290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 22)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

VI

Начиналась весна. Солнце пригревало. На Пинауфельдском хуторе после зимнего отдыха кипела работа и необычайное оживление. Старый Дитрих, похожий больше на работающего холопа, нежели на своих предков-рыцарей, которыми гордился, в коротком полушубке, высоких сапогах, в меховой шапке на лысой голове, с необычайным в его лета проворством и горячностью хлопотал около хозяйства, бранился и ругался беззубым ртом, подгоняя батраков и обоих взрослых сыновей, не менее отца погрязших в интересах землероба.

Весна приближалась гигантскими шагами, и нельзя было позволить ей обогнать очередную работу. Приходилось наспех сеять, пахать, унаваживать, исправлять повреждения, сделанные разливом Ногата, восстанавливать и укреплять снесённые валы.

Старый Дитрих фон Пинау был совсем особого закала, раз он отважился перебраться сюда с берегов Рейна, где растерял отцовское наследие и не мог ужиться на оставшемся клочке земли из-за вражды с соседями. Человек он был горячий, не знавший удержу, всегда и во всём пересаливавший. Молодость он прожил очень бурно: грабил на больших дорогах, брал в полон купцов, передрался со всеми соседями… даже жену взял силою, с мечом в руке, похитив из повозки на проезжем тракте. Он так неистовствовал, что, в конце концов, все на него насели. Вся околица держала его замок как в осаде; а он, по временам, прорывался сквозь железное кольцо и лупил соседей…

Под конец ему самому надоела такая беспутная жизнь. Он обеднел, постарел; и если б не жена и не дети, то, вероятно, принял бы постриг. Когда пришлось уже так туго, что он не знал, что с собой делать, до него дошёл слух об ордене, о завоёванных землях, о том, что их раздают в лен за ничтожную плату и службу. А так как он и на старости лет был таким же бесшабашным, как и в молодости, то за бесценок спустил всё то, что имел, и потянулся в Пруссию.

Все, которые дома хотели отделаться от смутьяна, понадавали ему рекомендательных писем. Немецкие выходцы были крестоносцам очень желательны. Пинау был первым. Осанка его была доказательством, что он не из щепетильных, и ему выделили добрую площадь земли под самым Мариенбургом.

Дитрих взялся за полевое хозяйство так же страстно, как когда-то разбойничал и безумствовал, будучи рыцарем. Орден доставлял всё, в чём в начале чувствовался недостаток. Вместе с сыновьями и несколькими побродягами – швабами, старик принялся за оборудование нового Пинау. Земля была девственная, плодородная, благодарная и в первые же годы дала прекрасные урожаи, продать которые было нетрудно. Неожиданный успех поддержал дух предприимчивости. Оба сына старого Дитриха, плоть от плоти его, были ему дельными помощниками. Но зато в Пинауфельде только и было разговоров, что о выгодных и приносящих хороший доход предприятиях.

Старуха мать с такой же старой служанкой были единственными представительницами женского пола в доме. Дела им было по горло, – и обе забыли о рыцарских замашках. По вечерам, когда все население Пинау садилось за длинный стол, – а вместе со всеми и Юрий, – разговор шёл только о полях, о новинах, о жите, о сене, о скоте и очень редко об охоте и ловитве. Пётр и Павел, сыновья старика, иногда выезжали на полеванье с гончими, да и то лишь когда нечего было делать или не за чем присмотреть.

Вся работящая семья и пила и ела наравне с батраками. Домашние нравы отличались грубостью, и за день можно было всласть наслушаться брани и отборных ругательств. Когда старик возвращался с поля сердитым, он не стеснялся срывать гнев не только на слугах, но и на жене. Та не оставалась в долгу. Сыновей, уже взрослых, отец частенько угощал палкой. Дома никому от него не бывало покоя; а когда наступали праздники, развлечения нередко были горше горчайшей работы и кончались пьянством и синяками.

Пинау, обязанный ордену возрождением к жизни, преклонялся перед ним, как перед властелином, ленником которого был. Когда Бернард сообщил старику, что ему пришлют на поправку юношу, орденского питомца, Дитрих поклялся, что будет смотреть за ним, как за собственным сыном. Такая клятва, положим, говорила очень немного, но, сверх того, старик обещал, что жена будет кормить выздоравливающего самыми лучшими, которые только найдутся в доме, кусками и что Юрию будет всего вдоволь. Пётр и Павел взялись развлекать его. Гостю отвели светлую комнату, постлали удобную постель… Одним словом, устроили ему райскую жизнь. А надзор за ним был поручен Швентасу.

В первые дни вся семья Пинау заметила, что робкий, молчаливый юноша не очень-то смакует их жизнь; и чем больше они старались ему угождать и прислуживать, тем пугливей и угрюмей он становился. После тихой монастырской жизни домашнее пекло семьи действительно было для Юрия невыносимым; и ничто не могло так питать в нём ненависть к немцам, как вид этого дома, в котором, как в котле, вечно кипели и зло и добро.

Напрасно члены семьи старались первое время понравиться Юрию и втянуть его в свой образ жизни. В конце концов они приписали его нелюдимость болезни и оставили в покое. Он стал пользоваться полной, неограниченной свободой, а это ему только и требовалось. Он приходил, уходил, уезжал верхом с Швентасом во всякое время. К нему присматривались с любопытством и удивлением и заговаривали с большой осторожностью, чтобы не надоесть.

По воскресеньям и праздникам серые плащи частенько пробирались из Мальборга в Пинау, чтобы поиграть в кости и покутить. Приглашали и Юрия, но он являлся с большим отвращением. Зато Швентас проводил у него целые дни и, убрав лошадей, садился у порога на землю и шёпотом учил говорить по-литовски.

Они советовались друг с другом, что предпринять, как вырваться из неволи.

Тем временем зима подходила к концу; занималась весна… Сначала непрочная, она появлялась и исчезала… Каждым ясным деньком Юрий пользовался для прогулок верхом. Иногда в сопровождении Швентаса, иногда один.

Юноша попеременно ездил то в одну, то в другую сторону, чтобы познакомиться с окрестностями и иногда забирался довольно далеко. Позже он набрался смелости ездить по направлению к Мариенбургу, который ежедневно был у него перед глазами. Попасть в Мариенбург было бы легче всего, но каждый раз его охватывал страх. Он боялся быть замеченным, боялся доноса и опять заточения в замке.

В течение зимы Бернард несколько раз наведывался в Пинауфельд, чтобы проведать, как здоровье питомца. Он видел, что Юрий поправляется, но по-прежнему молчалив и грустен; а потому оставлял его здесь, чтобы он понемногу окреп.

Зимой отец и сыновья Пинау постоянно присматривали за юношей; с наступлением же весны мало кто оставался в усадьбе. Юрий и Швентас были совершенно предоставлены собственной воле и могли делать что вздумается.

Та цель, к которой оба стремились, – освобождение из кры-жацких тисков, – оказывалась, однако, настолько трудной, несмотря на знакомство Швентаса с краем, что они не смели и думать привести её в исполнение. Батрак, будь он один, конечно решился бы на бегство; с его внешностью легко было проскользнуть переодетому мимо дозоров, а пойманному выйти сухим из воды. Но молодость, внешность, неопытность, живость Юрия привлекли бы всеобщее внимание.

Жизнь в Пинауфельде, с глазу на глаз со Швентасом, оказала на юношу чрезвычайное влияние; он с возраставшим нетерпением и лихорадочностью горел желанием воочию увидеть Литву и распалялся всё больше ненавистью к немцам, которую разжигали рассказы спутника. Юрий торопил Швентаса спешить с бегством, которое тот все откладывал и отсрочивал под теми или иными предлогами.

Состояние завоёванной прусской земли в высшей степени затрудняло бегство. Исчезновение Юрия было бы тотчас замечено, и о нём немедленно сообщили бы всем комтурам для учинения розысков. Туземных жителей, пруссов, было немного, по дорогам, в местечках и загродах сидели немецкие колонисты. За всякими бродягами и проезжим людом был установлен самый строгий надзор в ограждение от шпионов, проникавших из Польши, воевавшей в то время с орденом, также соглядатаев из Литвы, готовой к внезапным набегам. На всех перекрёстках стояли крыжацкие бурги, а путь по бездорожью через леса был небезопасен из-за разбойничьих шаек язычников, всё ещё в конец не истреблённых.

Швентас, хотя и не отчаивался, что удаётся улучить удобную минуту, однако, откладывал бегство и отговаривался под разными предлогами.

Юрий тосковал, сам не зная о чём. В сердце и перед глазами неотступно была у него Литва. Молодость бурлила и требовала деятельности, а жизнь без цели казалась мукой.

Как-то вечером, дрожа как в лихорадке, он один собрался проехаться верхом. Швентас стоял в воротах и спросил, куда он? Юрий оглянулся по сторонам, не зная, что ответить. Вдали виднелись башни мариенбургского замка. Юрий придержал коня, на минуту задумался, потом соскочил на землю и, передавая повод Швентасу, сказал капризно:

– Пойду пешком; так будет свободней.

Холоп молча отвёл лошадь, а Юрий направился к городу.

Он был несколько знаком с расположением местечка, так как из Вышгорода оно было видно как на ладони; да и в прежние времена юноше не раз случалось бывать в городе с разрешения начальства. Почему именно в данную минуту ему вздумалось пойти туда, он сам не знал. В предместье вела довольно топкая дорога, обросшая по сторонам низкорослой ивой и кустарником. Никого на ней не встретив, Юрий не успел и оглянуться, как скорым шагом добрался до первых деревянных домиков, окружённых садиками. В этой части города ещё не встречалось настоящих улиц; каждый строился как и где хотел. За усадебками колонистов-землеробов стали показываться кузницы, жилища ремесленников, мастерские, домики с лавчонками, в которых откидные ставни служили одновременно прилавками.

Одежда Юрия, состоявшая из простого чёрного кафтана, без всяких отличительных значков, такая же, как у большинства тогдашних горожан, не привлекала ничьего внимания. Таким образом, он мог свободно углубиться в путаницу улиц, направляясь к рынку и к костёлу.

Он не решался сам себе признаться, что влекло его в эту часть местечка. Но рассказы Рымоса о доме Гмунды и о красавице Банюте, которую ему уже давно хотелось видеть, направляли шаги его туда, где находилась заветная усадьба. Он надеялся, что, может быть, удастся посмотреть юную литвинку.

Положение дома и калитки, около которой он очутился, были известны ему со слов Рымоса. Далёкими обходами Юрий подошёл к самому забору и, заметив лошадей, а при них доезжачих, стал разглядывать, не увидит ли Рымоса. Он был почти уверен, что Рымос здесь. В молодости случаются порой такие необъяснимые предчувствия.

И действительно, Рымос лежал под забором, низко протянув к нему голову, так что не видел Юрия, не узнал его и не догадывался о его присутствии, когда тот подошёл уже вплотную. Сердце юноши затрепетало, когда он услышал тихий напев литовской песни.

Лежавший на земле малец не верил глазам, когда Юрий, ударив его по спине ладонью, назвал по имени. Рымос вскочил, но, увидев кунигаса, успел ещё крикнуть Банюте сквозь отверстие в заборе:

– Кунигас!

За изгородью что-то зашуршало… И в тот же миг, уже успевшая взобраться на забор, девушка алчными глазами искала того обещанного, о котором уже столько слышала.

Инстинктивно Юрий взглянул вверх, и в ту минуту, когда Ба-нюта появилась на заборе в расцвете девичьей красы, в венке, вся зарумянившаяся, глаза кунигаса уже искали её там.

Увидев друг друга, оба онемели, взаимно залюбовавшись. Ни Банюта не опустила взора, ни Юрий не вздрогнул под её упорным взглядом. Упоенные, они пожирали друг друга глазами, а Рымос, следя за ними снизу, стоял как окаменелый… Не то с перепугу, не то от ревности.

Живое существо, подобного которому он никогда не видел и не встречал, сестра по крови, несказанной красоты, произвела на Юрия неизгладимое впечатление. Ему казалось, что он где-то видел её раньше, что она была предназначена ему судьбой… И чувствовал к ней непреодолимое влечение.

Банюта была также очарована: в глазах её светилась радость, на губах блаженная улыбка. Как ребёнок, не умея лгать и не зная, что такое ложь, она протянула ему руки и перегнулась через забор. И хотя уста её молчали, все существо красноречиво говорило:

– Приди! Возьми меня! Пойдём!

У Юрия восторг чередовался со страхом; он дрожал и оглядывался по сторонам. Все рассказы об обольстительницах – дщерях сатаны пришли ему на память… но… разве это обольстительница?.. Дочь Литвы, полуребёнок… изгнанница… сиротка?..

Рымос, встревоженный продолжительным молчанием обоих, дёрнул кунигаса за кафтан, а Банюте указал вниз, под забор, место, у которого сам лежал тому назад минуту: здесь у них был пролом для песенок и разговоров. Там и Юрий мог приглядеться к ней поближе.

Первая поняла Банюта и с гибкостью ящерицы соскользнула вниз. Юрий уже ждал… Рымос, покорно взяв за повод лошадей, отошёл на несколько шагов.

Благодаря Швентасу, Юрий мог уже разговориться по-литовски. Забытый язык, как схороненное зерно, вышел на поверхность из недр души, в которой был под спудом.

Разве можно передать беседу, похожую на воркование молодых голубей? И была ли то беседа?.. Я не знаю… Смешки, полуслова, птичье щебетанье, не песни, а мурлыканье, взгляды… Едва ли всё это можно назвать музыкою речи…

Несомненно, было что-то дикое, животное в этом обмене получувственных, полудушевных, ничем не сдерживаемых признаний, помехою которым была только девичья стыдливость и невинность неопытного юноши. Девушка потягивалась, старалась быть красивой, закидывала голову, изгибалась, как приникшая к ветке птица… Её белые зубы, голубые очи, чарующая красота движений, ещё невиданная Юрием прелесть новизны, заменяли вначале членораздельную речь…

– Кунигас! – повторяла Банюта раз за разом.

Юрий кивал головой на её слова и тихо произносил её имя… Она смеялась, вслушиваясь в его чуждое произношение… Краснела, не знала, с чего начать… и вдруг, точно осенённая, затянула вполголоса литовскую песенку, а юноша, очарованный, заслушался.

– «Там, в садочку, мать-и-мачеха цветёт, там, в садочку, зацветает тмин; и куда ни обернётся красна-девица, зацветают на пути алые цветы».

«По зелёному лужку идёт красна-девица, в белых рученьках несёт девичий венок. Тёмный мой веночек, веночек рутяный, далеко пойдёшь со мной, далеко!»

«Будь здорова, матушка родная, будь здорова! Отец родимый, будь здоров, отец мой! Братья милые, будьте и вы здоровы! Сёстры дорогие, прощайте и вы также!»

Окончив грустную песенку, девушка всплакнула. А Юрий вспыхнул от прилива бодрости.

– Не прощайся! Не надо! – воскликнул он. – Мы к ним вернёмся!

– Нет, – ответила Банюта, взглянув на Юрия, – сгинем в этих клетках! – и вздохнула.

– Я освобожу тебя! – воскликнул Юрий с юношескою отвагой, сам не зная, откуда пришла уверенность в спасении.

Банюта вплотную прижалась к отверстию в заборе и спросила:

– Как?

Но Юрий, обуреваемый потоком мыслей, не сумел ответить. Он наклонился к ней:

– Мы убежим, – сказал он, – и я возьму тебя с собой!

Самонадеянность, которою дышали его слова, вызвали на лице девушки румянец счастья. И она подняла руки в знак благодарности.

Может быть, разговор их принял бы теперь более жизненный оттенок, если бы Рымос не цыкнул в знак опасности. Юрий вскочил и, увидев приближавшегося Зигфрида в сопутствии двоих товарищей, очень весело настроенных, поспешил скрыться за угол ограды.

Банюта исчезла. Крыжаки, напевая, вскочили на коней, а стремена поддерживал им Рымос. Начало смеркаться; на небе зажигались звёзды. Юрий, не смея опять подойти к забору, поспешно пустился назад в Пинауфельд.

Он шёл, чувствуя небывалый прилив сил жизни и сладких, невыразимых упований. Как человек, взглянувший на ослепительное пламя, долго хранит во взоре блеск его лучей, так и Юрий неотступно видел перед собою прекрасное лицо Банюты.

Перед ним открылась новая жизнь… Вчера ещё он мечтал о бегстве только ради себя самого, теперь надо было думать о том, как взять с собой своё сокровище. Какую цену могла иметь для него свобода без Банюты?

Сам почти не зная, каким образом, он вышел из предместья на ту же самую тропу и беглым шагом поспешил на хутор.

Как ни торопился Юрий, наступила уже ночь, когда он вернулся в Пинауфельд. Швентас, беспокоясь, ожидал его в воротах, а домашние как всегда крикливо садились ужинать, громко высказывая догадки о том, как и где мог заблудиться юноша, ушедший из дома пешком и ещё не вернувшийся? Побаивались даже, не приключилась ли с ним беда.

Когда Юрий явился на пороге, молодые Пинау приветствовали его весёлым смехом, а старик воркотнёй и вопросами, что случилось, почему он не вернулся вовремя?

Юноша лгал и довольно неумело. Ему не хотелось сознаться в своём побеге в город. А потому он сочинил, что, заблудившись в зарослях, по ту сторону болот, не мог найти дорогу.

Возможно, что ему и не поверили. Но старый Дитрих не хотел настаивать, а молодые иронически посмеивались, когда Юрий сел за ужин. Разговор вскоре перешёл на хозяйство, на волов, на лошадей, так что юноша вскоре незаметно скрылся и пошёл к себе, где его ждал Швентас.

Ему Юрий также не хотел признаться, где был, что видел и какое впечатление произвела на него молодая девушка. Упомянул только, что встретил за городом Рымоса.

– Слушай Швентас! – сказал он. – Если ты не лжёшь, повторяя каждый день, будто тоскуешь по своим сородичам, и если в самом деле хочешь мне помочь до них добраться, то не надувай! Поразмысли хорошенько, приступай к делу, а не то я решусь на безумный шаг и не снесу головы.

Швентас тяжело вздохнул.

– Пока я здесь на хуторе, – прибавил Юрий, – уйти легче. Если, как сегодня, я бы не вернулся к вечеру, меня бы долго ждали, потом послали бы искать, не растерзали ли меня звери… Они не скоро догадались бы, что я сбежал, и мы успели бы пройти немало… А после, когда и меня и тебя засадят в замок, тогда, даже если бы удалось уйти, скоро поднимется тревога и пошлют в погоню…

Швентас поддакивал, но ломал руки. У него давно созрела мысль, взлелеянная исподволь, в которой он ещё не смел признаться. Он хотел сначала подготовиться и убедиться, что осуществление её возможно. Бегство сухим путём было почти немыслимо. Швентас мечтал о большой лодке, в которой можно бы спуститься ночью по Ногату в море, а там, вдоль берегов, добраться до границ Литвы. Но ему давненько не приходилось иметь дела ни с лодками, ни с вёслами. О рукавах реки и её устье он имел очень слабое понятие, да и то с чужих слов. А всё же полагал, что с помощью судьбы, в которую Швентас верил, бегство водой было единственно осуществимым. Плавал он как рыба. Как всякий полудикий человек, он умел плавать, не учась, и думал потому, что должен уметь и Юрий… Значит, спастись они могли бы во всяком случае, да и трудно выследить бежавших по воде… Носясь с такими мыслями, Швентас частенько бродил по берегу Ногата, заблаговременно присматривая лодку, которую можно бы похитить; о том, чтобы добыть её иным путём, не могло быть даже речи…

Однако не будучи ещё уверен в исполнимости намеченного плана, он ничего не говорил о нём Юрию. Промолчал и на этот раз.

– Рымоса мы также должны взять с собой, – прибавил Юрий, поторапливая Швентаса, – подумай и о нём… и… кто знает, – прошептал он, – придётся, может быть, забрать ещё четвёртого…

Батрак вспылил:

– И одному-то, кунигасик, трудно, – сказал он, – вдвоём ещё трудней, втроём почти уж невозможно, ну… а четверых я не берусь тащить!

И он горько засмеялся.

– Ой, молодо-зелено! – ворчал Швентас. – Мало вам унести свою голову, надо вам, кунигасику, целый поезд, чтобы полегче выследили да всех разом и прикончили!

– Ведь втроём или сколько нас там будет, – возразил Юрий, – легче защищаться.

– Когда дело дойдёт до защиты, – насмешливо вставил Швентас, – лучше самим влезть в петлю да повеситься. И чего вам ещё вздумалося: воевать!

Юрий молчал.

– Ну, Рымос, положим, – сказал батрак. – А кто четвёртый? Юрий вспыхнул и продолжал молчать.

Дошлый старик вычитал в этом румянце всё, что требовалось, и догадался, точно знал вперёд, о ком шла речь.

– Не хотите сказать, не надо, – заметил он, – знаю и без вас. Рымос прожужжал вам уши девкою от Гмунды… Либо вы сами где-нибудь её увидели. У молодых только на уме, что бабий фартук, а, по-моему, баба выеденного яйца не стоит, и сам я из-за бабы лоб расшибать не буду и вам не дозволю.

Оба пристально взглянули друг на друга, и Швентас был уверен, что не ошибся.

– Красных девок на Литве не оберёшься! – прибавил он.

Юрий не хотел ни откровенничать, ни спорить. Он просто промолчал.

– Как ты там хочешь, – сказал он, отвернувшись, – но всячески промышляй о бегстве. А если ты раздумал, я пущусь один, очертя голову…

– Жаль вас: задаром пропадёте, – спокойно возразил Швентас, – потерпите малость, старый холоп кое-что придумает… Завтра, – прибавил он, – я наведаюсь в замок.

Он не сказал, зачем ему надо было в замок. На самом деле, он хотел узнать, когда должен состояться давно втайне подготовлявшийся великий поход против Литвы. Швентас собирался предупредить о нём своих сородичей, так как теперь с таким же рвением предавал крыжаков, с каким раньше им служил. К тому же он предполагал, что в суматохе, неизбежной при спешных сборах, легче будет уйти тайком и незаметно.

К началу похода ожидались в гости рыцари из Германии, Франции и Англии. Украдкой в замке готовились к их приезду, а крестоносное рыцарство ликовало, так как присутствие посторонних элементов всегда служило поводом для новых послаблений, а иногда и временного упразднения монастырских правил.

Правда, тогдашний магистр, Людер, предупредил всех о строгом соблюдении устава. Однако не было такой власти, которая фактически была бы в состоянии в минуты всеобщего подъёма наблюдать за точным исполнением формального закона, отнюдь не обязательного для гостей.

Швентас знал по опыту, что обычно делалось в замке накануне крупных предприятий, когда за всеми столами восседали иноземцы и, разгорячённые предстоящим боем, опьянённые вином и жаждой крови, они, как пчёлы, шумным роем бросались вон из замка вперемешку с монашествующим рыцарством и шли в сечу, как на пир.

Множество прислуги и разноязычной челяди, сутолока сборов совершенно упраздняли всякое чинопочитание, и в Мальборге не скоро воцарялся обычный строй. Такими днями легко было воспользоваться и исчезнуть сразу и бесследно, ибо остающиеся всегда склонны думать, что сбежавшие ушли в поход со всеми прочими. Швентас сильно рассчитывал на эту суматоху. Беспокоил его только случайно подслушанный разговор, во время которого Сильвестр уговаривал Бернарда взять Юрия с собой в предстоящий набег. В замке, по-видимому, продолжали держать в тайне, когда должны собраться гости и начаться сборы. Но старшие по некоторым признакам заключали, что ждать долго не придётся.

Приказано было держать овёс в готовности, насыпанным в мешки; счётом стояла в бочках наготовленная солонина; слуги уже разлили в дорожные бочонки мёд и вино. В среднем замке чистили и прибирали гостиные покои. Великий магистр чуть ли не ежедневно принимал каких-то выборных людей. Прибывали незнакомцы с грамотами и орденскими знаками.

Как только Швентас вошёл в замок, он сейчас заметил большее, нежели обычно, оживление.

Предлогом вернуться послужила ему часть конской сбруи, выданной для Юрия помощником трапера. Разузнав всё, что ему требовалось, Швентас собирался уже в обратный путь, когда по дороге встретил Бернарда, неутомимо сновавшего по всем углам и закоулкам.

Тот был очень удивлён возвращению батрака и остановил его.

– Как ты смел оставить барина? – спросил он.

– Он сам послал меня, – отвечал холоп спокойно, показав новые удила.

Бернард взглянул и нахмурился.

– Можно бы временно попользоваться старым, – молвил он, – так как я скоро заставлю вас вернуться в замок. Как здоровье Юрия? Поздоровел? Окреп?

– А почём мне знать? – стал отговариваться батрак. – Когда видишь каждый день, не замечаешь перемены. Старый Дитрих жалуется, что улучшения не видно. Мрачен, молчалив, грустит… Каков был, таков и есть… Мало от него будет радости…

Бернард выслушал его презрительно.

– Видно тебе понравилось в Пинау, – сказал он насмешливо.

– Разве мне может быть где-нибудь хуже или лучше? – возразил холоп и повёл плечами. – Вся разница лишь в том, кто бьёт по шее…

Крыжак отошёл на несколько шагов, а потом добавил:

– Скажи своему барину, чтобы живо собирался: достаточно попраздновал; в семье Пинау он мало чему хорошему научится.

Швентас усмехнулся.

С такою-то дурною вестью спешил он назад на хутор, но не застал там Юрия. Тот теперь чаще, нежели случалось прежде, уходил из дому пешком, особенно по вечерам… Батрак имел на этот счёт свои подозрения, но молчал.

В этот день Юрий вернулся, когда уже совсем стемнело, усталый и запыхавшийся и более взволнованный, нежели когда-либо. Швентас лежал, поджидая, у порога. Увидев Юрия, он привстал с обычной насмешливой улыбкой на лице.

– Я с поклоном от Бернарда, – сказал он, – так всегда бывает: кого не хочешь встретить, на того прямёхонько наткнёшься. Так и я. Бернард расспрашивал о вашем здоровье; я сказал, что вы ещё больны, но всё это не помогло и скоро придётся возвращаться в замок.

Глаза Юрия заискрились.

– Швентас! – воскликнул он. – Раньше, чем нужно будет возвращаться, я должен уйти, хочешь не хочешь…

Ничего не отвечая, батрак с выражением полного смирения лёг на землю, скорчился, заложил руки под голову и глубоко вздохнул.

– Ты слышал? – повторил юноша.

– Кунигасик! – пробормотал Швентас. – Я слышу даже всё, чего вы не говорите; как же может быть, чтобы я пропустил мимо ушей то, о чём вы без нужды кричите во весь голос? Старый Швентас сделает, что можно, а вы идите спать.

На другой день батрака не было на хуторе; он не вернулся и к обеду, не пришёл и к вечеру. Юрий, как только начало смеркаться, направился в город. Теперь он чуть ли не ежедневно в сумерки приходил к заветному забору. Почти всегда Банюта уже ждала его; иногда приходил и Рымос, а тогда влюблённые чувствовали себя в большей безопасности, потому что он стоял дозором у калитки…

В тихих беседах с девушкой Юрий все порассказал ей, что знал и думал. Оба с ребяческой самонадеянностью порешили убежать; и бегство казалось им тем более неотложным, что Банюта со слезами на глазах жаловалась на дерзкое обхождение гостей, от которых Гмунда её не только не защищала, но за чопорность преследовала бранью и грозила плетью.

У Юрия роились в голове самые безрассудные мысли о том, как уберечь девушку. Даже собственное бегство занимало его менее, нежели судьба голубоокой, златовласой Банюты. Она была первой его страстью, всепожирающею и ни с чем не желавшею считаться. Одно предположение, чтобы кто-нибудь мог отнять его сокровище, повергало Юрия в неистовство и бешенство…

А Швентас всё оттягивал… Юрий готов был бросить его и на свой страх скрыться в лесах с Банютою и Рымосом… Но что потом? Он и представить себе не мог, как быть дальше.

Так было и в этот день. Вернувшись к вечеру, Юрий решил поторопить Швентаса, чтобы он во что бы то ни стало назначил день для бегства. Но батрак вернулся очень поздно, крайне утомлённый, и на первые же речи кунигаса, шепнул, приложив палец к губам:

– Скоро…

Но больше ничего не хотел сказать.

Опять прошло несколько дней. И вот однажды в пополуденное время, когда на хуторе не было никого, кроме старухи Дитрих и служанки, на дворе верхом появился Бернард. Он приехал один, без конюха, а так как все были на полевых работах, то он никого не мог дозваться, чтобы подержать коня.

Старуха Дитрих вышла, причитая и кланяясь; она объяснила Бернарду, что все на работе, в поле, а молодой крыжак с холопом также куда-то отправились.

Бернард поморщился. Не хотел даже сойти с коня, раз в доме были только бабы, и велел старушке передать Юрию приказание вернуться в замок. Потом повернул лошадь и уехал.

Юрий, который в это время, крадучись, возвращался тою же дорогою на хутор, узнавши издали Бернарда, скрылся в лозняке, чтобы избежать встречи. Сердце его билось в предчувствии беды. Он ускорил шаг и поторопился к дому. Старуха Дитрих, как только его увидела, стала звать его, чтобы поскорее передать приказание Бернарда.

– Барчук! – сказала она. – Приезжал за вами брат Бернард; зовёт вас завтра в замок. Да, да, завтра, завтра! – повторяла она. – Как Бог свят, и да поможет мне Святая Варвара! Так и сказал – «завтра». Сама слышала, приказал вам завтра явиться…

Юрий стоял как вкопанный; сердце его было полно гнева; настойчивость старушки раздражала юношу, и он полунасмешливо спросил:

– Завтра? Так ли? А не сказал в какую пору дня?

– Нет… Но ясно сказал: «Завтра», а лицо у него было мрачное, и лоб наморщен. Так завтра, значит, и чем скорей, тем лучше…

– Хотели бы отделаться от нас! – прибавил Юрий. Старуха повела плечами.

– Э! – сказала она. – Не слишком вы нам надоедали… Что и говорить!.. В последнее время редко, когда вас видели на хуторе… Да и что в том удивительного? Не скоро придётся вам опять так повольничать: ведь замок, что твоя тюрьма…

– Конечно… – буркнул Юрий. – Итак, завтра, – повторил он про себя, входя в свою комнату… Он в отчаянии стал ломать руки… Швентаса ещё не было; он приплёлся поздно… Работники, смеясь, уже на дворе объявили ему, что завтра придётся распрощаться: весточка эта скоро облетела хутор, и Швентас знал все подробности о приезде и приказе Бернарда, когда входил, грустный, к кунигасу…

Не успел тот сказать слово, как Швентас махнул ему рукой, что незачем распространяться.

Юрий бросился к нему в отчаянии. Батрак был огорчён, но совершенно хладнокровен.

– Говори! – воскликнул Юрий. – Что нам делать?

От надоедливости юноши в Швентасе заговорило природное литовское упрямство. Он умышленно молчал, потирая голову и уши.

– Что делать?.. Возвращаться в замок! – пробурчал он. Юрий отскочил, гневно сжимая кулаки.

– Предатель! – закричал он. Литвин смолчал.

– Что ж ты молчишь! – вспылил Юрий.

– Кунигасик, – начал Швентас, – когда вы так страшно и по-княжески бурлите, разве вы станете слушать, если я скажу даже что-нибудь разумное? Сначала успокойтесь.

Пристыженный юноша постарался по возможности остыть.

– Так-то, кунигасик мой! – продолжал Швентас. – Поедем спокойненько в замок: убежать завтра – значило бы сложить головы на плахе… Не бойтесь: мы уйдём и уйдём в полной безопасности, когда Швентас подмигнёт и скажет: теперь пора…

Юрию так не хотелось возвращаться в замок, что он почти впал в отчаяние. Швентас дал ему побесноваться всласть и только временами, в утешение подшёптывал:

– Кунигасик мой, мы улизнём из замка, как только всё будет готово… Может быть втроём… А надо, так и вчетвером…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю