Текст книги "Новая Элоиза, или Письма двух любовников (СИ)"
Автор книги: Жан-Жак Руссо
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Письмо VI
К ГОСПОЖЕ Д’ОРБЕ
Наконец завеса уже разодрана; сие долгое мечтание исчезло; погасла сия сладкая надежда; мне не остается ничего в пищу от вечного пламени, как воспоминание горестное и приятное, которое подкрепляет мою жизнь, и питает мучения тщетным чувствованием благополучия, которого уже более нет.
Правда ли, что я вкушал высочайшее блаженство? То ли я существо, которое было некогда счастливым? Кто может чувствовать то, что я терплю, не для того ли и рожден, чтоб терпеть вечно? Кто мог наслаждаться благом, какого я лишился, может ли тот еще жить, его лишившись? И чувства столь противные могут ли рождаться в том же сердце? Дни утех и славы, нет, вы были не для смертного! Вы были столь приятны, что не должно было вам в забвении исчезнуть. Сладкий восторг поглощал все ваше продолжение, и собирал как вечность в одну точку. Не было для меня ни прошедшего, ни будущего: я наслаждался вдруг тысячи веков утехами, которые, увы! как молния сокрылись! Сия вечность благополучия была только одно мгновение моей жизни. Бремя возвратило опять свою медленность в минуты моего отчаяния, и скука измеряет продолжительными годами несчастные остатки дней моих.
А к совершению того, чтоб они были мне несносны, чем больше угнетают меня печали, тем более все то, что было мне любезно, кажется, меня оставляет. Может быть, что ты еще меня любишь, но другие попечения тебя отводят, другие должности занимают.
Мои жалобы, которые ты прежде слушала с участием, стали теперь нескромны. Юлия, Юлия сама теряет мужество и меня оставляет. Горестные угрызения выгнали любовь. Все для меня переменилось; мое одно лишь сердце всегда то же, и мой рок тем ужаснее.
Но нужно ли, что я есть и чем быть должен? Юлия страждет, время ли о себе думать? Ах! ее скорби ожесточают мои муки. Так, я лучше бы желал, чтоб она перестала меня любить и была благополучна… перестать меня любить!.. надеется ль она?.. Никогда, никогда. Напрасно мне запрещает она себя видеть и к себе писать. Не избавляя себя мучения, увы! она отнимает у себя утешителя! Потеря нежной матери должно ль ее лишить еще нежнейшего друга? Чает ли она облегчить свои муки, их умножая? О любовь! или можно на твой счет отмстить природу?
Нет, нет; тщетно хочет она меня забыть. Может ли нежное ее сердце от моего отделиться? Не удержу ли я его против ее воли? Позабываются ли такие чувства, какие мы ощущали? И возможно ль их воспоминать, еще не ощущая? Любовь торжествующая сделала несчастие ее жизни; а любовь побежденная сделает ее еще больше жалости достойною. Она будет провождать дни свои в тоске, мучась вдруг тщетными сожалениями и тщетными желаньями, не мочь никогда удовольствовать ни любви, ни добродетели.
Не думай, однако ж, чтоб жалея о ее заблуждениях, я их не чтил. После толиких жертв, поздно уже не повиноваться. Когда она повелевает, то сего довольно; она не услышит больше о моем имени. Суди, ужасен ли мой рок! Самая жестокость моего отчаяния не в том, чтоб от нее отказаться. Ах! в ее сердце лютейшие мои болезни, и я более терзаюсь ее несчастьем, нежели собственным. Ты, которую она больше всех любит, и ты одна, по мне, которая достойно любить ее умеешь; Клера, дражайшая Клера, ты единое добро, какое ей остается. Оно столь драгоценно, что может лишение всех других сделать ей сносным. Замени ей и те утешения, кои у нее отняты, и те, коих она сама себя лишает; пусть божественное дружество займет вдруг у нее место нежности материной и любовника, и приятности всех чувств, долженствовавших составлять ее благополучие. Пусть она им наслаждается, буде возможно, за какую бы то цену ни было; пусть возвратит тишину и спокойствие, которые я у нее похитил; я меньше буду чувствовать мучения, кои она мне оставила. Когда я стал уже ничто в собственных глазах моих, когда мой жребий влачишь жизнь, а для нее умереть, то пусть она считает, что меня уж больше нет: я согласен, если сия мысль сделает ее спокойнее. Да возвратит она с тобою первые свои добродетели, первое свое благополучие! Да будет она опять всем тем чрез твои старания, чем без меня была!
Увы! она была дочь, а теперь не имеет больше матери! Вот урон, который ничем не наградим, и о котором никогда нельзя утешиться, если им можно укорять себя. Колеблемая совесть ее требует от нее нежной и любезной ее матери, и в такой жестокой скорби ужасные угрызения присоединяются к ее горестям. О Юлия! сие ненавистное чувство должно ли быть тебе известно? Ты, которая была свидетелем болезни и последних минут сей несчастной матери, я тебя прошу, тебя заклинаю, скажи вине, что я должен о том думать. Терзай сердце мое, если я виновен. Ежели печаль от наших проступков свела ее в гроб, то мы два чудовища недостойные жизни; и помышлять об узах толь зловредных, как и видеть свете, есть уже преступление. Нет, я смею думать, что столь чистый пламень не мог произвести толико гнусных действий. Любовь внушала нам несравненно благороднее чувства, чтоб возможно было из них произойти злодеяниям душ бесчеловечных. Небо, небо! будешь ли ты неправосудно? И та, которая жертвовала своим благополучием творцам дней своих, заслуживает ли, что стоила мне жизни?
Письмо VII
ОТВЕТ
Как можно уменьшить к тебе любовь, вседневно умножая почтение? Как могу я истребить прежние мои к тебе чувства, когда ты всякой день заслуживаешь новые? Нет, мой любезной и достойной друг, все то, что мы были друг для друга с первой нашей молодости, мы будем и во весь остаток нашей жизни; и ежели взаимная наша привязанность не умножается, то потому что уже более умножиться не может. Вся разность в том, что я тебя любила как брата, а теперь люблю как сына; ибо хотя мы обе тебя моложе, и при том твои ученицы, однако я тебя несколько и нашим учеником считаю. Научая нас мыслить, ты научился от нас быть чувствителен; и чтоб ни говорил твой философ английский, а сии наставления одно другого стоят: ежели рассудок составляет человека, то чувствование его руководствует.
Знаешь ли ты, от чего кажется, что я переменила с тобой поступок? Не от того, поверь мне, чтоб мое сердце не было всегда равно; а от того, что состояние твое переменилось. Я благоприятствовала вашей страсти до тех пор, пока оставался еще некоторой луч надежды. Но се того времени, как упорство твое получить Юлию, делает ее только несчастною, к вреду бы твоему служило говорить о толи с тобою. Я лучше хочу, чтоб ты был меньше жалости достоин, хотя бы тем и умножилось твое неудовольствие. Когда общее благополучие стало невозможным, то искать его в благополучии того, кто мил, не есть ли все, что остается делать любви безнадежной? Ты не только то чувствуешь, великодушной друг мой, ты исполняешь в самых плачевных жертвах то, чего не делал никогда любовник верной. Отказавшись от Юлии, ты покупаешь покой ее ценою своего покоя, и для нее себя позабываешь.
Едва смею я сказать тебе вздорные мысли, какие мне после сего приходят; однако они утешительны, что меня и ободряет их открыть. Во-первых, я думаю, что прямая любовь имеет такое же преимущество как добродетель, что она награждает за все, чем ей жертвуют, и что наслаждаются некоторым образом в лишениях на себя налагаемых, самым чувствованием того, чего они нам стоили, и причиной, которая нас к тому побуждает. Ты докажешь, что Юлия была тобой столько любима, как она того достойна, и чем более ты станешь любить ее, тем будешь счастливее. Сие превосходное самолюбие, которое умеет воздавать за все трудные добродетели, присоединит свою прелесть к прелестям любви. Ты себе скажешь: я умею любить, с удовольствием продолжительнее и нежнее, которого бы ты не мог чувствовать, говоря: владею тем, что мне любезно. Ибо сие последнее истребляется наслаждением; но первое всегда пребывает; и ты еще им будешь наслаждаться, когда даже не станешь и любить.
Сверх того, если справедливо, как Юлия и ты мне много раз говаривали, что любовь есть самое сладчайшее чувствование, какое только может входить в человеческое сердце, тогда все то, что его продолжает и укрепляет, даже ценою бесчисленных страданий, есть еще добро. Ежели любовь есть желание, которое усиливается препятствиями, как вы же говаривали, то не хорошо, чтоб она была удовольствована; лучше продолжаться ей в несчастиях, нежели погаснуть среди утех. Ваша любовь, я знаю, претерпела опыт обладания, времени, разлуки, и мучения всех родов, она преодолела все препятствия, кроме труднейшего из всех, то есть, не иметь ничего более, что побеждать, и питаться единственно самой собою. Вселенная никогда не видела страсти, которая бы выдержала такой опыт; какое же право имеешь ты надеяться, чтоб твоя страсть могла его снести? Бремя присоединило бы к скуке продолжительного обладания старость и упадок красоты: но оно, кажется, остановилось вашей разлукой вам благоприятствовать; вы будете всегда в цвете лет друг для другая вы, будете непрестанно видеть себя такими, как вы расставались; и сердца ваши, соединенные до гроба, продлят в сладком мечтании вашу молодость с вашею любовью.
Если б ты не был счастлив, непреодолимое беспокойство могло бы тебя мучить; сердце твое воздыхая жалело бы о утехах, коих оно достойно было; пламенное воображение твое непрестанно требовало бы от тебя тех приятностей, коими ты не наслаждался. Но любовь не имеет таких сладостей, какими бы она тебя не наградила; и чтоб сказать твоими словами, ты истощил в продолжение одного года утехи целой жизни. Вспомни о том письме столь страстном, писанном на другой день дерзкого свидания. Я читала его с движением, которое мне было неизвестно: но в нем не видно непременного состояния души смягченной, а только совершенное беспамятство сердца, горящего любовью и упоенного сластолюбием. Ты утверждал сам, что не испытываются подобные восторги два раза в жизни, и что насладившись ими должно умереть. Тогда-то, мой друг, было совершенство страсти; и хотя бы счастье и любовь все для тебя сделали, однако твой пламень и благополучие к упадку только бы склонялись. Сие мгновение было также началом и твоего несчастия, и твоя любовница была у тебя отнята, в ту минуту, как скоро ты не мог уже новых чувств от ней вкушать; но судьба как будто хотела защитить твое сердце от неминуемого истощения, и оставить тебе в воспоминание прошедших утех твоих, удовольствие сладостнее всех тех, коими бы еще мог ты наслаждаться.
Утешься же о утрате такого добра, которое бы от тебя всегда ушло, и при том лишило бы тебя и того, которое тебе осталось. Благополучие и любовь исчезли бы вдруг; по крайней мере, ты сохранил чувствование: не вовсе лишаются тогда утех, когда еще любят. Образ погасшей любви ужаснее для нежного сердца, нежели образ любви несчастной; и отвращение от того, чем обладают, есть состояние во сто раз хуже сожаления о томе, чего лишаются.
Ежели бы укоризны, кои огорченная сестра моя делает себе о смерти матери, были основательны, я признаюсь, что сие жестокое воспоминание отравляло бы память вашей любви; и столь вредная мысль навсегда бы погасить ее долженствовала: но не верь горестям ее, они ее обманывают; или справедливее сказать, мечтательная причина, чем она их ищет увеличить, есть только предлог для оправдания их излишества. Сия нежная душа всегда боится, что не довольно чувствует печали; и находит некоторой роде удовольствия, прибавлять к чувствованию муке своих все то, что может их горестнее сделать. Будь уверен, что она себя обманывает; и сама против себя нечистосердечная, Ах! Если б она точно думала, что прекратила дни своей матери, могло ль бы снести ее сердце столь ужасные угрызения? Нет, нет, мой друг: она бы не оплакивала, а последовала бы за нею. Болезнь Госпожи д’Етанг очень известна; у нее была водяная болезнь в груди, от которой она не могла излечиться, и уже отчаивались в ее жизни еще прежде открытия вашей переписки. Справедливо, что она приключила ей жестокую печаль; но сколько удовольствий заглаживали зло, от того произошедшее! Сколь утешительно было для сей нежной матери, стенающей о проступках дочери своей, видеть, коликими добродетелями были они искуплены, и удивляться душе ее, оплакивая ее слабость! Как сладко было ей чувствовать, сколько она была от нее любима! Какое неутомимое усердие! Колико беспрерывных попечений! Какая неусыпная прилежность! Какое отчаяние за то, что ее опечалила! Сколько сетования, сколько слезе, какие трогающие ласки, какая не истощаемая чувствительность! На глазах дочери изображалось все то, что мать претерпевала; она услуживала ей днем, просиживала над ней ночи: от ее рук получала она все вспоможения: ты бы подумал, что видишь другую Юлию; природная нежность ее исчезла; она сделалась сильною и крепкою; самые трудные услуги ей ничего не стоили, как будто бы душа ее давала ей новое тело: она делала все, а казалось, ничего не делает; она была везде и от нее не отлучалась: ее находили всегда на коленях возле материной постели, уста ее непрестанно были прилеплены к ее руке, всегда стеня или о своем проступке, или о болезни своей матери, и соединяя сии два чувства к умножению печали. Я не видела никого из входящих в последние дни в ту комнату, кто б ни был поражен до слез сим плачевным зрелищем. Тут видно было, какое усилие делали сии два сердца для теснейшего соединения в минуту горестной разлуки. Тут видели, что одно только сожаление расстаться мать и дочь занимало, и что жить и умереть было для них равно, только б могли они или остаться иль свет покинуть вместе.
Вместо того, чтоб принимать мрачные мысли Юлиины, будь уверен, что все то, чего возможно надеяться от человеческой помощи и от утешений сердечных, было употреблено с ее стороны к облегчению болезни ее матери, и по справедливости одна только Юлиина нежность и старания сохранили нам ее доле, нежели бы без того мы могли успеть. Тетка сама говаривала мне много раз, что последние дни ее были самые сладчайшие минуты в ее жизни, и что единого только благополучия дочери не доставало к совершенному ее благополучию.
Если должно приписать смерть ее печали, то оная имеет источнике гораздо далее, и одному ее супругу должно то причесть. Быв долго непостоянен и ветрен, он расточал жаре своей молодости ко многим предметам, меньше достойным нравиться, нежели добродетельная его подруга: а хотя лета и возвратили его к супруге, однако он всегда употреблял се нею ту непреклонную суровость, коею неверные мужья имеют привычку умножать свои обиды. Бедная сестра моя то испытала. Суетное кичение благородством и сей грубый и ничем несмягчаемый характер, сделали твои и ее несчастья. Мать ее, которая всегда имела к тебе уважение, и которая тогда узнала вашу любовь, когда уже поздно было ее гасишь, очень долго сносила печаль втайне, не могши победишь ни страсти своей дочери, ни упрямства своего мужа, и, быв первою причиною зла, которого излечить была не в состоянии. Когда ей попались твои письма, которые ей открыли, до чего вы употребили во зло ее доверенность, тогда, желая все сохранить, боялась она всего лишиться, и подвергнуть опасности дни своей дочери для восстановления ее благополучия. Много раз испытывала она своего мужа без всякого успеха. Много раз хотела отважиться на совершенную доверенность и показать ему во всем пространстве его должность; но страх и застенчивость всегда от того ее удерживали. Она откладывала, пока еще могла говорить; а когда хотела, тогда было уже поздно; силы ей изменили; и она умерла с сею несчастною тайною; а я, ведая нрав сего сурового человека, но не зная, сколько бы чувства природы могли его смягчить, я теперь покойна, видя по крайней мере Юлиину жизнь в безопасности.
Все то ей известно; но сказать ли тебе, что я думаю о мнимых ее угрызениях? Любовь хитрее ее. Поражена сожалением о матери, она хотела бы тебя забыть, но не взирая на то, любовь тревожит ее совесть и принуждает о тебе мыслить. Любовь хочет, чтоб ее слезы относились к тому, кого она любит. Она не смеет более заниматься собственно о тебе напоминанием; и любовь принуждает ее еще хотя чрез раскаяние тобою заниматься. Любовь обольщает ее с таким искусством, что она лучше хочет умножать свое страдание, лишь только бы и ты входил в причины ее мук. Тебе, может быть, непонятны движения ее сердца: однако тем не меньше они естественны; ибо ваша любовь хотя равна силою, но различна в действах. Твоя стремительна и пламенна, ее наполнена кротости и нежности: твои чувствования изливаются с силою; а ее к ней самой возвращаются, и, проницая существо души ее, заражают и переменяют его нечувствительно. Любовь оживляет и подкрепляет твое сердце, но ее приводит в слабость и уничижает; все силы его ослабели, твердость исчезла, погасло мужество, и добродетель его стала уже ничто. Но толико героических действ не вовсе погибли, хотя на время и престали: решительная минута может возвратить им всю силу, или истребить их невозвратно. Если она сделает еще один шаг к отчаянию, то она погибнет; если же сия превосходная душа на одно мгновение возвысится, она будет величественнее, сильнее, добродетельнее, нежели была прежде, и не должно уже будет опасаться вторичного падения. Верь мне, дражайший друг мой; умей почитать в сем опасном состоянии то, что было тебе любезно. Все, что ей от тебя приходит, хотя бы то было и против самого тебя, не может быть для нее меньше, как смертельно. Если ты будешь в том упорен, чтоб ее не оставить, то можешь легко восторжествовать; но тщетно будешь ты надеяться владеть той же Юлией, ты не найдешь ее уж больше.
Письмо VIII
ОТ МИЛОРДА ЭДУАРДА
Я получил права над твоим сердцем, ты мне был нужен, и я готов был ехать с тобой соединиться. Но что тебе в моих правах, в моих нуждах, в моем усердии? Я от тебя забыт; ты больше не удостаиваешь ко мне писать. Я узнал об уединенной и дикой твоей жизни; и проникаю тайные твои намерения. Тебе жить наскучило.
Умри же, молодой безумец, умри жестокой и вместе слабой человек: но умирая, знай, что ты оставляешь к душе честного человека, которому ты был дорог, сожаление, что он служил неблагодарному.
Письмо IX
ОТВЕТ
Приезжай, Милорд: хотя я думаю, что больше не могу вкушать утех на земли; однако мы увидимся. Несправедливо полагаешь ты меня в числе неблагодарных: твое сердце не сотворено находить их, ни мое таким быть.
Записка
ОТ ЮЛИИ
Время уже отказаться от заблуждений молодости, и оставить обманчивую надежду. Я не буду никогда твоею. Возврати мне свободу, которую я тебе вверила, и коею хочет располагать мой родитель; или соверши мои несчастия отказом, которой погубит нас обоих, без всякой для тебя пользы.
Юлия д’Етанг
Письмо X
ОТ БАРОНА Д’ЕТАНГА,
в котором приложена была предыдущая записка
Если могло остаться в душе соблазнителя некоторое чувство чести и человечества, ответствуй на сию записку той несчастной, которой развратил ты сердце, и которой бы больше не было на свете, если б я мог сомневаться, что она еще может продолжать забвение самой себя. Я буду мало удивлен, что та же философия, которая научила ее первому, кто встретится, бросаться на шею, научит еще и отца не слушать. Подумай о том однако ж. Я люблю во всех случаях следовать кротости и чести, когда надеюсь, что их может быть довольно: но если я хочу их с тобой употребить, то не думай, чтоб я не знал как отмщается честь дворянина, обиженного человеком, не имеющим сего имени.
Письмо XI
ОТВЕТ
Удержитесь, государь мой, от тщетных угроз, которые мне немало не страшны, и от несправедливых укоризн, кои не могут меня унизить. Знайте, что между двух особ равных лет, нет другого соблазнителя, кроме любви, и что вам не должно презирать такого человека, которого ваша дочь удостоила своим почтением.
Какую жертву смеешь ты на меня налагать, и по какому праву ее требуешь? Или творцу всех мук моих должно принести последнюю мою надежду? Я хочу почитать отца Юлии; но должно, чтоб он согласился быть моим, дабы научился я ему повиноваться. Нет, нет, государь мой, какие мнения ни имеете вы о наших поступках; но они никогда меня не принудят отказаться для вас от прав столь милых к столь справедливо приобретенных моим сердцем. Ты делаешь жизнь мою несчастною: я тебе не должен ничем кроме ненависти, и ты не можешь ничего от меня требовать. Юлия сказала; вот мое согласие. Ах! пусть я буду ей всегда повиноваться! Другой станет ею владеть, но я буду ее более достоин.
Если б дочь твоя удостоила со мной советоваться о пределах твоей власти, не сомневайся, чтоб я не научил ее противиться несправедливым твоим требованиям. Какова бы ни была власть, которую ты во зло употребляешь, мои права священнее твоих; цепь, соединяющая нас, есть предел родительской власти, даже и пред судом человеческим; и когда ты смеешь призывать Природу, тогда ты один ниспровергаешь и ее законы.
Не приводи так же сей странной к тонкой чести, об отмщении которой ты говоришь, и которой никто кроме самого тебя не оскорбляет. Почитай выбор Юлиин, и твоя честь в безопасности; ибо мое сердце тебя чтит, невзирая на твои обиды; и, невзирая на Готфские правила, союз честного человека никогда другого не бесчестит. Если досаждает тебе мое высокомерие, напади на жизнь мою, я никогда против тебя защищать ее не стану; впрочем, я очень мало забочусь знать, в чем состоит честь дворянина; но что касается до чести добродетельного человека, то она мне принадлежит, я умею защищать ее, и сохраню ее чистую и без пятна до последнего дыхания.
Поди, отец бесчеловечный, и мало достойный столь сладкого имени, – помышляй о мерзостном чадоубийстве в то время, когда нежная и покорная дочь жертвует своим благополучием твоим предрассудкам. Сожаления твои отмстят некогда за муки, тобою мне причиненные, и ты почувствуешь, но уже поздно, что слепая и неукротимая, злость твоя не меньше и тебе, как мне, плачевна будет. Без сомнения я буду несчастлив; но если когда ни будь глас крови отзовется во глубине твоего сердца, то сколько еще несчастнее меня ты будешь, принесши б жертву мечтаниям единый плоде свой, – единую на свете красотою, достоинством, добродетелями, и для которой небо щедрое в своих дарах; ничего, кроме лучшего отца, не позабыло!
