290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 13)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 4

Но поблизости не было ни одного безопасного места, где бы Казимир мог устроить временную столицу, – и ею сделалось на время Ольшовское городище. Внук Долеслава, ещё помнивший все великолепие его двора, вынужден был принять гостеприимство бедного шляхтича и остановиться в его старом, плохом замке.

Его собственные поместья представляли собой одни развалины. В опустошённых землях все усадьбы были разграблены чехами, все города обезлюдили или разорились. И там, где Бог дал ему первую победу, Казимир решил отдохнуть и подождать, пока подойдёт к нему второй императорский отряд и соберутся разрозненные остатки рыцарства, за которым повсюду разослали гонцов. Отсюда надеялись нанести поражение Маславу, зная, что он со своими союзниками готовится к упорному сопротивлению.

Среди лесов, на месте недавнего боя, предав земле трупы убитых, выбрали место для стоянки и начали рыть окопы. Скоро отовсюду стали съезжаться отдельными группами уцелевшие привлечённые сюда слухами о возвращении Казимира во главе императорских отрядов.

Белина, освободив часть главного дома и прилежащих к нему построек, разместил в городище короля и его приближённых.

Стали изыскивать способы для добывания пищи. Всё, что только уцелело по близости, свозили сюда, но этого было недостаточно.

Известие о первой победоносной битве каким-то чудом передавалось из уст в уста. Весть эту несла с собою бежавшая под натиском рыцарств чернь, скрывавшаяся по лесным хатам, из боязни мщения за все совершенные ими злодеяния. Весть эту распространяли сами воины Маслава.

И, услышав её, все, блуждавшие и прятавшиеся в лесах приверженцы Казимира, выходили из своих убежищ и спешили к нему под защиту. Печален был вид этих людей, изголодавшихся, истощённых и оборванных: они уже потеряли всякую надежду на спасение, а теперь, обретя её снова, спешили в упоении и радости приветствовать спасителя.

Если бы сын Рыксы не имел в душе твёрдого решения – избавить страну от невзгод и упадка, то уж один вид этих людей наполнил бы его сердце мужеством и стойкостью.

Всякий раз, когда Казимир появлялся среди них, они с плачем бросались ему в ноги, приветствуя его именем спасителя, которое было у всех на устах.

Небольшой сначала лагерь все разрастался, словно из земли вырастал. Люди все прибывали со всех сторон. Устанавливали новые палатки, строили шалаши, подъезжали возы, число зажжённых костров не увеличивалось. В лагере царило оживление; все были заняты какой-нибудь нудной работой. Воины приезжали в поцарапанных и изорванных доспехах, с поломанными и затупившимися мечами и копьями. Надо было исправлять погнутые шлемы, точить оружие, обделывать топоры, чинить доспехи и одежду. Те, кто имел что-нибудь лишнее, охотно делился с неимущими.

Но беспокойство не оставляло воинов короля. Пока одни готовились к бою, другие шли на разведки к Висле и в мазовецкие земли, чтобы узнать, как обстоят дела у Маслава.

Среди королевских советников не все держались одного мнения в вопросе о времени нападения на Маслава. Часть польского рыцарства и все рыцари императора стояли за то, чтобы, не дожидаясь, пока Маслав оправится и соединится со своими союзниками, пруссаками и поморянами, напасть на него теперь же. Но Казимир, Топор, Трёпка и ещё многие другие держались того мнения, что там, где дело шло о большой битве, которая должна была решить судьбу королевства, следовало поступать с осторожностью, выжидать и стараться увеличивать свои силы.

Уже раньше были посланы гонцы на Русь с просьбой о помощи, и теперь ждали оттуда ответа.

Старый Собек тоже должен был идти на разведки, хотя Спытек был этим не особенно доволен. Подвижному и юркому старику гораздо больше нравилось бродить по лесам и городам, везде подсматривать и подслушивать, чем сидеть в четырёх стенах. Зная Плоцк и побывав в нём ещё недавно, он был уверен, что сумеет пробраться туда не замеченным в одежде нищего. И когда он, наконец, получил приказ отправиться в путь и надел для этого путешествия лохмотья, повесил на верёвке у пояса горшочек, взял в руки посох, надел на ноги старые лапти, а за плечи закинул мешок, то вся его фигура сразу так изменилась, что трудно было его узнать.

Едва только он исчез, пробираясь в лесу известными ему одному тропинками, как явился бежавший из плоцкого плена шляхтич, Носала, который едва выбрался из ямы. Его тотчас же привели к королю, и он рассказал ему, что только чудом спас жизнь: его заподозрили в укрывании где-то зарытых кладов и заставляли указать месть. Та со дня на день откладывалась его смерть, пока ему, наконец, удалось бежать из темницы.

Носала говорил, что Маслав вернулся в Плоцк, взбешённый неудачей, и тотчас же разослал гонцов к своим прусским и поморским союзникам, прося из о помощи, и что он собирал огромное войско, намереваясь напасть на короля раньше, чем к нему подоспеет помощь. Он уверял, что те отряды, которые Маслав приводил с собой в городище, были только частью его войск. Главные полки стояли под Плоцком, и кроме пруссаков и поморян, поджидали ещё мазуров из лесных областей.

Измученный неволей, напуганный всем виденным, Носала, оглядевшись в лагере и сравнив с тем, что он оставил за собой, советовал не рисковать с такой небольшой кучкой людей против несравненно сильнейших полчищ Маслава. Хотя здесь он видел и лучшее вооружение, и больший порядок, всё же ему казалось безумием это намерение рыцарства – вступить в бой с громадами черни, предводимой таким упрямым, стойким, железной воли человеком, каким был Маслав.

Самое имя Маслава будило в нём тревогу, так что он при одном упоминании о нём хватался за голову и испуганно озирался кругом, словно боясь увидеть его перед собой.

Король и его советники признавали справедливость слов Носалы, но молодёжь вышучивала его и дразнила его трусом, но что бедняга даже не отвечал.

Более осторожная часть рыцарства выслала гонцов на разведки, расставила в окрестностях сторожевые посты и днём и ночью охраняла лагерь. Маслав мог решиться на все, даже на похищение короля. В виду этого позаботились также об укреплении замка, в котором случайно оказался король со своей свитой. Теперь в замке было достаточно людей, поэтому черни, сделавшейся ненужной тяжестью и предметом опасения, приказано было разойтись по домам, где они жили раньше. На рассвете вся эта толпа бесшумно, в грозном молчании вышла из городища и укрылась в лесах. Её место заняли знатнейшие рыцари, окружавшие Казимира, двор его и слуги. Разрушенные сараи были вновь отстроены, и в них разместили коней и слуг. День и ночь шли в хамке работы, и царило оживление в лагере, приходили и уходили посланные, собирались беглецы из разных земель. С утра до ночи двери дома, где жил Казимир, были открыты для них: всякий хотел видеть его, рассказать ему о себе и пожаловаться на судьбу.

Поблизости от короля поместили тяжело раненый в битве, которых было довольно много, но едва только раны их начали подживать, как они уже стали возвращаться в палатки. Среди пострадавших находился также Вшебор, которому удар Маслава разрубил шею до самой кости. Только кусочек железа, приделанный сзади к шлему, сделал этот удар не смертельным и сохранил Доливе жизнь. Рана была глубокая, а так как больной не отличался терпением, то нельзя было надеяться на скорое выздоровление.

Все пострадавшие лежали вместе внизу, в нескольких горницах во втором дворе; утешением для них были женские голоса, которые доходили до них сверху; но случалось, что к ним заглядывала и женская фигура.

Для старого Спытка тоже не нашли другого помещения, и он лежал вместе со всеми.

Вшебор, поместившись поблизости от него, рассчитывал, что у старику каждый день будут приходить жена и дочь и то соседство это даст ему возможность приобрести расположение Спытка.

Хоть не время было думать о таких вещах, когда опасность висела над головами, да и тяжёлая рана внушала беспокойство за собственную жизнь, но пылкий воин каждый раз при входе женщин приподнимал голову, чтобы полюбоваться на девушку и перекинуться взглядом с её матерью, как будто он был здесь просто в гостях, в самой мирной обстановке.

Заискивая перед отцом, он всячески старался угодить ему, но тут трудно было добиться какой-нибудь близости или поощрения. Редко кому удавалось вытянуть слово из Спытка, а уж тронуть его сердце не мог никто. Уже и в молодости он получил от людей прозвище ежа, что же было ожидать от него теперь, после всех испытанных им бед и несчастий, после всех ран, болезней и в том состоянии неуверенности в будущем, которое его угнетало. Вшебор, тоже не отличался миролюбием, давно уж начал бы грызться со стариком, но для милой девушки он готов был переносить все его чудачества, воркотню и даже брань.

Владыка, привыкшей у себя дома к неограниченной власти над людьми, здесь, очутившись в равном положении с другими, целыми днями ворчал и возмущался, всеми недовольный, всех браня и на всех жалуясь. Всё, что он узнавал нового, не встречало его одобрения. То он уверял, что без нужды слишком торопились, то ему казалось, что все ленятся. Марту и дочку свою он так запугивал, что они уже переставали понимать, что ему нужно и как им лучше угодить ему. Когда они приходили к нему, он сердился, что они без толку шатались по дворам, приказывал побольше заниматься пряжей и их приход объяснял женским любопытством и недостойным кокетством; а когда они некоторое время не являлись, он упрекал их за то, что они забыли старика и предпочитали болтать с кем-нибудь другим.

Перестань он быть таким ежом, ему было бы хорошо и у Белинов, да и Вшебор ради прекрасных глаз Каси исполнял бы все его причуды.

Томко, полюбивший девушку, готов был бы носить её на руках, а родители, видя это, старались расположить его к себе. Но он был неприступно суров со всеми. Ему отвели отдельную горницу, чтобы удалить его от Вшебора, но он не захотел перебраться в неё, чтобы не пришлось и за это ещё быть благодарным Белине.

Ещё никто не чувствовал себя хорошо с ним, да и ему никто не был мил. Но хоть от него доставалось людям, его всё же уважали за его мужество и храбрость.

Над головой его Вшебор и Томко, два соперника, смотрели друг на друга такими глазами, как будто хотели съесть. Только Мшщуй, полюбив Здану и убедившись, что и она платит ему взаимностью, несколько отстал от брата и сблизился с Белинами.

В то время, как в лагере все дышало войной, и все были заняты приготовлениями к ней, мало помалу сплеталась та сеть забеганий и просьб о милостях, забот и возвышении своего рода и напоминаний о своих слугах, которая всегда окружает всякую власть. Те, что дали Казимиру доказательство своей верности, требовали теперь признательности и доверия к себе; виноватые старались вымолить прощение, оправдываясь в своих прошлых прегрешениях. И все смотрели в глаза новому государю, стараясь понять его. Но никто не мог этим похвалиться.

Молодой король был замкнут в себе и молчаливо, неохотно слушал разговоры о прошлом, о котором ему хотелось забыть, и, будучи одинаково доступным для всех, ни перед кем не раскрывал своей души. Он вёл почти монашеский образ жизни и довольствовался малым.

Перед боем с Маславом Топор и те, которые были вместе с ним, сомневались сначала, пробудится ли в нём военный дух. Но они ошиблись. В первую минуту, когда начался бой, Казимир стоял поражённый и как бы в нерешимости, что ему делать. Но когда рыцари ударили на врага, когда зазвенели доспехи, засверкали мечи, и первые ряды столкнулись вместе, бледное лицо короля загорелось румянцем, глаза заблестели, и, выхватив из ножен меч Болеслава, он неудержимо рванулся вперёд. Грегор и ближайшие его советники должны были заслонять его собственной грудью, так он мало думал об опасности.

И из этой первой битвы он вышел рыцарем, приняв в ней крещение кровью и победой. С этой минуты он изменился до неузнаваемости, так рыцарь и воин взяли в нём верх над монахом. На него все смотрели с уважением, любопытством и тревогой, потому что никто не знал его близко, даже те, что с юных лет жили при дворе и считались его друзьями, как Топорчик, и которым всегда был открыт доступ к нему. Несколько лет изгнания и замкнутой жизни совершенно изменили эту молодую натуру. И именно потому, что он был для всех такой загадкой, все старались быть к нему ближе и понять его. Рыцарем он уже показал себя, теперь желали видеть в нём короля.

Между тем приближённые короля думали и тревожились за него. Хоть император Генрих и пришёл на помощь Казимиру, и вооружённый отряд, который он предоставил в его распоряжение, был только началом той будущей силы, которая должна была сплотиться вокруг него, хоть немцы стойко выдержали рядом с польскими рыцарями первую битву, но друзья молодого короля уже беспокоились о том, как бы избавиться от императорской опеки и дружбы с немцами. Никто не хотел видеть на польском троне вторую Рыксу или Оду.

В интимных беседах между собой, несмотря на то, что Маслав со своими грозными союзниками стоял над Вислой, а король не имел на собственной земле пристанища, верные ему рыцари обсуждали его будущее, устраивали его брак, искали для него союзников и отстраивали Краков, Познань и Гнезно. Топор хотел как можно скорее подыскать ему подругу жизни, чтобы быть уверенным, что он не покинет страну, но эта подруга должна была иметь хорошее приданое, чтобы пополнить опустошённую казну Польши, красоту и грацию, чтобы дать Казимиру семейное счастье и сильного союзника в представителе своего рода.

– Пусть бы только не была немкой, – говорили одни, – и не какая-нибудь внучка или родственница императора, чтобы мы опять не попали в кабалу к немцам. Мы ещё помним время Оды…

– Но пусть не будет и чешкой, – прибавил Лясота, которого изранили чехи, – эти братья сидят у нас костью в горле. Пользуясь нашим несчастьем, ограбили нас, как разбойники без всякого милосердия. Гнезна, Познань и Гдечи мы им никогда не забудем.

– Пусть бы взял польскую красавицу, на что ему королевна? – сказал другой. – Кого он посадит рядом с собой, та и будет королевой, хоть бы родилась крестьянкой.

– Этого ещё недостаточно, – заметил Топор, – нам нужно получить приданое и союзника при помощи этого брака. Все добро у нас растащили! При Болеславе серебра было сколько угодно, а теперь и железа не жватает.

– Ну, тогда уж лучше всего искать ему жену на Руси, – вымолвил Трёпка. – Там богатства большие, и, если мы протянем руку киевским князиям, они не оттолкнут нас. Оттуда бы нам и невесту брать!

– А почему бы нет! – подхватили другие. – Если правда, что они обещали нам помощь против Маслава, то легко будет сговориться с ними и насчёт жены. После великого князя Владимира остались дочери и большие богатства и слава к него большая. Довольно уж было у нас немцев, и чехами мы по горло сыты. С Руси Болеслав привозил много всякого добра, и красных девок там немало найдётся. Одну могут нам дать.

Так окрепла первая мысль о сватовстве, когда Казимир ещё и не думал ни о жене, ни о семье, потому что между ним и Маславом судьба ещё не сделала выбора. Весть о сватовстве на Руси дошла и до женской половины, и когда узнала об этом Марта Спыткова, то очень обрадовалась и возгордилась, потому что рассчитывала быть первой при дворе королевы-русинки. Спытек, когда ему об этом сказали, решительно потряс головой.

– Вы лучше меня спросите, что такое русинка, – говорил он, – на цепи её надо держать, а ко рту замок привесить.

Все посмеивались над ним, но воркотня старика не умоляла славы русинок; и только Марта, которой передали его слова, залилась горючими слезами.

Все эти разговоры и совещания оставались тайной для короля: сам он занимался только военными делами. Ждали Собка, который должен был или подтвердить известия, принесённые Носалей, или обрадовать более утешительными сведениями.

Старый слуга вернулся через несколько дней. Дело было под вечер, и король вместе с графом Герьертом, предводителем императорского отряда, Топором и Трёпкой совещался о том, когда и каким образом идти на Маслава. Старый Грегор возвестил о приходе Белины и Собка, так как король желал от него лично услышать принесённые им вести.

Король помещался в главной горнице внизу, несколько приукрашенной в честь его. Сюда снесли все лучшее, что у кого нашлось, но убранство всё же не отличалось роскошью. Только на полу набросали звериных шкур вместо ковров, да стены закрыли материями, поверх которых блестело развешенное оружие, а на столе стояло небольшое количество серебра. Но кроме серебра, на этом же столе лежало то, что в то время редко встречалось даже и в королевских замках; перед креслом короля лежали на столе две книги, обделанные в дерево и медь. Одна из книг была открыта, и пергаментные страницы были заложены золотым крестом. Казимир сидел в кресле, окружённый стоявшими вокруг него магнатами, по большей части старыми с седыми волосами и бородами, которые составляли оригинальный контракт с его юношескими чёрными локонами. Топорчик стоял за креслом короля, Грегор, со сложенными на груди руками, присматривал одновременно за огнём в очаге и за входной дверью. Он как будто самою судьбою был назначен играть роль придверника, мало нашлось бы людей, которую решились бы вступить с ним в борьбу. Его мускулистые руки и ноги и жилистая шея свидетельствовали не только о почтенном возрасте, но также о большой силе, окрепшей с возрастом и в непрестанных трудах, а спокойное морщинистое лицо выражало непоколебимую веру в эту силу.

Когда Собек в одежде нищего показался у входа в сопровождении Белины, все молча расступились. Старый слуга упал в ноги королю, чтобы почтить его высокий сан. Прежде чем он начал говорить, Топор тихо спросить у Белины:

– Что нового?

Старый хозяин с хмурым видом покачал головой. Все притихли, и Собек, поглаживая себя, по своему обычаю, по голове, начал, не спеша, отрывочными фразами рассказывать о виденном. И он подтверждал, что силы у Маслава были огромные, и, задавшись целью отомстить за первое поражение, он ещё набирал их везде, где только мог. Собек видел войска, стоявшие под Плоцком и собиравшиеся окружить со всех сторон Казимировых рыцарей, чтобы никто из них не ушёл живым. Каждый день прибывали новые подкрепления, и было их столько, что Собек, не умея сосчитать, повторял только, что они двигались всюду, как муравьи, и лагерь их над Вислой был, по его словам, в пять или шесть раз больше королевского войска.

Окружающие Казимира, опасаясь впечатления, которое мог на него произвести рассказ Собека, старались уличить старика в преувеличении, но старый слуга упрямо стоял на своём и повторял только одно: что с Маславом всякая борьба была немыслима.

Король молчал, и никто не мог бы догадаться по его спокойному лицу, как он отнёсся к рассказу Собека. Он слушал, не сморгнув глазами, не шевелясь на своём сидении и держа руку на книге…

Когда же слуга, рассказав всё, что узнал, удалился. Казимир обратился к окружавшим его с такими словами:

– Неужели мы будем бояться количества вражеских войск, как будто бы мы не верим в правоту нашего дела? Мы боремся за крест и веру…

Топор и другие склонили головы, и только один сказал со вздохом:

– Надо бы нам поторопиться, пока чернь не двинулась на нас.

– И мы так бы и сделали, – сказал король, – если бы не ждали возвращения послов, отправленных за помощью. Со дня на день мы их ждём. А как только они вернутся с благоприятным ответом, мы не будем медлить. Пусть меч решит наш спор во имя Божье!

Никто не возражал на это; мужество и спокойствие короля передались всем остальным; надежда оживила сердца воинов. Те, что сражались в долине, припомнили, какая масса людей была и тогда у Маслава, и что же? Все они рассмеялись при первом же столкновении.

Королевские слова явились как бы пророчеством добрых вестей; наутро прискакал высланный вперёд гонец и возвестил королю, что за ним едут послы, отправленные в Киев, а с ними и бояре с приветом от князя и обещанием скорой помощи. Известие это было встречено в лагере с большой радостью, которой из упрямства не разделял только Спытек. Верный слуга его Собек в таком виде изобразил ему могущество Маслава, что он считал всякую борьбу с ним гибельной для короля и рыцарства.

На третий день после этого прибыли послы вместе с княжескими боярами, старостой Торчином, Парамоном и Добрыней. Окружённые небольшой, но богато одетой и хорошо вооружённой свитой, они счастливо пробрались к королю, минуя отряды Маслава, разъезжавшие по всей стране.

В городище уже заранее приготовились к встрече бояр: особенно Грегор употреблял все усилия, чтобы как-нибудь скрыть бедность своего короля, которая могла повредить ему в глазах будущих союзников.

Благодаря его стараниям, королевскую горницу убрали, как только могли, нарядные, чтобы она не слишком проигрывала по сравнению с киевской "гридницей", собрали даже столовое серебро, чтобы послы не могли упрекнуть короля, как некогда упрекала Владимира дружина, что он заставляет их есть деревянными ложками. В этот день и король принарядился, надел на шею богатую цепь, а к поясу прикрепил самый красивый свой меч.

Около полудня перед воротами замка появился небольшой конный отряд, сопровождавший киевских послов. Впереди всех ехал староста Торчин, мужчина средних лет с весёлым лицом и живыми карими глазами.

На послах были длинные, богатые кафтаны, высокие шапки и оружие в позолоченных ножнах; у поясов висели сумки с деньгами, а платки у них были шёлковые.

Парамон и Добрыня держались с достоинством, но и добродушно в то же время; видно было, что они люди добрые, но очень "себе на уме". Низко кланяясь королю, они передали ему привет от князя Ярослава и обещали от его имени помощь, а Торчин принялся расхваливать своих воинов, выставляя их героями и богатырями, которые готовы были завоевать весь мир.

Король в кратких словах поблагодарил послов и приказал своим доверенным заняться их угощением.

Для них уже был приготовлен стол, богато убранный и заставленный всевозможными явствами, хоть ради этой пышности весь лагерь был поставлен на ноги. Так как в палатках неудобно было угощать их, то на этот день женщины уступили свои горницы, и здесь заранее был накрыт стол. Топор, Трёпка и все приближённые короля уселись за стол вместе с гостями, которые резко выделялись среди угрюмых и печальных лиц рыцарей своей весёлостью. Ещё Торчин, старший, немного сдерживался, и Парамон не отличался болтливостью, но зато Добрыня говорил и смеялся за всех. Хозяева усердно угощали и упрашивали гостей, подкладывая им в тарелки и подливая в кубки, и мало-помалу и староста Торчин, и Парамон разговорились без стеснения. Началась такая живая беседа, какой давно уж здесь не слыхали, а в конце концов хозяева и гости так подружились, что принялись обниматься и целоваться.

– Вы как будто робеете, – говорил Добрыня – а, по-моему, надо весело идти на врага, тогда сам подбодряешься, а его пугаешь. Было плохо, а теперь будет хорошо, – весело продолжал он. – Пусть только подойдут наши молодцы, вот вы увидите! Они и гору с места сдвинут, а соснами, как палками размахивают; ни один из тех людей не уйдёт живым, и следа после них не останется!

– Вот вы нам теперь поможете, – сказал Трёпка, – а если, не дай Бог, придёт беда и для вас, мы пойдём проливать свою кровь за вашего князя. Опять наполнились кубки, пили за здоровье друг друга, обнимались и целовались, как вдруг из соседней горницы появилась разряженная Спыткова, которая не могла выдержать, чтобы не поздороваться с своими земляками.

При одном появлении красивой женщины лица послов просияли, но, когда она заговорила с ними по-русски, они просто вскрикнули от радости. Спыткова стала расспрашивать их о своих, но киевляне, по-видимому, не имели сведений о полочанах, по крайней мере никто из них не знал её родных, хоть все с одинаковым восхищением любовались прекрасными глазами русинки и охотно поделились бы с ней хорошими вестями.

А Спыткова щебетала без умолку.

– Сам Господь Бог привёл вас к нам! – говорила она, кланяясь низко, как приличествовало женщин перед такими важными гостями. – Говорят, что ваш князь посылает помощь нашему князю. Да наградит его за это Господь! И ещё одно должен был бы сделать ваш князь для нашего короля, чтобы между ними было братство навеки…

И Спыткова таинственно умолкла, загадочно улыбаясь послам.

– Ну, что же, красавица-боярыня? – спросил Добрыня. – Либо совсем не начинать, либо уж надо докончить.

– Что? Что? – медленно выговорила Марта, окидывая взглядом послов. – Неужели же вы, такие мудрые люди, дружина государева, не догадываетесь, что нужно молодому королю, чтобы он был счастлив?

Добрыня, прикрываясь ладонью и втянув голову в плечи, принялся смеяться.

– Ах, хитрая красавица! – воскликнул он. – Захотелось тебе быть государевой свахой!

Все засмеялись, и даже самый серьёзный из послов, Тивун Парамон, покраснел и хихикнул про себя.

– А почему бы и нет? – отозвалась Спыткова.

– И вы удачно попали, – весело заговорил Добрыня, – нигде нет таких красивых девушек, как у нас в Киеве, а что там болтают злые люди, что все они ведьмы, так это сущее враньё! Ой, ой, что за девки! Можно бы их продавать на вес золота, и то было бы недорого, а другу можно и даром отдать – мы не таковские.

– Да и у вашего князя, наверное, есть дочки? – спросила Спыткова.

– Покойного князя Владимира дочка – как раз вашему королю пара, – говорил Добрыня. – Пусть будет в добрый час сказано! Польские шляхтичи переглянулись между собой.

– А как звать вашу княжну? – спросил Трёпка.

– И имя хорошее, а уж девушка – красавица собой, – говорил Добрыня, – зовут её Доброгневой; потому что она даже в гневе бывает добра. Личико у неё белее снега, а щёчки румянее малинового сока. А как распустит золотые свои косы, так они у неё по земле волочатся, а как взглянет голубыми глазами, – у людей на сердце становится веселее; улыбнётся, – словно солнышко на небо взойдёт. Когда красавица выходит из терема, птицы слетаются к ней с неба, а голуби садятся к ней на плечи, – когда запоёт песенку, львы ложатся у её ног, а если вышьет золотом или шёлком полотенце, – только и место ему на алтарь.

– Отдайте же её нам в королевы, – вскричала Спыткова…

Со смехом чокнулись кубками, а старики только головами покачивали… и долго ещё, до поздней ночи, тянулась дружеская беседа.

Несколько дней спустя граф Герберт и начальники королевских отрядов, выйдя под вечер от короля, молча шли к своим палаткам… Там уже собиралось все рыцарство; как молния, разнеслась по всей долине весть о том, что на другой день войска должны были выступить в поход к Висле, не дожидаясь Маслава, чтобы напасть на него врасплох. Такова была воля короля. В назначенный день ожидались войска из Киева, которые должны были переправиться с той стороны в ладьях.

Едва только было принято это решение, как все городище задвигалось и заволновалось. Ожидание было утомительно для всех, и все желали борьбы. Не радовались только те, кто был лишён возможности принять в ней участие.

В городище надо было оставить хоть немного войска, чтобы оно не оказалось совершенно беззащитным. Некоторые тяжело раненые тоже принуждены были остаться. Белина должен был охранять своё добро, а Спытек ни на что уже не годился.

У Вшебора только что поджила рана на шее, но горячая кровь не давала ему покоя. Его тянуло в поход и в то же время хотелось остаться, потому что Томко оставался в городище, чтобы помогать отцу. Он мог воспользоваться этим временем и предупредить его сватовством. Долива не знал, что делать, и, встав с лавки, долго ходил по горнице с опущенной головой, пока ему не пришло в голову посоветоваться с матерью девушки. Он тотчас же пошёл на верхнюю половину и попросил одну из служанок вызвать к нему Спыткову.

Марта явилась слегка испуганная. Наверху было уже темно, но по голосу она узнала Вшебора.

– Что с вами случилось? – вскричала она. – И что вы тут делаете? В эту пору вызывать меня на беседу, а если кто подсмотрит, что подумают люди?

Вшебор склонился к её коленям и поцеловал у неё руку.

– Дорогая пани, – попросил он, – посоветуйте мне, как мать, как королева… Завтра мы идём на войну… Должен ли я идти и оставить тут Томка, чтобы он высватал Касю? Если я её потеряю, опостылеет мне свет и жизнь…

– Что же делать? Вы тоже едете? – спросила Марта.

– Я должен идти ради короля и ради самого себя; рана почти зажила, мне нельзя остаться.

Марта призадумалась немного и вдруг ударила в ладоши.

– Вы ведь в милости у короля? – сказала она. – Почему бы не попросить его быть у вас сватом? Спытек боится его, потому что у него есть что-то на совести против него. Если король его попросит, он не откажет.

Услышав это, Вшебор бросился в ноги Спытковой и, прежде чем она успела что-нибудь прибавить, бегом пустился по лестнице вниз.

Он и раньше был в приятельских отношениях со старым Грегором, который знал его, как верного слугу короля. Не теряя ни минуты времени, Вшебор побежал прямо к нему. Грегор осматривал и чистил дорожное платье короля и был очень удивлён посещением Доливы в такое позднее время…

– Мне надо видеть нашего милостивого государя, – заговорил Вшебор.

– Теперь поздняя ночь, а завтра мы едем в поход, теперь не время… – сказал старик, покачав головой.

– Я должен видеть его ещё сегодня! – отозвался Долива. – Смилуйтесь надо мной. Я не задержу его, только брошусь к его ногам и скажу два слова…

Ни слова не отвечая, Грегор сделал ему знак, чтобы подождать, а сам вошёл в горницу. Немного спустя, двери открылись, и верный привратники пригласил Вшебора войти.

Король был один; он стоял около догорающего очага и повернулся от него лицом к входящему.

Долива, который никогда не умел ни сдержаться, ни промолчать, ни выждать, тотчас же упал к его ногам и, обнаружив свою рану, вскричал:

– Милостивый государь, я сражался за тебя и буду сражаться до смерти, но будь же моим благодетелем и окажи мне милость.

Король знаком заставил его подняться с колен.

– Говори, что ты хочешь от меня! – ласково сказал он.

Вшебор встал, но долго не мог начать говорить от душившего его волнения.

– Стыдно мне в такую минуту просить о милости, – сказал он, наконец, – и особенно тебя, милостивый государь, у которого совсем другое на уме; но прости моей молодости, – и он снова склонился перед королём.

– Говори, о чём просишь? – повторил Казимир.

– Ах! – вполголоса сказал Вшебор. – Хочу просить тебя быть моим сватом.

Казимир отшатнулся с краской на лице. Видно было, что он ожидал совсем иной просьбы.

– Не время нам думать о свадьбе, – печально сказал он, – и не скоро найдётся место, где можно будет её отпраздновать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю