355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жорж Сименон » Грязь на снегу » Текст книги (страница 4)
Грязь на снегу
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 16:38

Текст книги "Грязь на снегу"


Автор книги: Жорж Сименон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

4

Засунув руки в карманы, подняв воротник пальто и выдыхая облачко морозного пара, он идет по самой освещенной улице города, хотя даже она местами тонет в темноте. Встреча через полчаса.

Сегодня четверг. Речь о часах Кроме? завел во вторник. В среду, в пять, когда Франк увиделся с ним у Леонарда, Кромер спросил:

– Уговор в силе?

Вот удивились бы люди постарше, увидев, с какой важностью беседуют эти юнцы, почти мальчишки! Но, ей-Богу, разговор они ведут о серьезных вещах! Франк смотрится в зеркало: светлые волосы, спокойное лицо, пальто отличного покроя.

– Машину достал?

– Могу познакомить с водителем хоть через пять минут. Ждет напротив.

Заведение разрядом пониже, пошумнее, но выпивка и здесь еще приличная. Из-за столика поднимается парень лет двадцати трех – двадцати четырех. Очень сухощав и, несмотря на то, что одет в кожанку, выглядит студентом.

– Это он, – бросает Кромер, указывая на Франка.

Потом представляет парня:

– Карл Адлер. Можешь положиться – ас!

Они пропускают по стаканчику: так положено.

– А где второй? – тихо осведомляется Франк.

– Ах да! Там что.., придется… – Кромер запинается.

Он не любит говорить напрямик: иные слова лучше лишний раз не произносить – многие из суеверия вообще вычеркивают их из своего лексикона. – Придется прибегнуть к силе?

– Вряд ли.

Кромер, знакомый со всем городом, обводит глазами тонущий в табачном дыму зал, останавливает их на ком-то и выскакивает с ним на улицу. Через минуту он возвращается в сопровождении парня с грубым, туповатым лицом – тот явно из простонародья. Имени его Франк не расслышал.

– В котором часу рассчитываешь закончить? Ему надо домой до десяти. У него больна мать, по ночам ей требуется помощь, а привратник после десяти не отпирает подъезд.

Франк чуть было не отказался от задуманного – не из-за второго парня, а из-за первого, Адлера, хотя тот не раскрыл рта за все время, что они вдвоем ждали Кромера: полной уверенности нет, но, сдается, он встречал Адлера в обществе скрипача со второго этажа. Где – не помнит.

Может быть, эта мысль пришла ему в голову по чистой ассоциации, но она его смущает.

– Когда встречаемся?

– Как можно скорее.

– Завтра? А время?

– Восемь вечера, здесь.

– Не здесь, – вмешивается Адлер. – Моя тачка будет ждать на соседней улице, напротив рыбной лавки. Сели и поехали.

Оставшись наедине с Кромером, Франк все-таки спросил:

– Ребята надежные?

– А я тебя сводил с ненадежными?

– Чем занимается этот твой Адлер?

Уклончивый жест.

– Не волнуйся.

Странно! Все они настороже и, однако, доверяют друг другу. Это, наверно, оттого, что все они повязаны друг с другом, а кроме того, каждый, покопавшись в памяти, найдет, в чем себя упрекнуть. В общем, человек не предает из боязни быть преданным в свою очередь.

– О малышке не забыл?

Франк молчит. Он не сказал Кромеру, что сегодня, в среду, – в кино они с Мицци были во вторник – снова виделся с ней. Недолго. И не сразу после ухода Хольста, которого проводил из окна глазами до остановки трамвая.

Он дождался четырех часов. Наконец пожал плечами и сказал себе:

– Увидим!

К Хольстам Франк постучал как бы мимоходом. Входить он не собирался – старый идиот-сосед наверняка сидит в засаде у форточки. Бросил только:

– Жду внизу. Спустишься?

Прождал он недолго. Мицци вскоре пришла. Последние метры бежала по тротуару, машинально поглядывая на окна; потом – без сомнения, так же машинально – уцепилась за локоть Франка.

– Господин Виммер не сказал отцу, – с ходу выпалила она.

– Я был в этом уверен.

– Сегодня я долго не могу.

Во второй раз все они долго не могут!

Еще только начинало смеркаться. Франк увел Мицци в тупик. Она подставила губы и спросила:

– Думал обо мне, Франк?

Он не стал блуждать по ней руками, а сразу сунул правую под блузку: вчера в «Лидо» он не догадался проверить, что у нее за грудь. Вспомнил же об этом только ночью, лежа в постели с Минной – у той совсем груди нет.

Не любопытство ли подтолкнуло его постучаться к Хольстам и вызвать Мицци на улицу?

Сегодня, в тот же час, он опять увиделся с ней и теперь уже сам объявил:

– У меня всего несколько минут.

Ей очень хотелось спросить – почему, но она не посмела. Только шепнула с гримаской:

– Я не нравлюсь тебе, Франк?

И тут – как все! А Франк всегда затрудняется сказать, нравится ему девушка или нет.

Ладно! Кромеру он ничего не обещал, но и не ответил «нет». Словом, увидим. Минна уверяет, что влюбилась в него и теперь, после знакомства с ним, стыдится своих вынужденных забав с клиентами. С первым, кстати, ей не повезло. Опять осложнения! Франку пришлось успокаивать ее. Ко всему, Минна еще боится за него. Она видела пистолет и сходит с ума от страха.

Он обещал разбудить ее, в котором часу ни вернется.

– Мне все равно не уснуть, – уверяла она.

От Минны уже пахнет так же приятно, как от всех женщин в доме. Это, видимо, заслуга Лотты: она заставляет девиц тщательно следить за собой и снабжает их хорошим мылом. Во всяком случае, преображаются они молниеносно. Вот и Минна уже прошлялась целое утро по квартире в черной кружевной рубашке.

Франк дал себе слово отправиться на встречу с Адлером и другим парнем, не повидав Кромера, но в последний момент скис. Не столько из-за Кромера, сколько потому, что ему нужно ухватиться за что-то знакомое, устойчивое. Он побаивается толпы на улице. При свете витрин и газовых рожков мимо бредут прохожие с бескровными, изможденными лицами, с отсутствующим, а то и ненавидящим взглядом. У большинства глаза непроницаемые, у иных – это самое страшное – они мертвые, и люди с такими глазами день ото дня встречаются все чаще.

Хольст тоже такой? Нет, тут другое. В глазах у него нет ненависти, и они не пустые; тем не менее по ним видно, что контакт с таким человеком немыслим, и это унижает.

Франк входит к Леонарду. Кромер уже там. С ним тип, не похожий ни на него, ни на Франка. Это Ресль, главный редактор вечерней газеты, которого повсюду сопровождает телохранитель с перебитым носом.

– Знаешь Петера Ресля?

– Как все – понаслышке.

– Мой друг Франк.

– Чрезвычайно польщен.

Ресль протягивает длинную, костлявую, очень белую руку.

Кстати, не из-за рук ли Карла Адлера, который повезет их сегодня, и заколебался Франк – они ведь совсем такие же?

Семья Ресля – одна из стариннейших в городе; отец его был государственным советником. Ресли разорились еще до войны, но в их особняке разместилась вражеская ставка, и там из месяца в месяц ведутся различные работы ради вящих удобств оккупационного начальства.

По слухам, советник Ресль, который, оказываясь на улице, жмется к стенам, как тень, ни разу не сказал с этими господами ни слова; любой на его месте был бы за это повешен или расстрелян.

Петер, по профессии адвокат, прежде подвизавшийся в кинематографии, немедленно принял предложенный ему пост главного редактора вечерней газеты. Он, пожалуй, один в стране имеет разрешение выезжать за границу. Посетил с какими-то секретными целями Рим, Париж, Лондон. Темный костюм, который сегодня на нем, привезен из Лондона, и курит он сигареты явно английского происхождения.

Это нервный, болезненный молодой человек. Поговаривают, будто он наркоман; кое-кто считает его гомосексуалистом.

– А я-то думал, у тебя важное свидание, – удивляется Кромер, страшно гордый, что его видят в обществе Ресля, но несколько обеспокоенный появлением здесь Франка именно в этот час. – Что будешь пить?

– Заглянул по пути – хотел с тобой повидаться.

– Выпей чего-нибудь. Бармен!

Несколько минут спустя, когда Франк соберется уходить, Кромер вытащит из кармана некий плоский предмет и протянет приятелю…

– Как знать? Может, сгодится…

Это бутылка спиртного.

– Ну, удачи! И не забудь про малышку.


Они, можно сказать, не обменялись ни словом. Машина оказалась пикапом. Карл Адлер уже сидел за рулем, держа ногу на стартере.

– А где другой? – забеспокоился Франк.

– Сзади.

Действительно, в неосвещенном кузове грузовичка виднелась красноватая точка сигареты.

– Куда?

– Прямо через город.

На ходу они цепляются взглядом за обрывки знакомых пейзажей. Машина пролетает мимо «Лидо», и Франку на долю секунды вспоминается Мицци; он представляет себе, как, сидя у лампы и расписывая цветами фаянс, она ждет отца с работы.

Парень, расположившийся сзади, – выходец из самых низов. Франк понял это еще накануне. У него большие руки, в которые глубоко въелась чернота, лицо, если его хорошенько отмыть, станет точь-в-точь как у Кромера, разве что попроще и не такое хитрое. Этот вообще не волнуется. И хотя не знает, что придется делать, вопросов не задает.

Карл Адлер – тоже. Несколько раздражает лишь его манера не замечать ничего вокруг. Он сидит к Франку в профиль, и лицо его выражает подчеркнутое безразличие, презрение или по крайней мере сознание своего превосходства.

– Теперь куда?

– Налево.

Поскольку ни одна машина не может выехать за ворота без пропуска от оккупантов, а выдают они его с большим скрипом, Адлер, несомненно, работает на них. Сейчас не редкость люди, ведущие двойную игру. Недавно расстреляли одного субъекта, которого постоянно видели в обществе высших военных чинов; он был так известен, что дети плевали ему вслед. Теперь его считают героем.

– У следующей развилки опять влево.

Франк курит, то и дело перебрасывая пачку парню, сидящему сзади, – тот, видимо, устроился на запасном колесе. Карл Адлер заявил, что не курит. Тем хуже для него!

– После высоковольтной мачты направо, вверх по холму.

Они уже приближаются к деревне: дорогу туда Франк нашел бы с завязанными глазами. Он, пожалуй, сказал бы «к моей деревне», будь в мире хоть что-нибудь, что он может считать своим. Здесь он рос, после того как девятнадцатилетняя Лотта произвела его на свет и отдала кормилице.

Деревня расположена на довольно крутом холме и начинается с домиков у подножия, где в основном живут мелкие фермеры. Затем дорога, расширяясь, переходит в нечто вроде площади, вымощенной булыжником, на котором машину отчаянно трясет. За прудом, хотя это, в сущности, всего лишь большая лужа, находится церковь с кладбищем при ней, где могильщик – неужели им до сих пор состоит старый Прустер? – углубившись в землю на какой-нибудь метр, уже натыкается на воду.

– Я их не хороню, а топлю, – имея в виду мертвецов, шутит он в подпитии.

Фары выхватывают из темноты розовый дом, на щипце которого изображены ангелы в человеческий рост. Вся деревня раскрашена, как расписная игрушка. Дома розовые, зеленые, голубые, желтые. Почти на каждом – небольшая ниша с фарфоровой Богоматерью; во время одного из годичных праздников перед статуэтками зажигают свечи.

Франк не испытывает волнения. Еще когда Кромер заговорил с ним о часах, он решил, что не позволит себе размякнуть.

Напротив, это удобный случай лишний раз вспомнить, что он ничего не должен ни Вильмошам, ни кому бы то ни было. Куда как просто сунуть ребенку конфету и посюсюкать с ним!

Он жил здесь до десяти лет, и мать – во всяком случае, летом – навещала его каждое воскресенье. Ему до сих пор памятны ее шляпы из белой соломки. В мире не было женщины красивей! Завидев ее, кормилица складывала красные руки на животе и тихо млела от восторга.

Лотта не всегда приезжала одна. Несколько раз ее сопровождали сдержанные мужчины – при каждом приезде новый, – и, опасливо поглядывая на спутника, она восклицала с наигранной веселостью:

– А вот и мой маленький Франк!

Каждый раз по какой-то причине ее отношения с очередным покровителем, видимо, разваливались. Когда она устроила сына пансионером в городской коллеж, Франк уже все понимал и упросил ее больше не приезжать к нему, хотя она неизменно привозила с собой кучу подарков.

– Но почему?

– Потому.

– Ребята что-нибудь тебе сказали?

– Нет.

Лотта хотела выучить его на врача или адвоката. Это была ее мечта.

К счастью, грянула война, и школы на несколько месяцев закрылись. А когда открылись снова, ему уже исполнилось пятнадцать.

– В коллеж не вернусь, – объявил он.

– Почему, Франк?

– Потому.

Ему не удалось узнать, не напоминает ли он Лотте кого-нибудь, но еще в детстве Франк заметил: стоит ему состроить определенную мину, как мать перестает настаивать, теряется и уступает.

Она называет этот его прием «делать закрытое лицо».

Затем жизнь у всех настолько усложнилась, что Лотте стало не до образования сына. В оборот вошла фраза:

– Потом, когда это кончится.

А это все продолжается. И он уже мужчина. Не так давно в перепалке, где, в отличие от матери, он остался совершенно спокоен, Франк, прищурясь, холодно бросил Лотте:

– Шлюха!

Теперь так же невозмутимо он командует Адлеру:

– Стоп!

Они почти у площади. Направо улочка, где машину никто не заметит. К тому же на улицах ни души. Свет из окон пробивается редко – жители плотно затворили ставни, и признаки жизни еле угадываются в темноте. В окнах школы, в тех пяти окнах, которые он столько раз бил из рогатки, тоже ни огонька.

– Идете? – спрашивает он парня, сидящего сзади.

Тот с простецкой сердечностью отзывается:

– Зови меня Стан.

И, похлопав себя по карманам, добавляет:

– Твой приятель велел ничего с собой не брать. Я не ошибся?

У Франка при себе пистолет – этого хватит. Адлер будет ждать их в машине.

– Подождете? – спрашивает Франк, заглядывая водителю в лицо.

– А для чего я здесь? – высокомерно и чуть брезгливо парирует тот.

Снег под ногами скрипит сильнее, чем в городе. За домами виднеются садики, елки, живые изгороди, ощетиненные сосульками. Дом Вильмоша на площади справа, немного в глубину.

Света не заметно, но ведь жилые комнаты выходят на задворки.

– Не вмешивайся – я все сделаю сам.

– Ладно.

– Возможно, придется их припугнуть.

– Не впервой.

– А может, и поприжать.

– О чем речь!

Франк не был здесь уже долгие годы, но его ноги наверняка ступают по былым следам. Часовщик Вильмош, его часы и замечательный сад – самое, пожалуй, живое воспоминание его детства.

Он еще не добрался до двери, а, кажется, уже узнал запах дома, который всю жизнь был для него домом стариков: часовщик Вильмош с сестрой всегда казались мальчику старыми.

Франк вытаскивает из кармана темный фуляр и обвязывает им лицо до самых глаз. Стан порывается что-то сказать.

– Ты – другое дело: тебя тут не знают. Но если настаиваешь…

И Франк протягивает спутнику второй шейный платок: он все предусмотрел.

Он до сих пор помнит пирожные барышни Вильмош – таких он больше нигде не едал. Сладкие, пышные, с узорами из розовой и голубой глазури. Она держала их в цветной коробке, на которой были изображены приключения Робинзона Крузо.

И еще у нее была мания называть его ангелочком…

Вильмошу сейчас самое меньшее восемьдесят, его сестре – шестьдесят пять. Более точно Франк определить затрудняется: в детстве возраст других меришь совсем не той меркой, что потом.

Для него они всегда были стариками, и здесь он впервые узнал, что можно разом вынуть изо рта все зубы – часовщик носил искусственную челюсть. Жмоты они страшные. В скупости брат с сестрой не уступают друг Другу.

– Позвонить? – осведомляется Стан, которого нервирует стояние на безлюдной площади, да еще при лунном свете.

Франк звонит сам, удивляясь, что шнур висит так низко: в прежнее время, чтобы дотянуться до звонка, мальчику приходилось вставать на цыпочки. В правой руке у него пистолет. Он готов, как в первый раз у Мицци, сунуть ногу в дверь, чтобы не дать ей захлопнуться. Издалека, словно в церкви, приближаются шаги. Еще одно воспоминание! Длинный широкий коридор с темными стенами и таинственными, как в ризнице, дверями вымощен серыми плитами, между которыми по-прежнему кое-где виднеются щели.

– Кто там?

Это старая барышня Вильмош. Она не робкого десятка.

– Я от священника, – отвечает он.

Он слышит, как снимают цепочку; потом выдвигает ногу, прижимает пистолет к животу, шепчет Стану, движения которого неожиданно становятся странно неуклюжими:

– Входи.

И обращается к старухе:

– Где Вильмош?

Боже, какая она маленькая! И седая! Она складывает руки и лепечет надтреснутым голоском:

– Но вы же знаете, сударь: он год как умер.

– Давайте сюда часы.

Он узнает коридор и темные бумажные обои – имитацию кордовской кожи, на которой еще просматриваются золотые прожилки. Налево будет мастерская со столом – там, вставив в глаз лупу в черной оправе и склонясь над работой, сиживал Вильмош.

– Где часы?

И, начиная нервничать, поясняет:

– Коллекция.

Потом наводит пистолет:

– Давай побыстрей, не то худо будет.

Похоже, дело едва не сорвалось. Он не учел, что Вильмош за это время мог умереть. С ним было бы легче. При его боязливости он тут же отдал бы часы.

Старая грымза из другого теста. Пистолет она разглядела, но, чувствуется, не намерена капитулировать и будет бороться, пока есть хоть один шанс.

Тут подает голос Стан, о котором Франк начисто забыл.

– Не освежить ли ей память? – картавит он.

Парень, видимо, поднаторел в таких штучках. Кромер выбрал не новичка. Может быть, даже нарочно – не доверяет Франку?

Старуха прилипла к стене. На лицо ей упала прядь редких желтых волос. Она раскинула руки, прижав ладони к имитации кордовской кожи.

Франк машинально повторяет:

– Часы!.. Часы!..

Выпил Франк немного, но ощущение у него такое, будто он здорово набрался. Все смутно, расплывчато, лишь отдельные детали вырисовываются с утрированной отчетливостью – желтовато-серая прядь, прилипшие к стене ладони, взбухшие голубые вены на старческих руках.

Он, обычно такой хладнокровный, вынужден слишком резко обернуться, чтобы посмотреть, где Стан, и фуляр развязывается. Прежде чем Франк успевает подхватить платок и прикрыть лицо, старуха узнает его и вскрикивает:

– Франк!

И, что уж вовсе глупо, поправляется:

– Маленький Франк!

Он жестко повторяет:

– Часы!

– Знаю, знаю, ты все равно их найдешь. Ты всегда умел настоять на своем. Только не делай мне больно! Я скажу…

– Боже мой, это же Франк! Маленький Франк!

Старуха приободрилась, но в то же время трусит еще отчаяннее. Она стряхнула с себя оцепенение, и голова у нее работает снова – это заметно. Она семенит по коридору в кухню, где Франк замечает плетеное кресло и толстого рыжего кота, свернувшегося клубком на красной подушке.

Кажется, будто старуха говорит сама с собой или твердит молитву, шевеля костлявыми руками в рукавах старого платья, которое висит теперь на ней мешком.

А вдруг она лишь пытается выиграть время? Старуха испытующе поглядывает на Стана, пытаясь определить, не окажется ли тот жалостливей, чем Франк.

– Да зачем они тебе? Подумать только, ведь мой бедный брат любил тебе их показывать, заводил бой, подносил их, одни за другими, к твоему уху, а у меня всегда были для тебя конфеты… Вон, кстати, и коробка на камине, только пустая… Конфет теперь не достать… Ничего не достать… Лучше уж помереть…

Она плачет. На свой манер, но плачет, хотя, возможно, даже сейчас ловчит.

– Часы!

– Он их столько раз перепрятывал из-за всех этих событий… И вот год, как его нет, а ты про это даже не знал!.. Теперь никто ничего не знает… Будь он жив, я уверена…

В чем она уверена? Все это чушь. Пора кончать. Адлер, вероятно, нервничает и, того гляди, уедет без них.

– Где часы?

Она еще ухитряется поправить полено в очаге и, повернувшись к Франку спиной – нарочно, он это чувствует, – разъяренно шипит:

– Под плитой.

– Под какой?

– Сам знаешь. Под третьей. Той, что с трещиной.


Пока Франк искал, чем приподнять плиту в коридоре, Стан стерег старуху на кухне. Она угостила его кофе. франк смутно слышал, как она бубнит:

– Он приходил к нам почти каждый день. И я всегда держала для него пирожные в той вон коробке.

Тут она понизила голос и, словно говоря с соседом, а не с грабителем, лицо у которого закрыто платком, прибавила:

– Боже мой, сударь, неужто он сделался вором? Да еще носит оружие! А пистолет у него вправду заряжен?

Франк разыскал часы, разложенные по футлярам и завернутые в несколько слоев мешковины. Он резко бросает:

– Стан!

Осталось только уехать. С делом покончено. Но старая дура все бубнит:

– Как вы думаете, выпьет он чашку кофе?

– Стан!

Она цепляется за них, тащится следом по коридору.

– Господи, видели бы люди!.. А я-то…

Им остается выйти и сесть в машину, ожидающую в двухстах метрах оттуда. Даже если старуха в силах закричать достаточно громко, чтобы всполошить соседей, ничто не переменится: машины в деревне без горючего, телефон по ночам не работает.

Франк приоткрыл дверь, осмотрел залитую луной безлюдную площадь. Он роняет:

– Давай…

Стан понимает, что это значит. Старуха видела Франка в лицо. Она его знает. В одних случаях рассчитывать на покровительство оккупантов можно. В других, Бог весть почему, они бросают вас на произвол судьбы, и полиция мгновенно пользуется этим. Нет, сколько с этими чужеземцами ни водись, в их поведении всегда есть что-то загадочное.

Словом, уверенности никогда нет.

Стан, держа в руке мешок с часами, выносит его на улицу. Слышно, как поскрипывает на морозце снег.

Потом дверь за парнем закрывается. Раздается приглушенный выстрел. Дверь снова распахивается, и Стан видит желтоватый прямоугольник света, который суживается и наконец исчезает совсем.

Он слышит торопливые шаги за спиной, и рука Франка принимает от него мешок.

И только у самой машины, благо они пока еще вдвоем, Стан вздыхает:

– Старая дева!

На слова его отвечает лишь молчание. Франк садится, протягивает, не оборачиваясь, в кузов пачку сигарет, закуривает сам и сухо командует:

– В город!

Его мутит, но он предвидит, что это ненадолго. Накатило на него в машине. До этого он держал нервы в узде.

А тут вдруг они сдали. Так, малость. Парни ничего не заметят. Просто внутри нечто вроде конвульсии, спазма.

Франку приходится сделать над собой усилие, чтобы унять дрожь в пальцах; ему кажется, что из груди к горлу подкатывает пузырь воздуха.

Он опускает стекло. Ледяной ветер обдувает лицо, становится легче. Франк жадно дышит.

Когда показались городские огни, он уже был спокоен. Все-таки он не прикоснулся к бутылке, сунутой ему в карман Кромером.

Все подходит к концу. Франк ощущает это почти физически. То же самое он испытал после унтер-офицера, только не так остро.

Он доволен. Он должен был через это пройти и прошел. Евнух не в счет: слишком мелко. Там весь вопрос свелся, так сказать, к технике.

Любопытно! Теперь ему кажется, что он совершил поступок, необходимость которого предчувствовал давным-давно.

– Где вас высадить?

Догадывается ли Адлер, что произошло? Выстрела он слышать не мог. Вопросов не задавал. Только отпихнул мешок, мешавший ему вести машину и стоящий теперь между ними на полу.

Франк чуть было не ответил:

– У моего дома.

Но тут снова берет верх его обычная недоверчивость:

– Около Тимо. И не очень близко от бара.

Поразмыслив еще, он решает не сразу идти даже к Тимо. Не стоит отдавать в руки Кромера все часы чохом. В заднем флигеле, где живут девицы, его добыча будет в большей сохранности.

У въезда в город он запустил руку в мешок, ощупал футляры, нашел среди них один, который успел узнать, и спрятал в карман.

Он снова в порядке. С радостью повидает Кромера, пропустит стаканчик.

Машина притормаживает и тут же уходит, но уже без него. Он минует аллейку, пробирается в комнатку одной из девиц, работающих у Тимо, – их дело побуждать клиентов пить как можно больше. Ее нет, но Франк, конечно, увидится с ней в баре. Он сует мешок под кровать, предварительно спрятав в него пистолет, который не успел почистить.

Почти торжественная минута… Знакомые огни, лица, запах вина и водки. А вот и Тимо, встречающий его приветственным жестом из-за стойки…

Он медленно входит, маленький, особенно коренастый в своем пальто. Лицо успокоенное, в глазах поблескивает огонек. Кромер не один. Он никогда не бывает один. франк знает обоих его собутыльников, но сейчас не испытывает желания вступать с ними в разговор.

Он наклоняется над Кромером.

– Выйдем?

Они проходят за стойку, оттуда в уборную. Франк подает Кромеру футляр. Хотя в машине было темно, он не ошибся. Это большой голубой футляр, где лежат часы в фарфоровом корпусе с резными фигурками пастуха и пастушки.

– Всего одни?

– У меня их с полсотни, но сперва поговори с ним.

Предупреди: речь идет не о пустячке.

Не наследил ли он? На обратном пути Адлер старался не поворачиваться к нему и ни разу не коснулся плечом его плеча.

Кромер тоже держится по-иному, без прежней непринужденности. Вопросов задавать не решается, глаза прячет и лишь украдкой посматривает на Франка.

Раньше, когда у них случались дела, главным был он и давал это чувствовать.

Теперь он не спорит. Ему не терпится вернуться в зал.

– Попробую завтра увидеться с ним, – послушно соглашается он.

И, садясь за столик, предлагает:

– Может, выпьешь?

Кстати, Франк забыл вернуть ему бутылку, которой не воспользовался. И он протягивает ее, в упор глядя на Кромера.

Понимает ли Кромер?

Придя домой, он залезает в постель к Минне и с таким неистовством накидывается на нее, что девушка пугается.

Она тоже понимает. Все они понимают.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю