

– Ну что вы, никакого беспокойства. Как видите, я просто сидела и мечтала. Присядьте, пожалуйста, рядом.

– Спасибо. Вот уже несколько дней, как я желала бы поговорить с вами, но мне надо было для этого собрать всю смелость. Дело в том, что нам сказали, что вы из Флоренции и что вы замужем за графом из Бургундии. И мне хотелось бы узнать… вы случайно не графиня де Селонже?

– Да, – ответила удивленная Фьора.

– Не подумайте, ради бога, что меня просто разбирает любопытство. Вы лучше поймете меня, когда я скажу вам, кто я.

– Вы сестра Серафина. Я справлялась о вас, потому что мне очень нравится, как вы поете.

– Верно. Здесь я сестра Серафина, но в миру я была Антонией Колонна.

Фьора сразу же вспомнила милого верного пажа Карла Бургундского, обладающего звонким чистым голосом.

– Баттиста! – воскликнула она. – Я прекрасно его помню. Вы его родственница?

– Наши матери сестры, и мы с ним одного возраста. Даже если бы мы были близнецами, мы все равно не были бы более близкими. После того как он уехал, он мне часто писал… и много говорил о вас. Мне кажется, вы были друзьями?

– Больше чем друзьями! Вы говорите, что он для вас как брат. Для меня он тоже был вроде младшего брата. Когда я была заложницей герцога Бургундского, только благодаря Баттисте я не впала в полное отчаяние. Но после похорон герцога Карла он исчез, и я больше ничего не знаю о нем. Вы можете сообщить мне что-нибудь о его судьбе? – спросила Фьора с надеждой. – Я предполагаю, что он возвратился в Рим?

– Нет. Он остался там!

Сестра Серафина отвела глаза, чтобы собеседница не увидела ее слез, и радость Фьоры тут же сменилась беспокойством.

– Он остался в Нанси? Но почему? Он не был ранен в последней битве, которая стоила жизни герцогу, и мне говорили, что из-за его юного возраста он не был взят в плен?

– Действительно, он мог бы вернуться. Если он остался во Франции, так это по своей собственной воле. Он попросил, чтобы его взяли в число тех монахов, которым поручено следить за могилой Карла Смелого, кого он боготворил. Он никогда не вернется!

На этот раз Серафина плакала, не скрывая своих слез, а огорченная Фьора не знала, как успокоить бедняжку и смягчить ее горе. В этот момент она сильно упрекала себя.

Отдавшись целиком вновь обретенной любви, она совсем забыла о юном паже и покинула Нанси, даже не пытаясь встретиться с ним вновь. И все-таки поведение Баттисты было непонятным. Неужели он любил герцога до такой степени, что пожелал навеки остаться его слугой? Неужели он решил похоронить вместе с ним все земные надежды? Неужели он решил навеки остаться возле его могилы? Какая абсурдная вещь! Что же тогда произошло возле пруда Сен-Жан, куда Баттиста проводил тех, кто разыскивал тело побежденного герцога? Что потрясло при виде трупа, наполовину съеденного волками, этого юношу, мечтавшего о славе, любившего жизнь? Он был молод, красив, богат и благороден. Чего же еще желать? Может быть, любовь? Любовь, которая ждала только его и никогда не осмеливалась назвать свое имя?

– У нас никто не понял, почему он принял такое решение, а меньше всего наш дядя, князь Селано, с которым Баттиста поехал в бургундские войска. Он сделал все, чтобы вернуть его, но столкнулся с такой несгибаемой волей. Баттиста твердо решил стать монахом.

– Это просто бессмысленно! Как можно посвятить себя религии без согласия главы семьи? Его отец дал на это согласие?

– Никоим образом! Он возлагал на Баттисту большие надежды.

– Тогда почему бы не обратиться к папе? Я знаю, что вы одни из двух самых влиятельных семей Рима.

– Это было когда-то раньше, а теперь нет. Сейчас Орсини берет верх, потому что принц Вирджинио – лучший друг князя Джироламо Риарио, самого любимого из пятнадцати племянников святого отца. Мы, конечно, не отказались от войны с этой семьей бандитов, но на победу рассчитывать не приходится.

– Пятнадцать племянников! Что за семья! И только мужчины.

– Нет, есть также и девицы, которых удачно выдают замуж. Что же касается юношей, то если из них не делают кардиналов, то они становятся настоящими сеньорами. Князь Джироламо, женившийся на любимой внебрачной дочери герцога миланского, завладел Романией и надеется получить Флоренцию. Другой является префектом Рима, кардинал Джулиано делла Ровере,[10]10
  Будущий папа Жюль II, при котором Микеланджело украсил Сикстинскую капеллу.


[Закрыть] архиепископ Лозанны, Авиньона, Констансы, Менде, Савона, Вивье и Верчелли. Его дворец Вазо, отнятый у нашей семьи, просто забит редкими вещами, его часто посещают художники, эрудиты и поэты, ибо он больше интересуется греческой и римской цивилизацией, чем Евангелием. Другой, просто уродец, женился на внебрачной дочери короля Неаполя, которую заставили выйти замуж за него, как Катарину Сфорца. Я не могу вам всего сказать, но в ближайшее время молодой Рафаэле Риарио, которому семнадцать лет и который учится в Пизе, получит кардинальскую шапку, и это, конечно, не последнее, чем папа облагодетельствует свою семью. Рим и даже вся Италия являются для него лишь огромным садом, в котором он срывает самые сладкие плоды, чтобы накормить ими своих родичей.

– А вы, Колонна, вы не нравитесь ему?

– Конечно. Но, к счастью, у нас оставалось много друзей и сторонников. Это позволяет нам вредить этим людям как только можем.

Фьора просто не верила своим ушам. Эта маленькая монашка, посвятившая себя молитве, всепрощению, отречению и единственной любви господней, только что при ней сбросила с себя маску набожности и показала суть своей души, полной горечи и, возможно, ненависти. Она одобряла убийства, которые совершались каждой ночью в Риме. И тогда Фьора задала ей естественный вопрос:

– Вы пришли сюда, Серафина, по собственной воле?

– Я предпочитаю, чтобы наедине вы называли меня Антонией.

Она помолчала с минуту, не решаясь на большую откровенность. Но, вероятно, полагая, что сказала и так уж слишком много, она продолжила:

– Что касается вашего вопроса, то скажу, что это я сама решила стать монахиней, чтобы не выходить замуж за Леонардо делла Ровере. Моему отцу удалось избежать серьезных неприятностей, оставив этому ублюдку большую часть моего приданого. Признаюсь, что я была возмущена, когда пришла сюда, но теперь у меня нет желания покидать монастырь. Что мне делать в миру, если Баттиста больше не вернется?

В больших черных глазах, удивительно похожих на глаза Баттисты, Фьора прочла такое отчаяние, что ей захотелось обнять эту девочку, как маленькую несчастную сестренку. Но все в поведении Антонии говорило о том, что она отказалась бы принять эту жалость.

– Вы так его любили?

– Я люблю его по-прежнему и буду любить, пока жива. Не будем больше говорить о моих несчастьях. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне о нем, потому что вы долгое время жили с ним рядом.

– Больше года – от первой осады Нанси до второй…

– Целый год! Я отдала бы всю жизнь за это время и хочу признаться вам: я ревновала вас, презирала. Он говорил мне, что вы такая красивая. И он был прав.

– Спасибо, но причины для ревности у вас не было. Мы были кем-то вроде товарищей по несчастью, потому что Баттиста, как и я, тоже был заложником. Ведь он отвечал за меня своей головой, если бы я попыталась бежать. А герцог Карл умел использовать все способы, чтобы добиться того, чего он хотел. Я раскаиваюсь в том, что не попыталась увидеться с Баттистой до своего отъезда из Нанси, но обещаю вам, что если мне удастся вернуться к себе – а я в это верю, – то я поеду к нему и добьюсь, чтобы Баттиста сказал мне, почему он принял такое решение.

– Но даже если бы он и возвратился, я теперь только сестра Серафина…

– Вы только послушница, и он, видимо, тоже пока только послушник, – возразила Фьора. – Не торопитесь стать монахиней и молитесь за то, чтобы мне удалось бежать.

С детской непосредственностью Антония обняла ее за шею и звучно расцеловала в обе щеки. Еще несколько минут назад ее большие черные глаза были затуманены печалью, теперь же они стали похожи на ночное звездное небо.

– Я сделаю все, чтобы помочь вам! – пообещала она.

Антония не успела сказать большего: сестра Херувима спешила к ним, поддерживая нижние юбки. Время от времени она оборачивалась, чтобы посмотреть, не следует ли кто за ней.

– Уходите поскорей отсюда, сестра Серафина! – запыхавшись, сказала она. – Мать-настоятельница идет сюда вместе с кардиналом вице-канцлером, пожелавшим видеть вас, донна Фьора.

– Вице-канцлер? Кто это? – спросила Фьора. – Я уже запуталась во всех этих кардиналах.

Но сестра Серафина уже убежала, скрываясь среди лимонных деревьев. Ей ответила Херувима:

– Его величество кардинал Борджиа, испанец и очень красивый мужчина. У него глаза словно раскаленные угли.

Некоторое время спустя, преклоняя колено, чтобы поцеловать перстень прелата, Фьора подумала, что сестра Херувима очень точно описала кардинала: под черными бровями зрачки Родриго Борджиа горели как угли, зато его улыбка, открывающая красивые белые зубы, была любезна, когда он поблагодарил матушку Джироламу за то, что она не сочла за труд самой привести его к донне Фьоре. Лицо настоятельницы зарделось как вишни, из которых Перонелла готовила вкусное варенье. Оставив их наедине, она удалилась по аллее удивительно легкой, молодой походкой.

Неподвижный в своих великолепных одеждах из белоснежного горностая и ярко-красной бархатной сутане, кардинал подождал, пока настоятельница исчезла из вида, и только потом повернулся к Фьоре, затем оглядел великолепную растительность, окружавшую их. Видимо, не удовлетворившись тем, что он увидел, кардинал вдруг сказал: