290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 27)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Потому неудивительно, что на другое утро, в день, назначенный для сборов, в Мальборгском замке царило радостное оживление, шум, крик, хохот, как будто в предвкушении ещё не одержанной победы. С утра были разосланы всем комтурам приказы немедленно явиться, со всеми свободными от местной службы силами, на заранее условленные сборные пункты. Некоторые из комтуров самолично отправились на свои посты, чтобы, собрав людей, идти на соединение с главными силами. Нагружали возы, вьючили лошадей, начальство подбирало штаты служащих и оруженосцев.

Бернард, не получивший ещё приказания готовиться в поход, сидел, запёршись в своей коморке, полагая, что за вину свою будет осуждён на бездействие. К нему, одинокому и погруженному в нерадостные думы, зашёл брат лазарит Сильвестр. Тот с первого взгляда увидел, что Бернард тоскует, и, как добрая душа, он подошёл к нему с улыбкой сострадания:

– Пришёл спросить, – сказал он, – не возьмёте ли и вы с собой живой воды или какого-нибудь лекарства?

– Но, отче, – возразил Бернард, – вернее всего, что я останусь здесь при вас и при живой воде. Я не значусь в числе участников похода, а сам не хочу напрашиваться. Вижу, что все братья питают ко мне злобу и ставят мне в укор, что я воспитал предателя.

И Бернард взглянул на старичка Сильвестра, который, всегда верный себе, с присущею ему подвижностью вертелся на месте и подёргивал плечами.

– Может быть, они и правы, – прибавил Бернард, обращаясь к Сильвестру, – когда говорят, что языческих детей лучше избивать, чем взращивать! А я… я… – молвил он, колеблясь и глядя на брата-лазарита, – я, дав орденский обет, не совсем перестал быть человеком.

Сильвестр сочувственно посматривал на Бернарда.

– Меня упрекают за привязанность к питомцу? – продолжал тот. – Винюсь… но ведь он был ребёнком…

Бернард замолк.

– Да и я полюбил его и жалел, когда он занемог, – вставил Сильвестр. – Оба мы, брат Бернард, пришлись не ко двору у этих железных рыцарей. Счастье, что на мою долю достался лазарет…

– Мне очень жаль бедного, опутанного мальчика, – продолжал Бернард, – он, без сомнения, погибнет. Вероятно, он в Пилленах, у матери, куда идут главные наши силы. Не миновать ему смерти.

Дверь отворилась, и вошёл компан маршала.

– Вы также назначены в поход, – сказал он, заглянув в список, который держал в руке.

– Я? – спросил недоверчиво, волнуясь, Бернард. – Я?

– Да, вы, – повторил равнодушно компан тоном человека, исполняющего приказание. – Великий магистр и маршал надеются, что если осада города представит непредвиденные трудности, то вы постараетесь уговорить защитников. Предполагают, что верховодит там тот ваш молокосос…

Компан маршала ушёл.

Бернард заторопился, осматриваясь в келье. Давно уже не требовали его на войну. Приходилось подобрать людей, лошадей, прислугу. Времени оставалось мало. На утро, после молебна, крестоносцы и приезжие рыцари должны были тронуться в поход. Обозы с припасами уже выступали.

Великий магистр оставался в Мариенбурге. Предводительствовали, как обыкновенно, великий маршал и комтур. Начальствующие шли в полном составе.

Давно уже не помнили такого размаха сил со стороны ордена. Предвиделась не битва, на которую никто не рассчитывал, а тяжёлая осада, которая могла затянуться надолго.

С большой торжественностью вышел из орденской столицы передовой отряд: с развёрнутыми знамёнами, песнями и возгласами. Все городское население толпилось у ворот, любуясь ратными людьми, выступавшими в полном вооружении, в праздничных одеждах, с рыцарским одушевлением. За каждым крестоносцем шла его личная охрана: компаны, сержанты, пажи, оруженосцы с копьями и щитами. За каждыми четырьмя рыцарями везли следом общий для них шатёр.

В числе участников было также несколько капланов, отличавшихся от прочих рыцарей более длинными, застёгнутыми на все пуговицы, кафтанами и плащами без рукавов с распятиями. Особенное внимание привлекали рыцарские дружины немецких, английских И французских гостей, щеголявшие роскошными и пёстрыми нарядами:

Всё это войско сплошной массой двинулось в поле за проводниками, указывавшими дорогу. Оно представляло очень внушительную силу и шло, радуясь весне, солнцу, чистому воздуху.

Позади, в некотором расстоянии от прочих, как бы намеренно избегаемый соратниками, ехал Бернард, закрыв лицо опущенным забралом. У него единственного были в руках грубой работы чётки, охотно позабытые остальными рыцарями. Зато компаны и челядь вели за ними своры собак и несли соколов. Поход через собственные земли ордена был не более как весёлою прогулкой. По пути численность войск росла, так как из соседних замков прибывали новые отряды.

Чем ближе к границе, тем нетерпеливее становилось войско. Соглядатаи, высланные на разведки, доносили, что все кругом тихо и спокойно и что в Пилленах не видно никаких приготовлений к обороне.

В последний день решили идти форсированным маршем и немедленно по переправе через Неман осадить замок, чтобы не дать времени увеличить гарнизон или принять какие-нибудь меры к защите города. Всё было устроено с таким расчётом, чтобы на послезавтра ранним утром тихо и в порядке переправить через реку весь отряд.

Уже в сумерки того же дня передовая рать дошла до берега. И почти одновременно спустившиеся по течению лодки и паромы стали перевозить храбрейших и лучше всего вооружённых воинов.

Все, казалось, шло как по маслу. Замок наверху холма стоял, как мёртвый; ни в нём, нигде вокруг не было заметно ни малейшего движения. Никто не показался на окопах, а на башенке не развивалось ни значка, ни ленточки.

Бревенчатые стены исполинской постройки грозно чернели на светлевшем небе. Над ними подымалась только синеватая струйка дыма.

Через лазутчиков крестоносцы знали, что со стороны твёрдой земли расположены у крепости предместья, в которых живёт часть городской охраны. Потому первая высадившаяся горсточка рыцарей и челяди бросилась к мазанкам и лачугам в надежде добыть языка и пленных. Но все подгородние постройки пустовали и стояли настежь.

Крайне удивило также нападавших, что грабя по всем закуткам и уголкам, они не обнаружили ни запасов, ни домашней утвари. Население успело не только спастись, но и забрать с собою всё, что могло бы пригодиться неприятелю.

Оказалось, таким образом, что поход, предполагавшийся внезапным, был издавна учтён пилленцами, и они к нему готовились. Челядь тотчас же стала располагаться в мазанках; а крестоносцы во всём составе отправились в объезд вокруг стен, высматривая место, наиболее удобное на случай штурма. Те же, которые в пути издевались над пресловутою твердыней, должны были сознаться, что она совсем не так слаба, как они думали.

Между тем внутри крепости царствовала всё такая же, как раньше, зловещая тишина. Незнакомым с местным бытом могло бы даже показаться, что крепостца оставлена защитниками на произвол судьбы, как окружавшие её мазанки. В ней не было ни малейшего признака жизни.

Ратники из холопов, обнаглевшие под впечатлением того, что им казалось слабостью, не ожидая переправы через Неман главных сил, толпою бросились с одной стороны на стену. Их боевые клики никого не вызвали из города. Защитники не помешали им добраться до частоколов и оград. Когда же нападавшие, дойдя до тына, собрались одни перелезть через него, а другие, которые посмелей, подложить под него огонь, то вдруг посыпались стрелы и камни так густо и так метко, что передние ряды стали падать. Неприятель, скрытый за оградой, был невидим и безмолвно, без малейшего крика обдавал нападавших градом метательных снарядов. Несколько человек были убиты, несколько десятков ранены, а маршал, наблюдавший издали картину боя, с гневом приказал дать знак к отступлению. Но и без того весь сбежавшийся сюда из обоза сброд отпрянул далеко назад, дальше, чем был раньше.

Первая попытка овладеть Пилленами показала только, что не следовало относиться свысока к этой «поленнице».

Войско крестоносцев расположилось широким полукольцом в долине так, чтобы совершенно отрезать сообщение замка с сушей. Среди старых верб стали разбивать палатки, расставлять повозки, намечать расположение отрядов. А орденское знамя, поставленное в загородке перед дощатым помещением для маршала, служило предостережением, что орден выставил свои отборнейшие силы.

В этот день осаждавшие больше ничего не предприняли.

На высоких стенах города вскоре, как тени, стали бродить молчаливые люди. Несколько человек долго стояли, всматриваясь вдаль, на башенке. На одном из её углов, как бы в насмешку над белой с орлом и крестом хоругвью магистра, подняли широкий белый плат с голубыми поперечными столбами. Рыцари приветствовали знамя хохотом.

– Видно, что в замке хороводят бабы, – кричал Зигфрид, – вывесили юбку вместо знамени!

Около полудня маршал пригласил начальство на совет: с чего начать осаду?

Тщательный осмотр всех внешних укреплений города не обнаружил ни входа, ни ворот, ни какой-либо лазейки, по которой можно бы безопасно подкрасться под стены. Замок был, по-видимому, так прочно отрезан от внешнего мира, что забраться в него могли бы разве только птицы; выбраться кроты.

– Возьмём их измором, – сказал маршал.

– Конечно, – возразил великий комтур, – однако, если они вас ожидали, о чём, по-видимому, говорят опустошённые предместья города, то, несомненно, запаслись всем необходимым. А мы знаем, что они довольствуются очень малым, привычны к голоду; значит, могут продержать нас здесь так долго, что игра не будет, стоить свеч.

Князь Брауншвейгский и граф Намюр, которым хотелось поскорей начать и окончить войну, и слушать не хотели об изморе. По их мнению, следовало, не теряя времени, завладеть окопами, добраться до деревянных срубов, посечь и попалить их. Великий маршал хотел на другой же день наготовить смолёных стрел и копий и попытаться забросить их на крыши.

При разбивке лагеря Бернарду досталось место около, самого холма в небольшом углублении, похожем на нижнее жильё оставленной землянки. Здесь ему пришлось разделить палатку с двумя другими рыцарями. Несколько крупных камней посреди впадины, казалось, были остатками от очага. Между валунами рос лозняк; здесь же поставили возы и шалаши.

С наступлением темноты после продолжительного угощенья, устроенного маршалом для приезжих гостей, все стали расходиться, по своим палаткам. Хотя рыцари продолжали относиться очень, свысока и к крепости, и к её защитникам, но на ночь всё-таки поставили везде дозоры.

Ночь была тихая и спокойная; люди были утомлены походом, и их клонило ко сну после ужина. С часок дозор ходил зевая; потом, кто где и как, присели, а затем уснули. Бернард не мог смежить глаз, хотя оба его сожителя давно храпели. Его преследовали невесёлые думы.

Во всём лагере он один, может быть, не спал. Вокруг была мёртвая тишина. Слышалось только глухое рокотание волн с реки, разбивавшихся внизу у берега об огромные валуны и скалы.

Вдруг вплотную у палатки крестоносцу послышались шаги и шёпот. Вероятно, стража, подумал Бернард; кто осмелился бы ночью бродить по лагерю?

В это мгновение откинули полотнище, закрывавшее вход в палатку, и Бернард увидел тёмную фигуру, заглядывавшую в глубину шатра. Бернард пошевелился на постели.

Ночная темь не позволяла рассмотреть крадущегося человека. Бернард заметил только короткий меч в его руке, мгновенно вспомнил о тайных недоброжелателях, которых имел среди орденской братии, и в голове у него мелькнула мысль о грозившей ему чьей-то мести. Бернард схватился за лежавшее рядом с ним оружие и, не медля, с присущей ему отвагой так стремительно ринулся на ночного гостя, что тот не успел скрыться. При слабом свете весенней ночи Бернард различал черты стоявшего… перед ним был Юрий.

Занесённая к удару рука Бернарда дрогнула… он остановился. Юноша успел сделать шаг назад, узнал Бернарда, и кинжал, направленный в грудь рыцаря, повис в воздухе.

Ни один не крикнул. Бернард, опомнившись, попытался другой рукой схватить Юрия, но тот легко увернулся. Следовало бы позвать стражу и задержать смельчака, отважившегося забраться в лагерь; но чувство неизъяснимой жалости удержало голос Бернарда. Юрий тем временем готовился бежать.

Крестоносец вскоре справился с волнением.

– Безумный! – воскликнул он сдавленным голосом. – Безумный! Ты играешь жизнью!

Кунигас отступил ещё на шаг.

– Я даровал вам жизнь, – сказал он шёпотом, – не покушайтесь на мою.

С этими словами Юрий в несколько скачков отпрянул в глубь ночного мрака и вдруг упал. Гнавшийся за ним Бернард мгновенно подскочил, надеясь схватить упавшего, но нашёл пустое место. Кругом лежали большие валуны, а вдали слышался неясный шум, как бы шарканье от ног приближавшихся людей.

Бернард с минуту простоял в сомнении, что делать. Глубокая жалость наполнила все его существо. Наконец он всё же стал звать стражу.

Его громкий крик, раздавшийся в тиши ночного мрака, всполошил весь лагерь. А вдоль черневших стен крепостной ограды промелькнули огоньки.

Из палаток выбегали полуодетые, разоспавшиеся, перепуганные рыцари; челядь хваталась за оружие; недавно ещё дремавшие часовые суетились и бегали вдоль вала. Никто не понял сразу причину охватившего всех ужаса.

Так как переполох поднялся там, где стояла палатка Бернарда и его товарищей, то туда и направились посланцы от маршала разузнать, в чём дело.

Появление и исчезновение молодого человека произошло при столь странной обстановке, что крестоносец, подумав, сам пошёл к маршалу. Он застал его в постели, полуодетого, не совсем ещё, оправившегося после вина, выпитого на сон грядущий, и крайне раздосадованного на людей, которым что-то примерещилось.

– Надо наказать глупца, затеявшего всю эту историю! – воскликнул он при виде Бернарда.

– Виновник я, – ответил Бернард.

– Вы?.. Не может быть! Каким же образом?

– Совершенно посторонний человек, с мечом в руке, пытался ворваться или, лучше сказать, проскользнуть в мою палатку, – начал Бернард.

– Не померещилось ли вам?

– Я почти поймал его. Маршал перекрестился.

– Какой-нибудь опившийся холоп! – воскликнул он.

– Нет; литовец. Подскочив к нему, я узнал покрой одежды, а, впрочем, и лицо, – при этих словах Бернард несколько замялся, – я узнал своего бывшего воспитанника, – добавил он.

Маршал вскочил с постели и воскликнул:

– Как мог он пробраться в лагерь?

– Ещё удивительнее, как он сумел уйти: исчез на их глазах, словно в землю провалился, – продолжал Бернард. – Но дело не во мне: оно затрагивает интересы ордена. Здесь что-то кроется, не только загадочное, но и грозное. Защитники имеют, очевидно, возможность делать неожиданные вылазки. Необходимо хорошенько обследовать всю местность.

Маршал глубоко задумался.

– Но откуда у этих дикарей уменье пользоваться тайными подвохами? И что могло быть целью нападения?

– Догадываюсь, что мою палатку приняли за вашу, и готовилось покушение на жизнь полководца. Узнав меня, юноша заколебался; но раньше чем я успел схватить его, он исчез, – не понимаю как…

Тем временем короткая весенняя ночь близилась к концу; уже светало. Маршалу не хотелось больше спать; вместе с великим комтуром и несколькими крестоносцами он направился обследовать местность вокруг палатки Бернарда.

Тот точно обозначил им, около какого места исчез Юрий, или, как ему привиделось, упал. Кругом лежали большие поросшие мхом валуны, и нигде не оказалось признака подземного хода или хотя бы только вскопанной земли. Большая часть присутствовавших высказала предположение, что ловкий юноша ползком добрался до ограды, пролез под частоколом и таким образом вернулся в замок. Однако маршал приказал перекопать лопатами все место. Комтур велел сдвинуть камни, и под одним из них оказалось нечто вроде узкого отверстия, сообщавшегося с подземельем. Так как грунт был песчаный, то стенки колодца были укреплены жердями и дранками.

Крестоносцы изумлялись дерзкой заносчивости осаждённых и радовались обнаружению потайного хода. Но никто не отважился спуститься в подземелье. С вышки замка было прекрасно видно все, происходившее внизу, и маршал был вполне уверен, что подземелье будет немедленно засыпано.

Открытие произвело большое впечатление на осаждавших, которые не предполагали, чтобы осаждённые умели прибегать к таким искусным способам защиты.

Немедленно со всех сторон стали ощупывать землю заступами, кольями, но ничего нового не нашли.

Все утро прошло в разных подготовительных работах. Так как стало ясно, что Пиллены могут быть взяты только огнём, изо всех окрестных лесов стали свозить хворост, готовить стрелы с пучками осмолённой пакли, сколачивать козлы и стремянки для влезания на ограды.

Но внутри замка по-прежнему не видно было никаких приготовлений к отпору. По временам только медленно скользили наверху безмолвные фигуры с торчавшими над головами палицами и секирами, в ушастых шапках; вот и всё, что удавалось видеть за частоколом стен.

Спокойствие осаждённых, лицом к лицу с численным превосходством крестоносцев, внушало последним уважение. В нём чуялась отвага и готовность на все. Ни один холоп или оруженосец не решался на новое нападение; они ограничивались угрозами, разглядыванием стен с приличного расстояния и высказыванием предположений о способах сообщения замка с внешним миром, так как нигде не было ни входов, ни выходов.

Начальствующие пировали почти целый день. Сероплащники, сержанты и вооружённые дружинники произвели небольшой набег вглубь страны и вернулись к вечеру с незначительной добычей, так как им удалось захватить только одну семью на поляне среди леса. Старуху и двух молодых девушек убили на месте, а мужчину пригнали для языка в лагерь, на привязи, позади коня.

Это был первый пленник со дня похода, а потому неудивительно, что весь лагерь собрался полюбоваться им.

В крови, покрытый слоем пыли и грязи, коренастый, малорослый, он, несмотря на страшные побои, не стонал и не обнаруживал страдания. С закрытыми глазами, с устами, запёкшимися кровью, с истерзанною грудью, он давал себя бросать, бить, истязать, не испустив ни единого звука.

Его хотели заставить говорить, окружили переводчиками, дёргали, грозили, топтали – ничего не помогало. Можно было думать, что жизнь его оставила, если бы не кровь, сочившаяся из ран, не тёплое тело, не глаза, порой невольно сверкавшие из-под век.

Крестоносцам думалось, что они будут в состоянии дознаться от него о численности гарнизона, о запасах в крепости. Обещали сохранить ему жизнь, но ничто не побудило его говорить. Его, связанного, оставили лежать на земле на медленную смерть. Едва дышавшего, нашёл здесь несчастного пленного духовник маршала, отец Антоний. Это был один из тех служителей алтаря, которых загнала на службу к крестоносцам ирония судьбы: человек набожный, милосердный и искренно сокрушавшийся всему, что видел. Аскет в жизни, исхудалый, слабого здоровья, он давно оставил бы орденскую службу и выбрал бы иное поприще, более соответствующее созерцательному настроению, если бы чувство долга не удерживало его здесь. Он втолковал себе, что там, где менее всего руководствовались христианским милосердием, его обязанностью было высоко держать знамя христианства. Не обращая внимания на насмешки, неоднократно сыпавшиеся на него, отец Антоний поступал всегда по влечению сердца, молчаливый, смиренный и покорный.

Увидев умирающего, он пришёл к нему как милосердный самарянин и сел рядом с ним на землю. Не дерзая разорвать оковы, он поднёс ковш воды к запёкшимся губам, обмыл раны на лице и на груди. Умиравший открыл глаза и метнулся всем телом, точно хотел сбросить руку, коснувшуюся его ран.

Отец Антоний для проповеди христианства выучился языку пруссаков, одинаково понятному всем литовцам. Склонившись над несчастным, он стал шептать слова Божественного утешения. При звуках родного языка умиравший ещё раз поднял веки. Вздохнул, вслушиваясь в слова патера, и молвил хриплым, с трудом вырывавшимся из избитой груди голосом:

– Зачем стараешься продлить мне жизнь? – шептал он. – Пусть скорей умру… если ты, правда, милосерд, то добей… Воткни кол в сердце, не заставляй страдать…

– Может быть, мне удастся сохранить тебе жизнь… Если не земную, то вечную… Помолися Господу Единому, – молвил патер. – Постигшая тебя беда обратится в вечное блаженство, если примешь веру Христову.

Рот литвина исказился; он с трудом отвернул лицо от патера и замолчал. Отец Антоний влил ему немного вина, которое носил с собой, и угасавшая жизнь вновь затеплилась. Служитель алтаря стал говорить о христианском Боге, о Его Сыне, о Царствии Небесном, которого достаточно только возжелать, чтобы обрести.

Пленник долго молчал. Но наконец сострадание, звучавшее в словах каплана, развязало язык умиравшего, и он прохрипел:

– Не надо мне вашего неба… я не найду на нём своих; никого там нет, кроме врагов…

Но отец Антоний нелегко терял надежду. Он неотступно продолжал сидеть при раненом. В таком положении застал его маршал. Он по-солдатски ударил лежавшего ногой и сделал замечание ксёндзу, зачем тот напрасно теряет время и тратит силы для такой скотины.

Ксёндз стал просить о жизни несчастного.

– Чтобы он сбежал в лес и мстил? – холодно спросил маршал. – Знаем мы это неблагодарное отродье! Может быть, я бы пощадил его, если бы он стал говорить. Но он дал себя замучить и языком не шевельнул.

Литвин приоткрыл глаза, точно понял сказанное… В них сверкнула ненависть…

– Попробуй попытать его ты, отче; может быть, тебе лучше посчастливится, чем нам, – сказал маршал, – ты знаешь их дьявольский язык, не похожий ни на какой другой.

Отец Антоний подошёл к дышавшему ещё врагу.

– Сохрани себе жизнь! – сказал он. – Ответь на то, что спрашивают!

– А на что мне жизнь? – засмеялся зловеще пленник хриплым, горьким смехом.

Ксёндз притворился, что не слышал и повторил вопрос.

– Говори! Сохрани себе жизнь! Сколько в замке войска? Много ли припасов? Могут ли они оказать сопротивление?

Лоб литовца нахмурился, у рта легли глубокие морщины.

– Сколько их? – закричал он с бешенством. – Не считал никто, и они друг друга не считали! Припасов у них вдоволь. Одно я вам скажу за верное: никого живьём там не возьмёте! Никого!.. А если удастся войти в город, то вам достанется только куча углей… Все смертию умрут, но и вас, проклятых, ляжет вдосталь!.. Чтоб вам всем подохнуть до последнего!.. Да разразят вас громы, псы немецкие!

Он захрипел, глаза выкатились на лоб, хлынула горлом кровь… он умер.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю