290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 20)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Реда подошла к свальгону, и он низко склонился перед ней.

– Матушка-княгиня, – сказал он, – я птица перелётная!.. На одном месте не сидится. Пойду на границу… на Неман, а потом… и сам не знаю. Стану справляться о твоём дитятке…

Глаза Реды сверкнули.

– Не раз случалось мне бывать в немецких городках, – продолжал он, – и кто знает… может быть, который из богов приведёт меня… и шепнёт на ухо? А след уж я найду…

Кунигасыня сдвинула брови и смотрела, долго не находя слов.

– Да хранит тебя добрый Альгис! – сказала она слабым голосом. – Иди! Ищи! Но я не верю, что мой ребёнок жив. Если же всё-таки найдёшь его, но окрещённого в немецкую веру, если увидишь, что он нам враг… то… пусть даже приметишь у него горошинку за ухом и признаешь кровь, то… ничего не говори: ни ему обо мне, ни мне о нём… Не хочу такого сына!

Опустив глаза в землю, она постояла молча, но потом вдруг, точно спохватившись, что свальгон может уйти, унося в памяти сказанное, она добавила с страстною поспешностью:

– Нет! Нет!.. Пусть… если даже бы они его испортили на свой лад… и ни он меня, ни я его… не могли бы понять… то… нет!., хоть глазком хочу его увидеть!..

Свальгон молчал.

– Но… через столько лет… не может быть… – говорила она сама с собой, – не вернут мне боги сына!.. Иди, добрый человек! – прибавила она громко.

– Все говорят, что он жив… и сам я видел его вчера в воде… Духи являются нам иначе: слепыми, а тот был зрячий… Найдём его, матушка княгиня!

Он отвесил ей земной поклон, а она молча отошла. Дворовый завёл его назад в избу и приказал наполнить ему торбы. Потом другой дорогой провёл опять в ров между валами, протащил вслед за собой сквозь тёмную лазейку и долго, молча шёл с ним вместе ощупью, так что свальгон, измученный, не раз должен был отдыхать, прислонившись к влажным стенам подземелья.

Было душно, не хватало воздуха… Прошло немало времени, пока потянуло свежестью, и показался серенький просвет… Проводник остановился. У стены стояла лесенка, по которой свальгону пришлось лезть из подземелья. Отверстие оказалось закрытым сверху тяжёлой дощатою дверью. Приподняв её с трудом, свальгон очутился посреди громадной кучи хвороста, сквозь который с трудом пробрался… Наконец он ощутил под ногами твёрдую, мёрзлую землю и стал оглядываться по сторонам, чтобы немного разобраться… Место оказалось опушкой леса, на порядочном расстоянии от городища. Вдали виднелись Пиллены: только горный замок и деревянный сруб; а копошащихся у подножия людей нельзя было рассмотреть.

Утомлённый свальгон бросился на землю, чтобы передохнуть после странствования под землёю. Надо было также поразмыслить, что делать. Он достал из торбы кое-что съедобное, подкрепился, пораздумал и, поднявшись, направился к порубежному Неману.

Несколько недель прошло уже со дня отправления его из Мальборга. Впрочем, Бернард и не предполагал, что он вернётся скоро. Наконец, утром, когда рыцарь, по обыкновению, обходил все закоулки и задворки, он увидел Швентаса, сидевшего на камне у конюшен. А так как Швентас знал, что должен объявиться немедленно по возвращении, Бернард остановился, наполовину изумлённый, наполовину гневный.

Батрак не торопился ни с докладом, ни с приветом. Лицо его было равнодушно-безнадёжным и не предвещало ничего хорошего.

Не спрашивая и не распекая, Бернард только подошёл к нему вплотную и воззрился на него острым, как нож взглядом.

– Я только что вернулся, – печально пробормотал Швентас.

Бернард знаком велел ему следовать за собой: не место было разговаривать среди двора. Холоп пошёл, но медленно и неохотно. Когда дверь кельи захлопнулась за ними, крыжак резко окрикнул своего подвластного:

– Говори, что сделал?

– Ничего, – коротко ответил Швентас.

Тот обдал его взглядом, полным презренья. Бернард, издавна изучивший своего слугу, привыкший к обычным его речам и способу выражаться, почуял что-то неуловимое и необъяснимое. Молнией промелькнула у него мысль: «Неужели через столько лет он мог предать?»

– Говори! – прикрикнул он.

Болтливый по природе, Швентас долго тёр теперь голову руками и собирался с мыслями.

– Был в Пилленах, – начал он. – Что ж? Мать не верит, что сын жив! Забыли о нём… что ли… не знаю! Я им твержу, что он, может быть, вовсе не убит, что ходят слухи… а они надо мной смеются.

– Ты был в Пилленах? Тебя впустили в город? – воскликнул Бернард, задетый за живое. – Рассказывай, что видел на этом дровяном дворе! Наши подъезжали на судах, делали разведку со стороны Немана… куча, говорят, сосновых брёвен, поваленных горой; только подпалить и выкурим зверьё…

Свальгон покачал головой.

– Нужно быть железным, чтобы подкрасться к этому костру, – сказал он, – не так легко туда пройти… и не очень-то легко займётся сруб огнём.

– Кто там верховодит? – перебил крыжак.

Свальгон понурил голову.

– Старый там есть Вальгутис, – пробормотал он, – ну, и кунигасыня Реда.

– Так… вдова… да какой из неё там толк? – оборвал Бернард.

– Какой толк? – усмехнулся Швентас. – Она там всему делу голова…

Крестоносец засмеялся.

– Ты спятил, – сказал он.

Швентас замолчал. Некоторое время они оба смотрели друг на друга, ничего не говоря.

– Ну, рассказывай, – начал Бернард, – что видел?

Холоп, явно раздосадованный, вдруг стал сыпать словами, точно стараясь сразу от всего отделаться:

– Что видел? Ну, толстые стены, валы, частоколы, много разных людей, большие силы… Женщину с мечом, смелую, как мужчина. Хорошо, что ушёл оттуда целым.

– И так перепугался, что не посмел ни глядеть, ни говорить, – перебил крыжак. – Ты на старости стал глупой скотиной, нет от тебя никакого толку. Только твоего и дела, что ходить за лошадьми да убирать навоз.

Хорошо, что крестоносец не заметил улыбку, искривившую губы батрака.

Швентас промолчал.

Бернард ещё раз напрасно попытался извлечь из него что-нибудь. Швентас продолжал молчать или отвечал полусловами. Было ясно, что он потерпел неудачу. Правда, он не изменил, потому что вернулся… но… бывший когда-то таким расторопным и хитрым соглядатаем, Швентас на этот раз пришёл ни с чем.

Однако Бернард не хотел запугать его криком, а старался получить хоть какие-нибудь дополнительные подробности об опасном путешествии своего лазутчика.

– Когда ты говорил ей, – домогался он, – что ребёнок, быть может, жив, смотрел ты ей в глаза? Не менялась ли она в лице? Не вздрогнула? Не была взволнована?

– Не верит! – повторил Швентас. Бернард задумался.

– Гм, – сказал он, – может быть, нашлись бы доказательства… да ты-то уже чересчур выдохся.

Холоп не возражал; постоял немного у порога, а потом, отпущенный неласковым ворчливым словом, вышел.

Когда он, сгорбленный, измученный, едва плёлся по направлению к конюшням, ему повстречался брат госпиталит Сильвестр. Сострадательному брату довольно было встретить последнего из батраков больным или страдающим, чтобы не пройти мимо. Швентас даже не заметил монаха, а только почувствовал ласковый удар по плечу.

– Что ты так плетёшься, как будто за спиной у тебя две меры жита? – воскликнул он.

– Устал… промёрз… напала хворь… – пробормотал Швентас.

– С чего это ты так?

– Посылали… – неохотно ответил парень, – подошла зима… опухли ноги…

И он почесал себе затылок.

Госпиталит пристально к нему приглядывался.

– Ну, ступай дня на два на больное положение; немного отдохнёшь…

Швентас обрадовался, но боялся, что скажет Бернард.

– Не смею, – пробурчал он.

– Я приказываю, – крикнул бойкий старичок, – ступай вниз, к рабочим… если будут силы, то немного прислужись там… и пользу принесёшь, и грешное тело побалуешь.

И госпиталит указал рукой на нижний замок. Батрак поклонился и пошёл. Отдых в тепле, на лучшей пище, которая давалась всем больничным, ему очень улыбался. А Бернард?.. Пусть себе посердится… Швентас не очень-то теперь об этом беспокоился.

Попасть в лазарет, хотя бы и по приказанию брата Сильвестра, было совсем не так легко. Правда, он был здесь хозяином; не безграничное мягкосердечие его было всем известно, а также чрезмерная поблажливость, а потому помощниками ему назначали людей, которые умели быть построже.

Лазаретные палаты в начале зимы всегда бывали переполнены, в особенности же предназначенные для рабочих и для челяди: там не пустовал ни единый уголочек.

Когда явился Швентас, которого немцы не любили и обзывали медведем и животным, старший над палатой, увидев вновь прибывшего, не хотел и слышать о его приёме.

Напрасно ссылался Швентас на приказание Сильвестра…

– Ложись в навоз и там проспись, – кричал смотритель, – здесь для тебя нет места!..

Но, наперекор всем, именно потому, что его не принимали, Швентас решил остаться. Он не возражал, но прислонился к стене и не двинулся с места.

Надсмотрщика это раздражало. Он попробовал браниться… не помогало. Швентас добился, что его сердитым подзатыльником всунули в палату.

– Лезь, лентяй, нечистое животное, гниль литовская! – орал надсмотрщик. – Жри и жарься… только дармоедствовать я тебе не дам. Ступай, служи!

Лазаретная работа не пугала Швентаса, а потому он не перечил. Его сейчас заставили разносить миски с едой, подавать воду, сторожить, подтоплять печи… Кстати, выкроили ему и дневной паек и дали возможность обогреться.

Сильвестр пришёл не скоро… жаловаться было некому; да и не на что…

Вечерю Швентас разносил с таким уверенным видом, как будто век ничего другого не делал. Спать завалился в кухне и спал до света. А на утро никому и в голову не приходило гнать его. Госпиталит явился к первому завтраку, увидел Швентаса в пылу новых обязанностей, улыбнулся ему и нашёл, что всё в порядке. А так как должность служки в палате для рабочих показалась Сильвестру лишнею, то он взял Швентаса с собой наверх, в помощь при рыцарском и чужеземном отделениях.

Вечером сам Сильвестр дал ему маленький кувшинчик, миску с крышкой и указал на двери, чтобы снести в соседнюю палату. Швентас шёл, с любопытством глядя по сторонам, так как никогда ещё не бывал в том помещении.

Переступив порог соседней комнаты, он уже собирался поставить миску на стол возле больного, когда, взглянув, весь задрожал, так что едва не выронил из рук кувшина… и стал как вкопанный.

Перед ним сидел юноша с бледным лицом и грустными глазами.

Швентас стоял, смотрел и готов был убежать со страху.

– Что с тобой? – спросил больной и отвернулся. И в тот же миг Швентас увидел на обнажённой шее, под левым ухом, родинку с гороховое зёрнышко, о котором говорила Реда…

Сдавленный крик вырвался из его груди.

Юрий с возраставшим недоумением смотрел на незнакомого слугу.

– Что с тобою? – повторил он.

У Швентаса едва хватило сил поставить на столик миску и кувшинчик, и он уже пал на колена и стал целовать ноги юноши, но говорить не мог.

Юрий пятился, полагая, что имеет дело с сумасшедшим. Тем временем холоп пришёл в себя, встал и, беззвучно смеясь во весь рот, не отрывал глаз от родинки на шее отрока. Юрий всё ещё ничего не понимал, пока Швентас, схватив его за руку, не прижался к ней жёсткими губами и не пролепетал:

– Кунигас!

На лице юноши выступил румянец; он встал во весь рост и приложил палец к губам…

– Как ты узнал? – шепнул он.

Швентас закрыл рукою рот, продолжая смотреть в оба на молодого человека. Он вспомнил, что пора вернуться к исполнению обязанностей, но на прощанье, ещё раз поднеся к губам белую руку Юрия, засмеялся и убежал как сумасшедший.

Больной остался опять один, не понимая смысла приключившегося. Откуда мог знать этот человек, что он княжеского рода? Может быть, он также литвин? Или кто-нибудь выдал тайну?

Подозрение падало на того мальца, который приходил по вечерам. Потому Юрий ждал его прихода и, едва пригубив содержимое кувшина, стал загадывать, скоро ли все уснёт и явится Рымос.

Пришлось ждать дольше, чем обыкновенно. Но наконец раздались тихие, крадущиеся шаги, и на поруге появился верный Рымос. Юрий с большим оживлением выбежал к нему навстречу, стал рассказывать случившееся и выговаривать за неосторожную болтовню.

– Я? Да разразит меня Перкун, – воскликнул Рымос, – если я сказал хоть одно слово!.. Я… чтобы я вас предал!

Больной описал внешность человека, приносившего вечерю, а малец, который знал всех в замке, сейчас догадался, что это был Швентас.

– Не кто другой, как негодяй Швентас, – закричал он, – верный прихвостень немцев! Столько он нацедил нашей крови, что его можно было бы в ней утопить! Он собака! Только, кажется, будто у него сорвалось с языка: на самом же деле он умышленно закидывает удочку или хочет запугать. Может быть, кто-нибудь о чём-нибудь догадывается и посылает эту бестию, чтобы устроить западню и заманить родною речью! Не поддавайтесь!

– Быть не может, – возразил Юрий, – глаза у него были полны слез.

– Подлая змея: он и всплакнёт за кусок мяса и кружку пива! – возмутился Рымос. – Ничему не верьте. Он давно им служит; выведывает для них, ведёт куда им надо…

Юрий предался печальным мыслям, а Рымос весь дрожал от страха.

– Тайна раскрылась! – шептал он. – Кто их знает? Может быть, нас подслушивали… Обоих нас ждёт страшное наказание. Видели вы мрачные подземелья, которые тянутся под всем замком, точно второй город в тартарарах?.. Там не амбары и не кладовые, и не сокровищницы… а глубокие колодцы, в которых медленно умирают люди без воздуха и света. Ночью, когда на дворах тихо, из-под земли долетают стоны и слышен звон цепей. Если кто из рыцарей в чём провинится, то ночью его судят; а на другое утро, хотя ворота всю ночь на запоре, его уж нет… виновный исчезает и никогда не видит больше света Божьего…

При этих словах Рымос с ужасом оглянулся по сторонам.

– О! – прибавил он. – Есть и другие доказательства, что в этих ямах, ключи от которых всегда у магистра ордена, должны быть люди. На кухнях постоянно готовят отвратительное варево, после исчезающее, хотя никто к нему не прикасается… В одной из зал открывается в полу камень, и на верёвке опускают в эту яму хлеб, воду и еду. Так шёпотом передают из уст в уста те, которым довелось видеть.

Юрий слушал, сдвинув брови.

Рымос явно ошалел от страха: хватался за голову, стонал, тревожно посматривал по сторонам, прислушивался…

– Если кто-нибудь нас выдал, то беда! – прибавил он. – Неминучая беда! Очевидно, Швентас попросту подослан, чтобы подловить нас!.. Мы погибли!..

И он вдруг вскочил.

– Я не стану ждать пока меня поймают, – закричал он, – попробую бежать: всё равно ведь погибать; авось спасусь!

И он взглянул на Юрия, который продолжал стоять в раздумье.

– Ничего такого нет, – шепнул он, поразмыслив. – Этот Швентас, хотя, быть может, негодяй, но в данном случае не притворялся. Никто не мог подслушать нас. Надо ждать…

Рымос жадно слушал.

В эту минуту раздались в соседней комнате тяжёлые, но осторожные шаги. Малец в ужасе едва успел вскочить и залезть под кровать Юрия, когда тихонько, с лицом, расплывшимся в улыбку, вошёл Швентас.

У порога он умоляюще сжал руки и в экстазе, с благоговением, смотрел на Юрия, повторяя шёпотом:

– Кунигас…

Потом приблизился со знаками глубокого почтения и скороговоркой стал что-то сообщать ему на литовском языке. Юноша с любопытством и духовной жаждой прислушивался к чуждым звукам, а под конец тряхнул головой и ответил по-немецки:

– Я твоих речей не понимаю.

Швентас на минуту замолк, поражённый удивлением; поразмыслил и начал снова на своём ломаном немецком языке.

– Разве ты не знаешь? Ты литовский кунигас, с Немана. Они ребёнком отняли тебя у матери.

– Как же ты можешь знать? – возразил Юрий.

– Я?.. Да я сам узнал только недавно, – ответил старый парень.

Он застонал, подпёр голову рукой и молча стал её раскачивать.

– Чем я был! Что со мной сделалось! – бормотал он про себя. – Они также взяли меня на войне, но я сдался сам, так как свои хотели меня повесить, а я жаждал мести-. Столько лет! Столько лет я нёс у них позорную службу! И думал, что так и придётся сдохнуть в их берлоге… Что со мною сталось!.. Ой, княжич ты мой милый! Голубчик сизый! Не поверишь, что я скажу, потому что я сам ещё себе не верю! Столько лет душил я в себе литовскую кровь… и все напрасно! Вот недавно… послали меня опять на разведку, на Литву… Пошёл я… Что поделаешь! Такое моё уж было ремесло! Убирать навоз в конюшнях и подводить под нож своих… А что со мною стало?.. Пошёл я на Литву и забрался в замок… в большой замок: привели меня в Пиллены к кунигасыне… Вот и встал я, по-прежнему высматривая, золотой ты мой боярич! А как начали петь литовские зачарованные песни, как начали заливаться… так и полились из очей слёзы, а сердце каменное размякло, и из крыжацкого слуги я стал опять таким же, каким был смолоду… Послали они меня по своим делам, а вернулся я со своими… И все от песни… Соколик мой, что песнь! Не песнь, а вода живая, и я омыл в ней свою грязь… вода святая!

Он говорил, плача и стеная, с такой искренностью, что Рымос, боявшийся его и не доверявший, был до глубины души растроган и невольно высунул голову из-под кровати.

Швентас увидел и перепугался. Но достаточно было нескольких литовских слов, и старый батрак рассмеялся. Звуки родного языка производили теперь удивительное действие на его смягчившееся сердце. Он протянул подростку руки и жадно, забыв о Юрии, стал говорить с ним по-литовски. Швентас обнимал Рымоса и покрывал поцелуями его лицо.

Юрий, давно отвыкший от родного языка и едва помнивший пару слов, стоял, переводя взгляд то на одного, то на другого.

– Он – кунигас! – говорил Швентас. – Я узнал его по чёрной горошине под левым ухом, на самой шее.

Рымос выполз из-под кровати, также подошёл взглянуть на родимое пятно и всплеснул руками. На глазах у Юрия стояли слёзы.

– Говорите так, чтобы я вас понимал, – произнёс он умоляюще, – ведь Рымос знает, что я должен был забыть родной язык: они умышленно исторгли его из моего сердца и заменили своим. Сжальтесь надо мной и говорите так, чтобы я вас понял!

Швентас поцеловал у него руку…

– Тихо, тихо! – сказал он. – Теперь нас уже трое… Э! Будем же держаться друг за друга! Что-нибудь придумаем!

И он лукаво закивал головой.

– Кто знает, чего-чего мы не устроим? Мне сдаётся… что мы вернём своего кунигаса родному краю… а тогда и нам незачем будет здесь гостить. Давайте, обмозгуемте-ка это дело!

Глаза у Юрия горели, он ударил Швентаса по плечу и спросил:

– Кто говорил тебе о родных? Как ты знаешь, что я кунигас! Знаешь ты мою семью? Где мои родные?

– О, о! Долгонько было бы рассказывать, – буркнул старый парень, – да и ни к чему вам это: подождите малость. Надо обдумать, как отсюда вырваться: это поважнее!.. Из замка нелегко уйти на волю… а в поле как укрыться да попасть к своим… за Неман?.. Прямо хоть змеёй ползи на брюхе!

Рымос, привыкший во всём бояться крестоносцев, перед могуществом которых трепетал, воскликнул:

– А что будет, если нас поймают! Только кости наши забелеют среди поля! И где только их нет, этих крыжаков? Или их стражи? Их соглядатаев, и полубратьев, и мирских сестёр, и всяких немецких побродяг, собирающихся сюда со всего света на добычу!

Швентас по-прежнему лукаво усмехнулся.

– Велика их сила, и кишит здесь ими, как в муравейнике, – сказал он, – но их можно перехитрить и с числом их совладать. Один человек одолеет и обманет сотню, когда у него закипит на сердце. Часто они так надеются на свою мощь, что смотрят, а не видят. Недаром я служил им столько лет: знаю я все их ходы и выходы.

Когда он говорил, вдали, в монастырских переходах, послышался какой-то шорох… все струхнули… Первым выскользнул за двери Швентас… так тихо, как будто сгинул и сквозь землю провалился… Вслед за ним мгновенно испарился Рымос, а Юрий, впопыхах задув лампадку, бросился на ложе и притворился спящим.


V

Рядом с Мариенбургом росло местечко, возникшее под его охраной и стенами. Как и прочие посёлки на завоёванной земле, оно было заселено выходцами из различных немецких областей: из Прирейнских провинций, из Тюрингии, Саксонии, Франконии, Баварии и пр.

Известно, что орден, в который первоначально принимали только немцев, притом из состоятельных дворянских семей, обратился впоследствии в сборище людей, которым либо нечего было терять на родине, либо же искавших приключений и добычи. Из таких же элементов состояло и население приорденских посёлков: в большинстве это были люди горячего темперамента либо типичные искатели приключений, мечтавшие разбогатеть за счёт язычников.

Многие из владетельных князьков, каковым был и настоящий великий магистр Людер, при вступлении в орден брали с собой весь свой придворный штат, всех служащих, толпы ремесленников из родного края. Им давались даровые земельные наделы; орден отпускал пособия на обзаведение; наделял их привилегиями и допускал некоторое самоуправление. Немецкое рыцарство, принадлежавшее к высшим слоям общества, постоянно нуждалось в искусных мастерах: жестянщиках, оружейниках, золотильщиках и других кустарях, которых нельзя было найти в дикой стране. Так заселялись орденские местечки: вначале работающими немцами, за которыми потянулись и лентяи, имевшие в виду существовать за счёт потребностей и вкусов, которых орден официально чуждался и не признавал.

Позавелись и песенники, и скоморохи, и всякая услужливая шантрапа, на проделки которой орденское начальство глядело сквозь пальцы. Завелись весёлые дома… будто бы для челяди и проезжего люда… а что творилось в этих трущобах, не слишком-то интересовало местных блюстителей порядка и благочиния. Все друг друга покрывали, потому что за каждым водились грешки. Таким образом, местный уклад жизни целиком опирался на обычай взаимных поблажек и укрывательства.

В замках во всей строгости царил монашеский устав. И там частенько случались послабления, но всё же соблюдался внешний dИcorum. Но за стенами замка крестоносцы вольничали.

Тогда как в стенах орденского замка никогда и ни под каким предлогом не смели показываться женщины, даже пожилые, в местечке их жило множество под разными названиями и вывесками.

Рыцарство в мирное время отправлялось на охоту и ловитву вдоль берегов Ногата[7]7
  Правый приток Вислы, спадающий в Фришгаф.


[Закрыть]
, объезжало лошадей, предпринимало увеселительные поездки; а на возвратном пути нередко останавливалось; в местечке и проживало там. Кое-кто, конечно, знал об этом, н не смел сплетничать на белоплащников.

Мелкопоместное дворянство, отличавшееся от родовитых рыцарей серыми плащами, пользуясь, номинально, одинаковыми правами в ордене с отпрысками знати, не смело так резко нарушать уставы. Для «серых плащей» существовал гораздо более суровый режим.

Нарушениям устава со стороны титулованных сочленов ордена особенно благоприятствовали гости крестоносцев, целыми партиями; прибывавшие по несколько раз в год из Англии, Франции, Германии и прочих стран. Ради этих чрезвычайно прибыльных для ордена гостей, ибо они привозили с собой обильные пожертвования на борьбу с язычниками, устраивались пирушки, разные потехи, турниры и охоты. А так как все орденские части не были обязаны соблюдать устав, то последний применялся к их понятиям и вкусам. Начальствующие совершенно освобождались на это время от всяких стеснений, а раз допущенные послабления удерживались и после отъезда посетителей.

Рыцари светских орденов вносили в замок разнузданность языка; многие выезжали в поход против неверных в сопровождении многочисленного штата, в состав которого входили также женщины, остававшиеся в местечке и нередко поселявшиеся в нём навеки…

Потому население в призамковых местечках носило совершенно отличный от прочих отпечаток. Во главе переселенцев были кустари, ремесленники и рукодельницы, а за их спиною стояла масса лиц, живших за счёт людских пороков, как паразиты, гнездящиеся на заражённом теле.

Харчевен была тьма, начиная от простых корчем, в которых напивалась пивом замковая челядь, и кончая хорошо обставленными винницами, поставлявшими белоплащникам дорогие отборные «пигменты», то есть крепкие вина, настоянные на сахаре и пряностях.

В трапезной крестоносцев, если когда и появлялись в будни подобные пигменты, то в очень ограниченном количестве, дозволенном уставами, и то в тесных кружках соратников. В харчевнях вина подавались в неограниченном размере: кто сколько мог платить.

Были в местечке и такие люди, о прозвании и занятиях которых никто ничего не знал. Они проживали то под названием родни такого-то, то называли себя состоящими под покровительством таких-то или их семьи. К таким загадочным особам, издавна поселившимся в Мариенбурге, принадлежала также некая Гмунда Левен, уже немолодая женщина, выдававшая себя за родственницу одного из белоплащников, Зигфрида фон Ортлонна.

Этот Зигфрид, перекочевавший сюда с берегов Рейна, человек уже преклонных лет, с надорванными силами, пользовался большим почётом за какие-то прежние заслуги перед орденом. Его влияние служило ширмой дому Гмунды, который занимал в городе совершенно обособленное положение, как неприступный остров, в дела которого не смели вмешиваться ни полицейские, ни городские власти: никто из них к Гмунде не заглядывал и ничего от неё не требовал.

И не только старый Зигфрид навещал её гостеприимный кров; собирались к Гмунде и другие крестоносцы, забавлявшиеся там до поздней ночи. Тогда как в замке игра в кости – да и всякая другая, кроме шахмат и шашек, – была воспрещена, всем было известно, что у Гмунды открыто стояли на столах кубки для метания костей и шла игра во всю. Непристойно было также крестоносцам коротать время в женском обществе, а у Гмунды всегда было полно женщин. У Гмунды Левен постоянно проживали по две, по три «племянницы», приезжавшие из Германии и туда же отбывавшие по прошествии некоторого времени. Кроме того, она держала многочисленную женскую прислугу. И никто не вмешивался в это её занятие.

Наружность у старухи-содержательницы была в высшей степени почтенная: строгое лицо, все в складках и в морщинках, стиснутые губы. И за челядью она присматривала будто бы с величайшею суровостью. А когда она порой появлялась на пороге дома в белом накрахмаленном чепце, широко развевавшимся над головою, с оборками, в чёрном платье, обшитом галунами, опадавшими на плечи, с мешочком и связкою ключей у пояса, проходившие мещане кланялись ей до земли, а мещанки с любопытством присматривались к её нарядам, чтобы позаимствовать привезённые из немецких краёв моды. В костёле, который Гмунда посещала очень аккуратно, у неё был собственный молитвенный приступочек[8]8
  Подколенник с перильцами для облокачивания, называемый французами «prie-dieu».


[Закрыть]
, обитый бархатом и всегда стоявший вплотную к алтарю… а когда она шествовала на излюбленное место, все перед нею расступались. На ходу она шуршала юбками и позванивала цепями и запястьями, которыми вся была обвешана.

Горожане знали, что через Гмунду и Зигфрида можно было всего добиться в замке у магистра ордена. Положение её было настолько прочное, что, хотя отличавшиеся строгой жизнью, как например Бернард и некоторые другие, отзывались о ней с презрением и не хотели знать, ничто не могло поколебать её влияния вот уже у третьего подряд великого магистра.

Усадьба Гмунды стояла среди города недалеко от нового костёла, но была так со всех сторон отгорожена и обособлена, так затенена деревьями, что нелегко было дознаться, что в ней делается. Редко кто входил в усадьбу через главные ворота. Зато две укромные калиточки с боковых сторон ограды работали на славу. По вечерам, часто далеко в ночь, после громогласного приказа тушить огни у Гмунды всё ещё светилось, и никто не смел сказать ей слова.

Короче говоря, это был привилегированный вертеп.

Уже лет пять прошло с тех пор, когда после одного победоносного набега на Литву, учинив жестокую резню, крестоносцы забрали множество юных пленников, из числа которых несколько десятков осиротевшей детворы было приведено в Мариенбург кончать жизнь в заточении.

В плен забирали только мальчиков, и лишь случайно уцелела среди них одна десятилетняя девочка по имени Банюта. Остатки сорванной одежды, нежная кожа, золотистая лента в волосах заставляли думать, что ребёнок происходил из состоятельной семьи.

Вначале, как только объявилась эта девочка, старики из крестоносцев начали настаивать на том, чтобы эту «гадину» немедля окрестить, а затем убить. Старый Зигфрид сжалился над плачущим и перепуганным ребёнком и, сам не помня, каким образом, однако, вырвал его из рук палачей и добился разрешения отдать девочку на воспитание Гмунде. Та, правда, нехотя, согласилась кормить её на кухне, как собаку, отбросами еды.

Начали с того, что девочку насильно окрестили и назвали в честь чтимой в ордене святой, мощи которой находились в Мариенбурге, именем Варвары. Гмунда с отвращением взялась за воспитание малютки, которую считала истою дикаркой, неподдающеюся приручению.

И, действительно, у Банюты были совершенно иные, нежели у её мещанских сверстниц, привычки и повадки. Она была гораздо развитее своих ровесниц, смелее, зрелее и отважнее; сверх того, она отличалась большою гордостью и упорством. Когда её секли, она теряла сознание, но стискивала губы и не кричала.

Безо всякого ученья она усвоила, или инстинкт ей подсказал, много чего такого, что вызывало всеобщее удивление. Необычайно ловкая и сильная, она, как кошка, взбиралась на самые высокие деревья, лазила через заборы, закапывалась в землю и так закрывалась листьями, что её не могли найти. Она очень ловко обходилась с самыми дикими животными и не боялась их. Позже, когда несколько освоилась с новым положением, объезжала кры-жацких лошадей и справлялась с ними лучше заправских конюхов.

Когда её стали учить разным женским рукоделиям, ей нужно было меньше времени, чем другим девушкам, чтобы усвоить все маленькие навыки и ухватки; способности были у неё блестящие, но охоты мало. Сидеть в четырёх стенах было для Банюты пыткой; при первой возможности она убегала на двор и исчезала. Частенько находили её высоко на дереве, притаившеюся среди листвы и так опутанную омелой, что её почти не было заметно. Приходилось мириться с её причудами, так как невозможно было сломить её упорства; к тому же она отличалась необычайной работоспособностью, была чрезвычайно полезна по хозяйству и с годами расцветала пышной красотой. Даже Гмунда стала понемногу к ней привязываться.

Мужчины, встречавшие её случайно на дворе, восхищались её красотою, несмотря на отсутствие нарядов. Уговорить её одеться по-немецки было чрезвычайно трудно.

Долго, долго она ни зимой, ни летом не хотела обуваться. О платье не могло быть даже речи: Банюта постоянно ходила в длинной рубашке, в овчинном полушубке, с волосами, заплетёнными в две длинные косы. Из украшений любила только янтарные и коралловые бусы; может быть, потому, что они напоминали ей детские годы. А так как от Гмунды трудненько было ждать такого баловства, то Банюта сама низала ожерелья из шиповника, разных ягод и цветов, либо убирала голову венками, сплетёнными из любимых зелёных листьев. По странной случайности, когда её взяли в плен и сорвали с неё все украшения, никто не заметил у неё на пальце медного кольца. Потом кольца не отняли; а так как руки у Банюты с годами пополнели, и колечко стало тесным, она одела его на шнурок и стала носить на шее под рубашкой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю