Текст книги "Гори, гори, моя звезда"
Автор книги: Юзеф Принцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Толстый буфетчик не повернулся в их сторону, только слегка посторонился, давая дорогу. Аркадий привстал, чтобы лучше разглядеть пришедших, но тут же опустился на стул и, прихлебывая кофе, дождался, пока они не скроются в задней комнате. Потом отодвинул чашку и небрежно сказал:
– Ты посиди... Я сейчас вернусь.
– Угу... – промычал Семка, даже не поняв того, что ему сказал Аркадий.
Когда Семка наконец справился с кремовой трубочкой и, блаженно жмурясь, откинулся на стуле, он вдруг обнаружил, что сидит за столом один. Семка недоуменно посмотрел по сторонам и опять встретился с прищуренным глазом незнакомца. Тот просто впился в Семку, требуя ответа. Но Семка был так изумлен исчезновением друга, такое наивное неведение читалось в его чистом взоре, что глаз незнакомца дрогнул и подернулся мелкими лучиками успокоенной усмешки.
Семка не замечал ничего, углубленный в свои мысли. Они были беспорядочны, и следовало собрать их в стройную логическую цепь размышлений, чем Семка и занялся.
Если Аркадий ушел совсем, то кто будет платить за пирожные и кофе?
Это пахнет скандалом.
Но если бы он ушел совсем, то съел бы свое пирожное и выпил кофе.
Это факт!
Но если он не вернется, то пирожное останется несъеденным, а скандал все равно будет.
Значит, надо его съесть!
Семка удовлетворенно вздохнул и потянулся за пирожным. Тарелка оказалась пустой! Семка хотел охнуть, но не смел: рот его был забит сладким кремом. Пока выстраивалась логическая цепь, он незаметно съел оставшееся пирожное. Семка проглотил застрявший в горле кусочек и вздохнул. В стройной цепи его умозаключений наметилась зияющая брешь: если бы он не съел второго пирожного, платить бы пришлось за одно.
Скандал назревал! Семка сидел не поднимая головы и с ужасом ожидал, что вот сейчас к столу подойдет официант – и тогда начнется такое!.. Вот и его шаги, он подходит к столу, двигает стулом, чтобы обратить на себя внимание. Семка в отчаянии поднял голову. Перед ним сидел Аркадий и как ни в чем не бывало прихлебывал остывший кофе.
– Ты чего? – простодушно спросил он у ошеломленного Семки.
– Ни... ничего... – пробормотал Семка.
– Значит, показалось... – благодушествовал Аркадий, но глаза его смеялись.
– Слу... слушай... – все еще заикаясь, начал Семка. – Я тут увлекся одной мыслью и, понимаешь...
Досказать Семке не удалось. В дверях появилась группа вооруженных людей. Один из них, в кожаной тужурке, поднял руку и, перекрывая ресторанный гул, зычно крикнул:
– Прошу приготовить документы!
Несколько человек пошли по залу, а остальные быстро направились за стойку и скрылись за дверью, ведущей в заднюю комнату. Через несколько минут они вышли оттуда, ведя под пистолетами трех никому не известных в городе мужчин.
Семка вопросительно взглянул на Аркадия и не узнал друга. От прежнего благодушия не осталось и следа: глаза блестели, между бровей легла незнакомая складка. Поймав взгляд Семки, он доверчиво улыбнулся, кивнул стоявшему у стола официанту:
– Получите!
И, бросив на стол горсть мелочи, направился к выходу. Семка поплелся за ним...
* * *
На улице было тихо, светила луна, пахло яблоками. Аркадий и Семка молча дошли до угла. Здесь Семке надо было сворачивать. Он остановился и нерешительно спросил:
– Ты куда уходил?
Аркадий чуть заметно улыбнулся и весело сказал:
– Да ты понимаешь! Деньги забыл. Ну и сбегал!
– Домой? – допытывался Семка.
– А куда же еще? – рассмеялся Аркадий.
– Я так и подумал... – неуверенно сказал Семка и виновато добавил: А я твое пирожное съел.
– Ну и на здоровье! – хлопнул его по плечу Аркадий. – Я сладкого не люблю. Беги, Семка, поздно уже!
Семка нерешительно повернулся и медленно двинулся по темной улице в сторону своего дома.
Аркадий постоял, вдохнул полной грудью воздух и, весело насвистывая, пошел вдоль длинного глухого забора, за которым шумел разросшийся старый сад. За его спиной послышались чьи-то быстрые шаги. Решив, что это возвращается Семка, Аркадий обернулся и увидел надвигающуюся тень человека.
Вышедшая из-за тучи луна на мгновенье осветила остро прищуренный глаз и поднятую руку с ножом. Почувствовав, как лезвие пронзило сукно куртки и скользнуло по ребрам, Аркадий отпрянул к забору и упал.
Он слышал, как гулко стучали по булыжной мостовой шаги убегающего человека...
Когда они стихли, он поднялся и, зажимая ладонью рану, побежал к дому...
Два дня Аркадий не приходил в училище. На третий день явился бледный, пахнущий йодом и бинтами. На расспросы не отвечал, но глаза его светились гордостью. Семка смотрел на друга с молчаливым укором, но ни о чем не спрашивал. Наконец Аркадий сжалился над другом и на одном из уроков пододвинул к нему раскрытую тетрадь. Ту самую, в твердом коленкоровом переплете, обитую медными угольничками. Семка прочел:
"Меня ранили ножом в грудь на перекрестке".
В МОСКВУ!
Поезд стоял на запасном пути.
Поезд как поезд. Только короче обычного. Паровоз и несколько вагонов. Но у подножек стояли часовые, а из вагонов по утрам выскакивали голые по пояс красноармейцы и весело плескались под краном водонапорки.
В поезде размещался Особый летучий отряд, которым командовал Ефимов.
В Арзамасе совсем недавно подавили белогвардейский мятеж, но офицерские банды еще рыскали по лесам, жгли хутора и деревни, а несколько дней назад налетели на станцию Рузаевка и в неравном бою перебили немногочисленных ее защитников. Поезд Ефимова появлялся внезапно, окна вагонов щетинились пулеметными дулами, красноармейцы на ходу выскакивали из вагонов и под прикрытием пулеметного огня бросались в атаку на белогвардейцев и громили их в коротких яростных схватках.
Потом поезд опять отстаивался на запасных путях, в вагонах играли на гармошках, и веселые парни плескались под краном водонапорной башни. Только было их чуть меньше.
Аркадий с рабочим полком комиссара Чувырина тоже ходил в бой. После того как мятеж был подавлен, Николай Николаевич Соколов уговорил Аркадия пойти работать в большевистскую газету "Молот", которую он тогда редактировал. Газета осталась без секретаря и Николай Николаевич решил попробовать приучить к газетной работе Аркадия.
Дел было много, но каждый раз, когда выпадала свободная минута, Аркадий бежал на вокзал и, если поезд был на месте, ждал, когда появится Ефимов, чтобы попроситься к нему в отряд. Но Ефимов выходил из вагона всегда не один, а в окружении каких-то начальников, быстро проходил по платформе и уезжал в город.
В городе теперь размещался штаб фронта. На улицах появились автомобили, щеголеватые штабные командиры звенели шпорами, пробегали адъютанты с пакетами, скакали верховые.
Тихий прежде Арзамас стал походить на военный лагерь, и Аркадию все это очень нравилось.
Не по душе было только одно: то ли его мать и Николай Николаевич сговорились и действовали сообща, то ли получилось это случайно, но мать дома, а Николай Николаевич в редакции нет-нет да и начнут свое: "Надо учиться, мал еще воевать, дел еще и здесь предостаточно!"
Аркадий и сам знал, что лет ему мало, всего четырнадцать, но давали ему больше, и чувствовал он себя намного старше. Поэтому на все уговоры матери и Николая Николаевича он отмалчивался, а сам все похаживал на вокзал и караулил Ефимова.
Наконец-то подвернулся удобный случай: Ефимов вышел из вагона один. Придерживая рукой шашку, он легко спрыгнул со ступенек, высокий, в черной кожаной куртке, в сдвинутой на затылок кубанке, с деревянной кобурой кольта на длинном ремне.
Аркадий подошел к нему и несмело сказал:
– Здравствуйте, товарищ Ефимов.
– Здорово! – Ефимов знаком руки остановил шагнувшего к Аркадию часового. – Что скажешь?
Аркадий приготовил длинную речь о том, что бывал в боях, помогал чекистам, был ранен, имеет личное оружие, но вместо этого совсем по-детски попросил:
– Возьмите меня, пожалуйста, в отряд!
Ефимов оглядел его с ног до головы и покачал головой.
– Молод еще...
– Ничего я не молод! – рассердился вдруг Аркадий. – У вас что, дедушки воюют? Заладили: "Молод, молод!"
Ефимов рассмеялся и спросил:
– Тебе сколько лет?
– Шестнадцать, – не моргнув глазом, соврал Аркадий. Он не мог не соврать: решалось дело всей его жизни!
– Понимаешь, какое дело... – задумался Ефимов. – Отряд-то у нас особый. Ты в партии большевиков состоишь?
Аркадий растерялся. Он-то считал себя партийным, но как ответить Ефимову, чтобы это было правдой? В таком деле не соврешь?
– Если по сознанию, то партийный, – подумав, твердо сказал он.
– Так... – С интересом поглядел на него Ефимов. Этот упрямый парнишка чем-то ему нравился. Но ведь молод совсем! А если убьют ненароком? Сознание – это, конечно, хорошо! – наморщил лоб Ефимов. – Но мне бумага нужна.
– Какая бумага? – растерялся Аркадий.
– Обыкновенная. За печатью, – радуясь собственной хитрости, объяснил Ефимов. – Что такой-то и такой-то действительно есть член партии большевиков, что и удостоверяется.
– А с бумагой возьмете? – допытывался Аркадий.
– Какой разговор! – похлопал его по плечу Ефимов. – Нет разговора!
– Ладно, – сказал Аркадий. – Будет бумага.
Повернулся и ушел.
Ефимов почесал лоб под кубанкой и спросил у часового:
– Слыхал?
Часовой рассмеялся:
– Гвоздь-парень!
– Все вы гвозди! – вздохнул почему-то Ефимов и мрачный полез обратно в вагон...
* * *
В тот вечер Аркадий допоздна сидел за столом и, прикрыв лампу поверх абажура газетой, что-то писал, рвал написанное, опять писал и опять комкал бумагу.
Уже давно спала сестренка Талка, мать все допытывалась, что это за писание такое по ночам, но потом тоже уснула, а он все сидел за столом, писал, перечеркивал, в клочья рвал бумагу и снова задумывался над чистым листом. Он сочинял заявление о приеме в партию.
Аркадий считал, что обычные слова для этого не годятся, и все искал и не находил таких, чтобы люди, от которых зависела его судьба, прочитав их, поняли, что не принять его в партию нельзя.
Уже под утро он собрал в кучу скомканные тетрадные листы и сунул в печку. На столе остался лежать один. На нем всего три строчки:
"В комитет партии большевиков.
Прошу принять меня в Арзамасскую организацию Р. К. П.
Ручаются за меня тов. Гоппиус, Вавилов".
Гоппиус – это Мария Валерьяновна, Вавилов – председатель укома.
Аркадий отнес заявление и стал ждать.
Душные августовские дни тянулись, как годы.
Всегда веселый, он теперь ни с кем не разговаривал. Уходил в городской сад и часами сидел над обрывом. Есть он ничего не мог, только пил воду. Мать, не зная, что с ним, чуть ли не силой тащила его к доктору. Ни к какому доктору Аркадий, конечно, не пошел, и Наталья Аркадьевна в слезах побежала в редакцию узнавать, что случилось с сыном.
Николай Николаевич, как мог, успокоил ее и рассказал, что происходит с Аркадием. Тут заволновалась сама Наталья Аркадьевна и, когда узнала, что завтра Аркадия вызывают в городской комитет, всю ночь что-то шила, гладила, штопала, и когда заснувший уже под утро Аркадий открыл глаза, на стуле у его кровати лежал отглаженный отцовский, защитного цвета, френч и белая рубаха.
Комитет заседал все в том же, знакомом Аркадию, деревянном доме на Сальниковой улице. Только комнат освободилось больше и в самой просторной из них стоял стол под красной суконной скатертью, на нем графин с водой и стаканы, а вдоль стен венские стулья с гнутыми спинками.
За столом сидели все знакомые Аркадию люди, только одного он не знал. Сидел он чуть сбоку, седоватый, в косоворотке и толстом мягком пиджаке.
Говорили про Аркадия хорошо, он даже считал, что слишком. Вспоминали его работу в училище, в партийном комитете, в редакции. И все сошлись на том, чтобы принять Аркадия Голикова в партию большевиков. Но тут поднялся человек в косоворотке, оказался он представителем губкома, и сказал так:
– Вы, конечно, лучше меня знаете товарища Голикова. И по всему, что здесь говорили, выходит, что человек он для нашей партии вполне достойный. Подходящий нам человек! Но не рано ли ему в партию?
Аркадий похолодел. Представитель губкома обернулся к нему и даже, кажется, подмигнул ободряюще. А потом спросил:
– Как у него с дисциплиной?
– Да все в порядке! – ответила Мария Валерьяновна. – Исполнителен, аккуратен... Горяч, правда... Но ведь в нашем деле лучше погорячиться, чем равнодушным быть. Так мне кажется!
– И мне так же кажется, – согласился представитель губкома. – Но зачем же по собору из пистолета палить? А, Голиков?..
Этого удара Аркадий не ожидал. Никто, никто в городе не знал про тот случай. То есть что стрелял кто-то, – знали, но кто это был, оставалось неизвестным. А он знает! Откуда? Сидящие за столом недоуменно переглянулись, а представитель губкома, пряча улыбку, объяснил:
– Я тогда, если помните, через ваш город в Нижний ехал. Транзитом, так сказать. Из ссылки. Ну-с... Сижу в пролетке, наслаждаюсь свободой передвижения и вдруг – нате вам! Стрельба, крики... Гляжу, какой-то реалистик через церковную ограду – и ходу! Было такое, Голиков?
– Было... – прошептал Аркадий. – Ну и память у вас!
– Милый!.. – рассмеялся человек. – Ты, слава тебе, в тюрьмах и ссылках не бывал. Выйдешь на свободу и не то что каждого человека разглядываешь, листик на дереве один от другого отличишь!.. Так что я не против, товарищи! Но поглядеть надо, как себя покажет. Стаж, что ли, ему испытательный определить? А то опять по соборам палить начнет!
Все посмеялись и покивали Аркадию: иди, мол, все в порядке!
Аркадий потоптался у дверей и сказал:
– Мне бумага нужна.
– Какая еще бумага? – удивилась Мария Валерьяновна.
– За печатью, – объяснил Аркадий. – Что такой-то, такой-то... Ну, что приняли меня в партию!
– Да зачем тебе?
– Нужна, – мрачно повторил Аркадий.
– Будет тебе бумага, – засмеялся представитель губкома. – Иди!..
* * *
Ефимов стоял у вагона и разглядывал бумагу с печатью городского комитета. Потом, в который раз уже, прочел:
"Принять в партию с правом совещательного голоса по молодости
впредь до законченности партийного воспитания".
– Так... – крякнул Ефимов, сдвинул кубанку на затылок, почесал большим пальцем лоб и спросил: – Где же ты это партийное воспитание думаешь получать?
– Как это где? – искренне удивился Аркадий. – В отряде у вас.
– Ну, ну... – задумчиво помотал головой Ефимов и приказал: – Иди получай довольствие и оружие.
– Что? – не поверил Аркадий.
– Глухой?! – рявкнул Ефимов, шея у него покраснела, глаза стали маленькими и острыми, как буравчики. – И куда вас несет, сопляков? С матерью попрощался?
– Я напишу... – растерялся Аркадий.
– Не напишешь – пять суток за конями навоз убирать! – кричал Ефимов, но кричал как-то не по-настоящему. – Десять суток! Мать там небось...
Он повернулся и, ссутулив спину, пошел вдоль вагонов.
* * *
Под стрехами крыши с чивиканьем летали ласточки, солнце светило сбоку прямо в глаза Аркадию, он жмурился, строчки письма выходили неровными. Чья-то тень упала на листок письма. Аркадий поднял голову. Перед ним стоял молоденький парнишка с вещевым мешком в руках.
– Не узнаешь? – улыбнулся парнишка.
– Нет... – покачал головой Аркадий и тоже улыбнулся.
– На часах я стоял у вагона, когда ты с Ефимовым толковал.
– А!.. – кивнул ему Аркадий.
– Шмаков моя фамилия, – доложил парнишка. – Павлом звать. А тебя как?
– Аркадий.
– Вместе, значит, теперь! – опять улыбнулся Шмаков. – Паек получил?
– Получил, – кивнул Аркадий.
– Я тоже! – поднял мешок Шмаков. – Хлеб есть, вобла есть, махорка есть – можно воевать. Строиться скоро. Идем?
– Сейчас, – заторопился Аркадий. – Только письмо допишу!
– Кому письмо-то? – подмигнул Шмаков.
– Матери.
– Пиши! – стал сразу серьезным Шмаков. – Мешать не буду.
И осторожно ушел.
Аркадий склонился над листочком. Где-то тревожно и призывно гудел паровоз, перекликались часовые у пакгаузов, стуча сапогами по деревянному настилу платформы, пробегали мимо красноармейцы.
"Мама, дорогая моя! – торопливо писал Аркадий. – Прощай, прощай!.. Я хочу сам, своими руками, завоевать счастливую жизнь для тебя, для Наталки, для всех. Голова у меня горячая от радости. Все, что было раньше, пустяки, а настоящее в жизни только начинается!"
Опять, но уже совсем рядом, загудел паровоз.
Аркадий подхватил винтовку, шинель, мешок и побежал на этот тревожный, настойчивый, такой манящий зов дальних дорог и странствий.
КОНЬ-ОГОНЬ
Колеса вагонов примерзали к рельсам.
Белый от инея паровоз медленно, будто лошадь в гору, дотащил поезд до платформы и, обессиленный, остановился, тяжело дыша паром.
Синяя морозная мгла клубилась под сводами вокзала.
В комнате коменданта Ефимов долго крутил ручку деревянной коробки телефона, кого-то вызывал, спрашивал, почему не прислали обещанный автомобиль, повесил трубку и буркнул Аркадию: "С бензином плохо". Они вышли на пустую заснеженную площадь. Трамваи еще не ходили. Ехать на извозчике Ефимов не пожелал. Осмотрел понурую заморенную клячонку, сказал: "Упадет посреди дороги!" – и пошел по сугробам.
Ефимова назначили командовать войсками охраны всех железных дорог Республики и вызвали в Москву. Аркадия он взял с собой ординарцем. И вот, все еще не веря в это, Аркадий идет по московским улицам, с трудом поспевая за широко шагающим Ефимовым.
На улицах Москвы жгли костры. С ночи у булочных и мясных лавок выстраивались длинные очереди, и окоченевшие люди, сменяя друг друга, бегали к кострам греться.
Витрины магазинов были пусты, промерзшие их стекла заклеены плакатами и рисунками. Таких Аркадий раньше никогда не видел! Человечки на них были красные и черные, угловатые и неправдашние, как будто их рисовал кто-то очень озорной и веселый. Но зато сразу все было понятно: где наши, красные, а где враги, черные. Черные лезли, размахивали саблями, в офицерских погонах, в фуражках с прямыми козырьками и натыкались на огромный красный кулак. Получили?! И улепетывал, путаясь в длинной бахроме эполет, генерал, падал, маленький и толстый, с надписью на животе: "Антанта", а красный боец стоял над ним и широко размахивался штыком.
Но среди смешных этих рисунков Аркадий увидел вдруг плакат: горячие глаза на худом лице смотрели в упор, и молодой красноармеец сурово и требовательно спрашивал: "Что ты сделал фронту?"
Ефимов по сторонам не глядел, шел, сунув руки глубоко в карманы, и только иногда клонил голову набок, потирая то одно, то другое замерзшее ухо о поднятый воротник шинели. Так дошли они до особнячка в тихом переулке, с трудом открыли забухшую на морозе дверь и очутились в просторном вестибюле.
За наспех сколоченной перегородкой сидел боец в тулупе и грел руки над жестяным чайником. Винтовка его была прислонена к стене.
Ефимов предъявил мандат. Боец долго разбирал написанное при свете коптилки, потом сказал: "С ночевкой здесь плоховато", – запер дверь на засов и повел их по дубовой затоптанной лестнице наверх. Они прошли через анфиладу комнат, где рядом с пуфиками и кушетками, обтянутыми шелком, стояли простые канцелярские столы и стулья. Комнаты уже пропахли махорочным дымом, окна кое-где были забиты фанерой, в самых неподходящих местах торчали железные печки-времянки, и трубы тянулись к форточкам.
Боец провел их в угловую комнату, где стояли кожаный диван и биллиардный стол, обтянутый зеленым сукном.
– Здесь вроде потеплей будет... – не очень уверенно сказал боец, зажег огарок свечи в бронзовом старинном шандале и вышел.
Ефимов зевнул и поглядел на диван. Кожа на нем была изрезана аккуратными полосами. Наверно, вырезали на голенища для сапог.
Ефимов осуждающе покачал головой, показал Аркадию на биллиард: "Устраивайся", – а сам сел на диван и принялся стаскивать сапоги. Аркадий сапог снимать не стал, в них теплей, и улегся на зеленое сукно биллиарда, подложив под голову папаху. Он хотел снять с нее красную ленту, чтобы не измялась, но подумал, что утром надо будет доставать где-то нитку с иголкой и пришивать ленту обратно, так и не снял, только вывернул папаху наизнанку. На потолке он увидел лепных пузатых амуров, похожих на вымытых в бане мальчишек, в который раз удивился тому, что он в Москве, и заснул. Шел январь 1919 года...
Утром, путая названия улиц, Аркадий уже бегал по Москве, выполняя поручения Ефимова. Днем город не казался таким пустынным. Снег, правда, убирать было некому, и среди сугробов виднелась лишь узкая, протоптанная пешеходами тропинка да редкие грузовики, а больше ломовые телеги – умяли для себя проезжую часть.
Обвешанные людьми, лязгая и грохоча, ползли трамваи с облупленной на боках краской. С оглушительным треском проносились мотоциклетки, и какой-нибудь порученец из автомобильной роты, щеголяя кожаной курткой и крагами, лихо тормозил ногой на перекрестке.
На бульваре стоял бронзовый Пушкин с высокой снежной шапкой на голове. Он был похож на горца в белой папахе. Из-под локтя у него торчала палка с вылинявшим розовым лоскутом. Во время бурных февральских митингов кто-то сунул ему этот красный флаг, и с той поры линяет он под дождем, ветром и снегом.
У подножия памятника играли дети. В потертых шубках и башлыках они перебрасывались снежками. Саночек ни у кого не было. С некоторых пор детские санки прочно перешли во владение взрослых. На них возили добытые по случаю охапочки дров, мешок мороженой картошки, бидоны с керосином.
В бесконечных очередях бородатые мужчины деловито рассуждали о том, как лучше жарить оладьи из пропаренного овса. Одни утверждали, что для этой цели лучше всего лампадное масло, другие предпочитали касторку. Какой-нибудь профессорского вида дядя, в золоченых очках и бобровой шапке, со знанием дела советовал мяснику, как рубить мерзлую лошадиную ногу, а другой, попроще видом, сетовал, что не на чем ее жарить, а вареная конина "дает не тот аромат для окружающих".
Почти у всех прохожих на особых лямках висели за плечами мешки. Мало ли что попадется? Но это были не настоящие мешочники, а так, добытчики для семей.
Настоящих мешочников Аркадий видел на вокзалах, когда бойцы Ефимова снимали их с крыш и подножек вагонов, с трудом освобождали от них тамбуры и тормозные площадки. Они пробирались на Дон и Украину, к Деникину и Махно. Туда везли награбленное, обратно – сахар, муку, сало, которыми за бешеные деньги или в обмен на драгоценности – картины, золото, бриллианты – торговали на Сухаревом рынке. Это были уже не добытчики, не помощники голодным семьям, а враги Республики.
Под оборванными шинелями и крестьянскими зипунами прятали они обрезы и офицерские наганы, а морды у них были красные, сытые и злые.
У таких отбирали оружие и мешки с продовольствием, усиленный наряд бойцов вез их в Чека, а там уже проверяли, кто они и откуда.
Недавно в Москве разгромили распоясавшихся анархистов. Чекисты нащупали нити белоэсеровского заговора. В городе шли обыски и аресты. По ночам слышалась перестрелка и гремели моторами грузовики.
В одну из таких ночей бойцам Ефимова пришлось особенно туго. На подъездных путях скопилось сразу три эшелона. В пути они опаздывали, выбивались из графика, потом нагоняли, и так случилось, что прибыли в Москву один за другим.
Бойцы охраны оцепили все выходы, проверяли документы и багаж. Толпа напирала, кричали женщины и дети, мужчины требовали начальника. Пришел Ефимов, молча посмотрел на орущих людей, ткнул пальцем в какого-то безобидного на вид мужчину в бедном пальтишке из потертого бобрика. Бойцы выдернули мужчину из толпы, как репку из грядки, и сразу вдруг утих галдеж, будто этот щупленький человечек один поднимал такой оглушительный крик.
Ефимов поскреб ногтем небритую щеку, коротко потребовал:
– Документы!
Мужчина возмущался, заикаясь, кричал, что он учитель гимназии, ездил к больной матери в Харьков, размахивал какой-то потертой бумажкой с фиолетовыми печатями. Но Ефимов бумажкой не интересовался, а, цепко оглядев с ног до головы человека, распахнул его бедное пальто, которое оказалось на лисьем меху, и вынул из кармана защитного френча заряженный наган. Переодетого офицера увезли, а Ефимов, закуривая махорочную самокрутку, увещевал притихшую толпу:
– Он вас для чего на панику подбивал? Не ясно? Чтобы самому в сутолоке проскочить. Ясно? Женщин и детей прошу пропустить вперед. Давайте, давайте, граждане! И чтобы был революционный порядок! Ясно или не ясно?
По всему судя, ясно было всем, и Ефимов уходил.
У одной из женщин документов не оказалось. Была она здоровенная, укутанная в платки тетка, на руках держала завернутого с головой в одеяло ребенка. Тетка баюкала на руке сверток и говорила, не переставая, густым голосом, почти басом:
– Нема у меня документов! Я с дядечкой ехала! Его через другой вход проверяли, а меня сюда затолкали. Дите у меня, не видите? А больше ничего нема!
У тетки действительно никакого багажа с собой не было. Ни мешков, ни сундуков. Только ребенок на руках. Тихий какой-то ребенок. Наверно, спал все время.
Ефимова рядом не было, он на какой-то из платформ ликвидировал очередную панику, бойцы все тоже оказались в разгоне, а старший охраны сказал Аркадию:
– Без документов отпускать никого не велено. Хоть мужчина, хоть баба! Хоть с ребенком, хоть нет! Веди в Чека. Там разберутся!
Аркадий кивнул тетке и вывел ее из здания вокзала на темную площадь.
Тетка шла впереди, месила сапожищами снег и все прижимала к груди так ни разу и не пикнувшего ребенка.
Аркадий скучно шагал сзади и думал о том, что люди воюют на фронте, а он водит по городу какую-то дуру-бабу, потерявшую где-то в вокзальной толчее своего дядю.
На одном из перекрестков тетка вдруг кинула в сугроб сверток с ребенком, подобрала юбки и побежала.
– Стой! – закричал Аркадий. – Стой, говорю!
Он увидел, как тетка кинулась к забору и ловко перемахнула через него. Аркадий добежал до забора и тоже перепрыгнул на пустырь. Он увидел тень, метнувшуюся за развалины дома, на минуту остановился, соображая, и бросился в другую сторону, навстречу. Прижался к стене, вынул маузер, и, когда тень выскочила прямо на него, выставил руку с пистолетом, и крикнул: "Руки вверх!" Тетка подняла руки. Они вернулись к сугробу, куда кинула она сверток, Аркадий приказал:
– Подними!
Тетка подняла сверток и под дулом маузера дошла до Чека.
В комнате дежурного кинула сверток на лавку, села сама, содрала с короткостриженой рыжей головы платки и хриплым басом сказала: "Закурить дайте!"
Оказалась она мужчиной, а в одеяле был закутан выпотрошенный и присыпанный крупной солью поросенок. Когда Аркадий вернулся к своим и рассказал обо всем, бойцы долго смеялись, а Ефимов глубокомысленно заявил:
– Не было у бабы заботы, купила себе порося!
Но дня через два подошел к Аркадию, по привычке поскреб ногтем щеку и негромко сказал:
– Тетка-то твоя! Офицер-связник. А поросенок так, для маскировки. Благодарность тебе от чекистов!
Аркадий покраснел, смешался, вытянулся в струнку и почему-то сказал:
– Слушаюсь.
* * *
Но Москва жила не только облавами и проверками. Опять потянулись дымки над фабричными корпусами, работали театры, выступали поэты, шли горячие споры о новом искусстве.
На улицах вывешивались свежие газеты. Гвоздей не было. Муки для клейстера тоже. Газеты прибивали к щитам деревянными колышками. У щитов толпились люди. Читали сводки с фронтов, постановления о борьбе с безработицей и саботажем, вчитывались в декреты Совнаркома, а потом, с волнением и надеждой, искали сообщений о восстании берлинских рабочих и солдат, восхищались бесстрашием их вождей, ждали и верили в победу пролетариата всего мира.
– Гляди, батя! – втолковывал какому-нибудь бородатому крестьянину бойкий рабочий паренек. – Мы первые! Теперь вот, Германия! Потом, глядишь, Франция, Испания... Что имеем? Мировую революцию!
Но однажды, в январское пасмурное и снежное утро, люди у газет стояли молчаливые и подавленные, а с первых страниц, в черных траурных рамках, смотрели на них черноглазая женщина и мужчина с усталым лицом и аккуратно подстриженными усами. Восстание в Берлине было разгромлено, а вожаки его Роза Люксембург и Карл Либкнехт – арестованы и по дороге в тюрьму убиты.
На другой день, проходя мимо здания Советов, Аркадий увидел, что на месте, где раньше стоял памятник генералу Скобелеву, плотники сбивают из досок большой куб и обтягивают его кумачом.
– Митинг будет, – ответил на вопрос Аркадия пожилой, но крепкий еще усатый плотник. – По случаю зверски замученных вождей немецкого пролетариата!
В тот день Ефимов так загонял Аркадия всякими поручениями, что о предстоящем митинге тот забыл и вспомнил только на следующее утро, когда увидел колонны людей, идущих к дому Московского совета, и сразу побежал к Ефимову отпрашиваться.
– Дело святое!.. – подумав, решил Ефимов. – Взял бы с собой в машину, да опять нет бензина. Стоит автомобиль!
Он помолчал, поправил ремни амуниции, выставил сапог с колесиком шпоры, позвенел им и сказал, радуясь, как мальчишка:
– На коне поеду!
– И я! – вырвалось у Аркадия. – Я тоже на коне!
– А ездил когда-нибудь? – задумчиво прищурился Ефимов и склонил голову набок, разглядывая взволнованного Аркадия.
Аркадий вспомнил полуослепшую от старости кобылу-водовозку, которую совсем еще мальчишкой купал в пруду. За это ему разрешали проехать на кобыле верхом по пыльной улице до пруда и обратно. Он решил, что этого вполне достаточно, и выпалил:
– Конечно, ездил! Сколько раз!
– Смотри! – с сомнением покачал головой Ефимов. – Иди седлай лошадь. Да скажи конюху, чтоб посмирней выбрал!
Аркадий помчался на конюшню. Заспанный конюх равнодушно кивнул на узкий проход денника, где хрумкали сухое сено лошади.
– Выбирай.
Аркадий пошел вдоль перегородок и остановился перед высоким вороным жеребцом. Как только он увидел его, сразу вылетели из головы и советы Ефимова, и то, что в седле он держится совсем плохо, а если говорить честно, то в седло он и вовсе никогда не садился. На старой кобыле-водовозке седла и в помине не было. Аркадий усаживался на ее широкую теплую спину и колотил голыми пятками по круглым бокам, но водовозка привыкла ходить только шагом, и никакие понукания на нее не действовали. Ничего этого Аркадий сейчас не помнил! Он представил себя на Советской площади в строю всадников, сидящим на высоком этом жеребце, в папахе с красной лентой наискосок, в туго перетянутой ремнем шинели, с маузером в замшелой кобуре у пояса, и дрогнувшим голосом сказал конюху:
– Седлай этого.
Конюх молча оглядел Аркадия и, как будто думал вслух, заговорил:
– Выбирал, выбирал... Выбрал, называется! В цирк собрался или куда? Это разве конь? Это капрыз!
– Кто, кто?! – не понял Аркадий.
– Русского языка не понимаешь? – рассердился вдруг конюх. – Капрыз, говорю! Он как та барышня! На какой бок встанет, с того и скачет. Одно слово: конь-огонь!
Конюх вложил в это определение все свое презрение к капризам негодящейся для строя лошади, но Аркадий не понял скрытой этой иронии, а услышал только: "Конь-огонь!"
