Текст книги "Яд и мед "

Автор книги: Юрий Буйда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

«Такую коровищу на руках таскать, – прошептала счастливая Нинон. – Господи, ты же надорвешься, Боренька…»

И Борис поцеловал ее забинтованную ножку и сказал:

«Любимая коровища не в тягость…»

Раз в год Нинон ездила на свидание с Митей. Ему дали восемь лет лагерей: выяснилось, что он все-таки стрелял во второго охранника, но, слава богу, все обошлось легким ранением.

Я часто бывал в доме на холме, занимался тем же, чем и раньше: вел переписку с университетами, библиотеками, галереями, аукционными домами, разбирал архив, следил за изданием книг Николаши Осорьина.

Незадолго до смерти Тати попросила племянника, чтобы я получал «достаточное вознаграждение» за эту работу, и Борис распорядился, чтобы на мой счет поступало не только ежемесячное жалованье, но и отчисления от продажи того, что Осорьины отдавали на аукционы. Так что нам с Варварой удавалось и оплачивать обучение Женечки в университете, и откладывать на черный день.

Летом Гуля накрывала стол на террасе, и я за чаем рассказывал Ксении о своих делах, потом мы болтали о том о сем, потом к Ксении подсаживался Илья, и они начинали шептаться, Ксения красиво краснела и закусывала губу, когда он брал ее за руку, и руки не отнимала.

Иногда к нам присоединялся Борис, который курил сигару, развалясь в плетеном кресле и потягивая виски. По лужайке носились золотые лабрадоры – Брут и Цезарь, рыжая кошка по прозвищу Евлалия Евлампиевна, существо кокетливое и капризное, устраивалась у Ксении на коленях, а ее кавалер Кудеяр растягивался на полу у ног Нинон, не сводившей взгляда с Бориса. Даша дремала в своем креслице. В зарослях воробьиного винограда жужжала мошкара, тяжелое солнце медленно садилось в густые кроны старых деревьев, издалека доносился звук колокола сельской церквушки, в вышине тихо посвистывали двенадцать флюгеров – двенадцать осорьинских всадников…

В конце августа, в день рождения Тати, в доме на холме собралась вся семья, даже Лиза и Биби по такому случаю приехали из Италии. В такие дни мы ездили на Хомяковское кладбище, чтобы возложить цветы к могилам Тати и Ольги, а потом, ближе к вечеру, встречались за ужином, который обычно затягивался допоздна.

Я был один в кабинете, перебирал рукописи Тати, которая несколько раз принималась за мемуары, но так и не довела дела до конца. Она называла это «писаниной», и этой писанины в конце концов набралось на небольшую книгу.

Из разрозненных записей о родителях, о юности, о первом замужестве, о Тверитинове и Тарханове, о встречах с известными писателями, актерами, политиками складывался своеобразный портрет эпохи, увиденной глазами умной и ироничной женщины. Писала она так же, как и говорила, – словно захлопывая дверь за каждым словом.

Тати цитировала письмо одного из своих предков, старца Оптиной пустыни, который писал сестре – княгине Исуповой-Нелединской, урожденной Осорьиной (ее сыновей в 1918 году расстреляли большевики): «Нам никогда не разорвать порочного круга себялюбия, круга старой жизни и не открыть двери в будущее, если человек не возьмет на себя все эти грехи, чтобы они не пошли дальше,умерли с ним, дабы не было уже ничего проклятого…» И чуть ниже – цитата из Гегеля: «…преступление и наказание никогда не находятся в отношении причины и следствия…»

Я думал не о преступлении и наказании – после смерти Тати эта тема стала запретной в доме на холме, я думал о том огне, который Тати оставила нам, всем и каждому. Я не мог и вообразить, что чувствовал и думал убийца, когда Тати сказала, что возьмет вину за преступление на себя. Я думал о том, что невиновные, согласившиеся с этим ее решением, принявшие его, таким образом разделили с нею вину за убийство, и с той минуты вся их жизнь, все силы сердца были направлены на то, чтобы претворить яд в мед, и я не знал и не знаю, по силам ли это человеческому сердцу.

Я чувствовал себя человеком, который живет, крепко сжимая в руке раскаленный уголь, и при этом – поверх невыносимой боли – я отчетливо понимал, что это не проклятие, а любовь…

Приближалась гроза.

С террасы доносились голоса детей, из гостиной – звуки рояля…

Я захлопнул тетрадь.

В кабинет заглянула Варвара:– Пора.

В гостиной Борис играл Шопена, Илья курил у распахнутого окна, из которого открывался вид на пойму, на желтеющие рощи и холмы, Нинон, Лиза и Ксения – она была снова беременна – устроились на диване рука в руку, Катиш с бокалом вина – в кресле, Биби сидела на корточках и гладила собаку, развалившуюся на ковре, Даша в креслице дремала с вязаньем на коленях, вдалеке сверкали молнии, но солнце еще не скрылось за тучами, ветер вскидывал полупрозрачные занавески, рыжеволосая женщина с острым носом, пронзительно-голубыми глазами и лучшей в мире задницей смотрелась в зеркало, надменный вельможа со шпагой, державший строй под Аустерлицем, взирал свысока на своих потомков, рыжая кокетка Евлалия Евлампиевна ловила лапкой клубок шерсти, Илья обернулся с улыбкой, вошла Варвара, тронула меня за локоть, и вдруг невероятный свет залил гостиную, ярко высветив все эти лица, и все замерло на мгновение – и эти люди, и огромный простор за окном, и река, и холмы, и пылающие нищенским золотом сквозные рощи, и грозовое русское небо, отливающее лиловым серебром, и эта умопомрачительная музыка, и этот бессмертный свет, этот божественный свет…

Сердце у меня защемило, на глаза навернулись слезы.– Пора, – сказала Варвара, беря меня под руку. – Соль на столе.

Осорьинские хроники

Киевский август

Кольцо

Спасаясь от безжалостных убийц, посланных по его следу дядей, великим князем Киевским, князь Борис Осорьин, прозванный Черным, а также Бездомным, прибежал к Лисичьему перевозу и попросил лодочника переправить его на другой берег.

– А если те, кто гонятся за тобою, узнают, что я тебе помог? – сказал перевозчик. – Страшно, князь, их мести.

– Я тебе хорошо заплачу, – сказал Черный Борис, у которого не осталось уже ни дружинников, ни надежды, но страх. – Вот задаток.

Он снял с пальца золотое кольцо с печатью и положил на лопасть весла. Лодочник взял кольцо, оттолкнулся и уплыл в туман, обманув князя.

Борис приник ухом к земле и услышал топот коней. Это мчались варяги на Изяславовой службе, ведомые Харислейфом, посланным убить Бориса. Тогда вручил князь душу свою Богу, побрел по берегу реки и выбрел на пещерку, где жил старый волхв.

– Скажи, волхв, что ждет меня? – спросил князь.

– Смерть ты примешь не от руки человеческой, но от Бога, которому молишься, – ответил волхв. – Уходи, князь, не то много зла испытаем оба.

Черный Борис убил его, переоделся в волхвовы одежды, а свои сжег.

Прискакали варяги, но князя не узнали.

У лодочника, который переправлял их на другой берег, Харислейф увидел золотое кольцо с печатью и спросил, откуда оно у него.

– С мертвого снял, – сказал лодочник. – Труп плыл по реке, уже рыбы его ели.

Харислейф взял кольцо и привез его в Киев, Изяславу. Великий князь плакал и велел служить молебен о душе племянника Бориса. Харислейфу же приказал искать тело Бориса в этом мире.

Змей

Борис прибежал к брату Андрею Осорьину и стал у него жить.

В то время княгине Улите, плакавшей о единственном сыне своем, погибшем по вине отца в походе на Чернигов, стал являться прекрасный Змей, принудивший ее к сожительству. Каждую ночь прилетал Змей к окну княгининого терема и ввергал ее в безумие, вникая в лоно ее. Об этом Улита рассказала мужу и Черному Борису.

– Не знаю, что делать, – сказал князь Андрей. – Не знаю, как осилить Змея, ибо я слаб.

– Выведай у Змея его слабость, – сказал Борис. – От чего ему умереть?

Той же ночью, лаская Змея, спросила Улита, от чего ему умереть. И тот ответил, что от заговоренного меча, спрятанного в столпе церкви Святого Ильи, но не сказал, в каком столпе.

Притаившийся за пологом Борис все видел и слышал.

Пошел он в церковь Святого Ильи и молился, спрашивая Господа о мече. На третью ночь непрестанных молитв явился ему отрок, подвел к столпу и сказал: «Здесь меч». Меч блистал так ярко, что пришлось обернуть его холстом и еще плащом.

С мечом, обернутым холстом и еще плащом, Борис встал за пологом, глядя, как Улита снимает одежды и умащивает тело к встрече с Гадом.

Змей почуял недоброе и, когда прилетел, дохнул огнем. Через вспыхнувший полог вышел Борис навстречу Гаду с мечом, и начали они биться. Громко молился Борис Господу и убил Змея.

– Помнишь ли, о чем молился? – спросила Улита, когда предстал ей Борис, залитый Змеевой кровью.

– Шумна была битва, и не слышал, – ответил Борис.

– О лоне моем молил ты Господа, – сказала Улита. – Сладкой кровью омыт ты, Борис, и красив, как факел, краше всех.

И возлегли они, и вник Борис в лоно ее.

– Почему ты бездомный? – спросила затем Улита. – Разве не твои осорьинские города и села от дедов и прадедов?

– Ото всего отрекся, чтобы получить все, – ответил Борис. – Не могу довольствоваться малым, но лишь Киевом. Лучше же мертвым быть, чем малым.

– Ты сильный воин в поле и на лоне моем, – сказала Улита. – Помогу тебе.

Пес

Посланные великим князем Харислейф и варяги пришли к Андрею, узнав, что у него скрывается Черный Борис, и потребовали его выдать.

– Он брат мне, – сказал Андрей. – Не могу поступить, как Каин с Авелем.

– Изяслав отец тебе, ты ему клялся, – сказал Харислейф. – Где Борис, там мятеж и война. Выдай его.

– Не могу, – заплакал Андрей.

– Тогда изгони.

Промолчал на это Андрей.

Когда Харислейф ушел, Борис спросил у брата, неужели он выдаст его или изгонит.

– Не выдам, – сказал Андрей.

Об остальном промолчал.

– Дружина любит тебя, а не его, – сказала Улита Борису. – Он тебя изгонит. Что будешь делать? Надо убить его.

Борис ничего не ответил Улите, затворился в доме, где жил. Он долго бродил в темноте, ни с кем не беседуя, но с собой. Наутро вышел он из дома и увидел во дворе свинью, которую резали работники, а она вырвалась и побежала. Борис поймал ее за уши, повалил и заколол. Выпил чашу свиной крови, и стало ему весело, как от вина, и сказал он: «Пусть судит Бог».

Поехали они с Андреем на охоту, и в роще у реки убийцы напали на Андрея, но лишь ранили его. Андрей ускакал в лес и спрятался. Борис послал к Улите, она же дала им любимого Андреева пса, который побежал по следу князя, а убийцы за ним. Привел их пес к лесной пещерке, где скрылся раненый Андрей, и вынес в зубах князев плащ. Копьями достали Андрея, и выволокли, как собаку, и били ножами и мечами, пока не убили.

Борис вернулся в город, и дружина встала за него.

Когда вновь пришел Харислейф за Борисом, ворота перед ним закрыли, а посла вернули на копье.

Горбунья

Великий князь Изяслав позвал князей и бояр рассудить его с племянником и помирить. Но Борис пришел к Переяславлю и перекрыл все дороги. Скоро в городе не стало ни хлеба, ни мяса, и трупы лежали в домах и по торговым местам, и даже псы их уже не ели, ни птицы.

Тогда пришел Изяслав к Переяславлю и сказал:

– Я стар и болен, войны не хочу.

Сошлись они с Борисом у брода, целовали крест о мире и много пировали.

Ночью вошли к Борису Харислейф и еще трое, схватили князя, положили поперек груди доску и сели на нее, а Харислейф ударил Бориса ножом в левый глаз.

– Я еще увижу, как собаки будут жрать твои кишки, – сказал Борис, – и услышу, как ты будешь молить псов поскорее добраться до твоего сердца.

– Может, и услышишь, – сказал Харислейф, – но не увидишь.

Ударил ножом в правый глаз, но промахнулся и порезал Борису лоб. Ударил еще и ослепил князя.

Бросили слепого в яму.

Борис стонал, но некому было услышать его, кроме Бога.

Пришла к яме горбатая девушка и расспросила князя, а расспросив, спустила ему веревку и помогла выбраться.

– Спрячь меня, – сказал Борис. – Боюсь несытой лютости моих врагов.

Горбунья спрятала его в бане, помыла и переодела князя и всячески ему служила.

– Я спасу тебя, – сказала она. – Как стемнеет, выведу тебя к твоим.

– Не говори, пока не сделано, – сказал князь.

Вечером горбунья принесла князю монашескую одежду и вывела его к дружине, уже беспокоившейся о своем князе.

– Вот он, – сказала она. – Я спасла его.

– Не говори так, – сказал Борис. – Бог меня спас.

Поскакали они верхом и мчались всю ночь до восхода солнца, тогда и остановились.

– Я спасла его, – вновь сказала горбунья. – Радуйтесь.

– Не говори так, – сказал старый князев дружинник Рябой Ангел. – То можно Богу, а ты убога. Молчи.

Но она не вняла. Тогда князь Осорьин велел взять ее, и ее взяли и сделали с нею то, что приказал Борис, а потом, связав, бросили на муравейник. Вечером на нее наткнулись и увидели сквозь отверстие в ее груди еще бьющееся сердце, черное от облепивших его муравьев.

Борис вернулся к Улите. Как только закрылись за ним ворота, бросился к нему любимый Андреев пес и от радости вспрыгнул в седло. Взял его князь двумя руками за шею и держал так, пока не перестала капать слюна с песьего языка.

Весть же о великом чуде разнеслась по городам и весям: Бог спас, извел слепца из ямы и указал ему путь домой, чтоб не осталось зло неотмщенным.

К Борису пришел Мстислав с дружиной, Руф Старый с дружиной, Ян с дружиной, Гельмольд с дружиной, Урукча с дружиной, и даже младший брат Игорь с дружиной и половцами, и берендеи, и черные клобуки тоже.

Киев

В августе Борис Осорьин с войсками пришел к Киеву и послал к боярам и людям киевским сказать, что хочет посчитаться с Изяславом, нарушившим крестное целование, а против бояр и киевлян зла не держит.

Боярин Беловолод и другие прислали к Борису Просова сына, и сговорились они.

Наутро Харислейф вывел дружину и киевлян за стены. Изяслав тоже вышел, со старой дружиной и торками.

Как только из леса показались стяги Бориса и Игоря, киевляне захватили Харислейфа и передались Борису. Изяслав повел своих в бой, но увяз в болоте и не мог двинуться. Его связали и бросили у шатров Борисовых.

Черный Борис вошел в Киев об руку с Улитой, молился в Софии и в Десятинной тоже. Люди смотрели на черный его колпак, надвинутый на глаза, и боялись. Но великий князь был милостив к киевлянам. Вечером он устроил большой пир для горожан, сам же пировал на великокняжеском дворе. И все смотрели, как псы рвут кишки из Харислейфова брюха, и слышали, как тот молит псов поскорее добраться до его сердца.

Для Изяслава выкопали в земле яму, а над нею поставили сруб, и в ту яму князя заключили.

Митрополит Кирилл Грек смиренно просил за Изяслава, а потом стал обличать великого князя, говоря: «Ты был прав, мстя клятвопреступнику, ныне же ты дважды слеп, увязнув во мраке зла». За это был изгнан и нашел приют у Изяславовых братьев – Всеволода и Изяслава-младшего.

Они собрали дружины, пошли к Днепру и разбили Мстислава и Яна, Гельмольд бежал. Тогда Черный Борис с братом Игорем и Урукчой пожег их села, а их самих разбил на Альте и гнал. Гельмольд вернулся и разбил Всеволода у Кучкова.

На исходе зимы встретились Черный Борис и Игорь с Всеволодом и Изяславом-младшим, целовали крест о мире и пировали.

Ночью Улита сказала:

– Не верю ни Всеволоду, ни Изяславу-младшему, и ты не верь. Стоит отдать им Изяслава, как они хотят, – соединятся и убьют тебя.

Борис позвал Рябого Ангела и сказал ему, что сделать, и той же ночью к Всеволоду ворвались убийцы с блещущими, как вода, мечами и убили его, а потом пошли к Изяславу-младшему.

– Зло творите, – сказал Игорь, заступив им путь. – Что скажет великий князь, брат мой?

– Уже сказал, – сказал Рябой и поднял меч.

Игорь опередил убийц и крикнул своих людей. Вместе с Изяславом-младшим они отбились от Борисовых дружинников и бежали, бросив кольчуги и щиты.

Борис взял Игоревы городки и избил его людей.

Игорь укрылся у Изяслава-младшего. Великая смута случилась в его душе. Он простился с дружиной и постригся малым постригом в Ильинском монастыре, где сидел митрополит Кирилл Грек.

Кирилл Грек

Стали к Улите по ночам являться бесы, хватать, бить и влагать свои язвящие персты во все влагалища и щекотать до дурного смеха и падучей. По утрам она вставала, искусанная их зубами, побитая, в крови, и плакала, но молитвы не помогали. Борис служил молебны по церквам и монастырям, но не было Улите утешения. Она пила воду и говорила, что это кровь, и умывалась кровью как водой.

Борис приказал тайно выкопать в холме глубокую яму и часто спускался на самое ее дно со свечой, которой видеть не мог, но которую видел страж, и подолгу там сидел молча или кричал подолгу. Иногда после этого ему удавалось заснуть.

Изяслав упросил Бориса отпустить его в монастырь, и Борис отпустил. Ноги у князя распухли от земляного сидения, и лежал он как бревно, не мог ходить. Пришлось разобрать сруб над ямой и доставать князя веревками. Принял он схиму в Федоровском монастыре.

Кирилл же митрополит не хотел и не мог возвратиться в Киев и сокрушался, что не удалось ему предотвратить братоубийство, и каялся, проклиная себя так, что заболел.

– Нет на тебе вины, владыка, – сказал Изяслав-младший. – И крови нет на тебе. Разве виноват ты в том, что тебя не послушали.

– Не так говорил, вот и не послушали, – сказал Кирилл. – Значит, слово мое без Слова. Бог отвернулся от меня, умалив, лучше б мне умереть.

Почуяв приближение смертного часа, он велел епископу и архимандриту, обвязав его ноги веревкой, выволочить в поле и бросить его мертвый труп псам на потребу. И так они были напуганы, что сделали по его слову.

И тогда потрясся народ, и бояре, и многие князья, и сказал Изяслав-младший Игорю:

– Нет ни моего, ни твоего, но наше. Мы сами должны сделать то, что должны.

– Быть по сему, – сказал Игорь. – Бог выше крови.

Пришел к ним Руф Старый с дружиной, Гельмольд с дружиной и торками, Мстислав же не пришел, и стали они готовиться к большому походу.

Изяслав

Узнав о приближении дружин Изяслава-младшего и Игоря, киевляне сошлись на вече у Софии, и стали одни кричать: «Выдадим Изяслава», а другие: «Смерть Изяславу, от него наши беды».

– Что нам Изяслав? – сказал князь Осорьин. – Он монах.

– Изяслав умер для мира, – сказал Василий Киянин, архиепископ Киевский. – Не творите зла, братья.

Но те, кто требовал Изяславовой смерти, побежали к Федоровскому монастырю, волнуясь и крича.

– Поезжай и реши, – сказал великий князь Рябому Ангелу. – Это дело Божье.

Ангел с дружинниками верхами поскакали к монастырю, но в пути задержались из-за берендеев, бившихся у винных бочек.

Киевляне ворвались в церковь, где молился Изяслав.

– Господи, – сказал он, увидев людей с ножами и мечами, – воззри на смирение мое, на злую печаль и скорбь, постигшую меня. Помоги мне, чтобы, уповая на Тебя, я все стерпел.

Его ударили и выволокли из храма.

– Не убивайте, – сказал Изяслав, – все забыто, Бог сподобил меня принять схиму.

Подоспевшие дружинники окружили князя, а Рябой Ангел прикрыл его от толпы своим плащом и отвел во двор Просов.

– Не оставляй меня здесь, – сказал Изяслав. – Они придут и убьют меня.

– Бог тебе страж, князь, – сказал Рябой Ангел.

Когда он ушел, убийцы ворвались в Просов двор и убили Изяслава, а голову его воздели на копье, забив отрезанный член с яйцами ему в рот.

Борису принесли золотое кольцо с печатью, снятое с Изяславовой руки, и великий князь узнал кольцо и заплакал.

Борис

Три дня и три ночи безостановочно били тараны в киевские ворота. Над городом висели черные тучи, сулившие грозу, но Бог пока безмолвствовал.

Великий князь собрал дружинников и велел выступать, а сам пошел к Улите.

Она сидела у окна.

– Я слеп, но вижу, – сказал он. – А что видишь ты? Что там?

– Август, – сказала Улита. – Опять август.

– Волхв сказал мне, что смерть приму я от Бога, а не от руки человеческой, – сказал Борис. – Уходи, тебя выведут, ты еще родишь мне сына.

– Ты слеп, – сказала Улита. – Бог покинул нас.

Борис выхватил меч, но не смог сделать ни шагу: сапоги его прилипли к полу.

– Это Бог, – сказала Улита.

Борис вынул ноги из сапог и приблизился к ней.

– Загляни в мой рот, сука, – сказал он. – Видишь?

– Боже, – сказала Улита, заглянув, и заплакала.

Оставив ее на полу, босой Борис вышел на крыльцо. Он услышал, как с грохотом рухнули ворота и ревущий враг ворвался в город. Борис поднял меч над головой и страшно закричал, и в этот миг молния ударила в подъятый меч, облекла князя с головы до пят, и рухнул он, черный и горящий, и испустил дух, крича.

Аминь.

Борис и Глеб

Ранней осенью 1583 года покрытые пылью всадники вымахнули из редкого перелеска, с ходу одолели мелкую ленивую речушку и вскачь поднялись на отлогий холм, с вершины которого открывался вид на стобашенный замок и притулившийся к нему городишко – россыпь изъеденных сыростью изб, тускло-золотые луковицы православных церквей и колко поблескивающие в свете заката кресты костелов.

– Дождемся утра? – спросил князь Борис.

– Ударим тотчас! – возразил Глеб.

И оба скинули длинные дорожные плащи, оставшись в островерхих шлемах и кольчугах, обтянутых холстом.

Князь Борис махнул рукой в железной перчатке, и сотня помчалась вниз – к беспечно раскинувшемуся городку, к храмам и замку, у ворот которого подремывали пьяненькие сторожа.

Чтобы сбить противника с толку, отряд братьев Осорьиных совершил дальний рейд в глубину Литвы, а уж оттуда двинулся к владениям князя Курбского, который, конечно же, никак не ожидал нападения с запада.

Обернутые ветошью конские копыта глухо стучали по сухой земле. Кони и всадники были серы от дорожной пыли. Горожане разбегались кто куда, с изумлением и страхом провожая бешено скакавший отряд взглядами из-за заборов: кто были эти безмолвные серые всадники? что им нужно в мирном городке? кто послал их? – как вдруг на перекрестке под ноги Борисова коня бросился юродивый с погремушкой, в грязном мешке, служившем ему одеждой, – бросился, что-то крича, с раскинутыми крестом руками, – и вот тогда-то и блеснула сталь: князь Борис ловким ударом снес юродивому голову, а мчавшийся следом Глеб тяжелой татарской саблей рассек его наполы.

– Русь! – дико закричал Борис. – Москва!

– Русь! – хрипло подхватили страшнолицые всадники, выхватывая сабли.

– Русь! Москва! – в ужасе завопили горожане, кидаясь кто в храмы, кто в поле за околицу, кто в подвалы и на чердаки.

В клубах серой пыли сотня с протяжными воплями, свистом и ревом, горяча храпящих коней, смела запоздало всполошившихся сторожей и ворвалась в замок.

– Занять восточные ворота!

Русские рассыпались по мощеному двору, разя направо и налево все живое, ворвались в кордегардию, двое рухнули наземь, сраженные мушкетными пулями, но стрелков тотчас достали копьями, – загромыхали по лестницам и узким коридорам…

– Где Курбский?

– В часовне!

– Схизматики, князь! – закричал человек в сутане, тряся бритой головой с полуоторванным ухом и белыми, как у слепого, глазами.

Но было поздно. Серые люди, не слезая с коней, уже вплывали один за другим в часовню, с копьями внаклон, с окровавленными татарскими саблями, разверстые черные рты изрыгали хулу и грозу. Борис и Глеб спрыгнули с коней и стремительно бросились к супостату, замершему у багряно-золотого алтаря, Глеб взмахнул саблей, еще и еще, а затем отсек голову – с уже закатившимися глазами и залитой черной кровью седой бородой. Князь Борис схватил за руку девушку, еще почти девочку, прижавшуюся к стене под иконой, поставил ее рывком на колени, но она вдруг подняла лицо и умоляюще посмотрела на него бездонными жидовскими глазами, и этот взгляд поймал и Глеб, прятавший голову князя Курбского в кожаный мешок, который один из всадников приторочил к его седлу…

Воины действовали быстро, решительно и умело. Пока они добивали княжескую челядь и обкладывали замковые покои соломой и хворостом, Глеб быстрым шагом обошел помещения. В кабинете Курбского внимание его привлекло медное колесо величиною с ангельский нимб – оно безостановочно вращалось, колебля током воздуха зажженные свечи, чей свет тонул в янтаре и пурпуре заката.

– Рейтары, – доложил сивоусый сотник, не повышая голоса. – По наши души.

Схватив со стола медное колесо и опрокинув подсвечник на стол, крытый рытым бархатом и усыпанный бумагами, Глеб бросился вон из покоев Курбского, уже подожженных дружинниками.

– Она-то нам зачем? – хмуро спросил он, взлетая в седло и стараясь не встречаться взглядом с братом, за спиною которого сидела с закрытыми глазами девушка.

– Не нам, – сказал Борис. – Мне.

– С Богом! – сказал Глеб, пуская коня в галоп.

Они помчались на восток – впереди ощерившийся тяжелыми копьями дозор, за ним братья Осорьины, чуть отстав – арьергард, сыпавший из мешков железные колючки для копыт рейтарских коней.

На второй день у Дубовицкого брода погоня настигла поредевший русский отряд, на скорую руку избавлявшийся от раненых и ослабевших: нельзя не выполнить повеление великого государя Иоанна Грозного, ждавшего головы князя Курбского, – поэтому вперед, вперед, чего бы это ни стоило, вперед, меняя коней и бросая раненых, – Бог простит, царь отмолит.

Вечером они затаились в лесу, положив коней и распластавшись в зарослях папоротника, в буреломе, в густом подросте. Девушка лежала между Борисом и Глебом, источая прекрасный аромат страха, волнующий запах юной плоти, и Борис набросил на нее пропахший конским потом дорожный плащ, чтобы рейтары не учуяли этот аромат, этот запах – всепроникающий женский дух, от которого перехватывало дыхание и в сердце делалось пусто, как на небесах. Нужно было не только остаться незамеченными, но и дождаться возвращения рейтар, и это-то и было самое страшное. Рейтаровы ищейки из местных жителей вскоре обнаружили, что на дороге за бродом следов гораздо меньше, чем было прежде, и поняли, что впереди – только дозор, пущенный для отвода глаз, – что ж, глаза отвели, но нюх не ошибается, ищейки почуяли русскую кровь, она была где-то рядом, поблизости, и рейтары вернулись скорее, чем ожидалось.

Смеркалось, когда поляки осторожно вошли в лес, держа оружие наизготовку, впереди пешие с факелами и пистолетами, за ними сотни две конных с пиками и саблями, следом еще и мушкетеры.

В лесу быстро темнело.

Русские лежали не шелохнувшись, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, напряженные, оглохшие от шума собственной крови, готовые в любой миг вскочить и вступить в рукопашную – среди деревьев и папоротников, в густеющей тьме.

Первая цепь поляков прошла далеко от затаившихся русских. Вторая – в нескольких шагах от сивоусого сотника, вжавшегося бритым лицом в прелую листву.

Девушка, впавшая от страха в забвенье, глухо застонала спросонья, шевельнулась, Борис сжал ее руку своею, в железной перчатке, – она вздрогнула, всхлипнула. Лежавший рядом Глеб приподнял голову, и Борис почувствовал обжигающий взгляд брата на своем лице – и еще сильнее сжал женскую руку. Она дрожала. Она могла не выдержать этого испытания, нелегкого и для воинов. Борис перекатился на другой бок и навалился на нее всей своею железной тяжестью, скинул перчатку, сунул руку под одежду, нащупал ее лицо, сжал дрожащую мякоть горла, – она вдруг потянулась губами к его ладони, коснулась, вжалась, губы ее были теплы и мягки, и наконец затихла, кротко и неслышно дыша в пахнущую кровью и потом мужскую ладонь.

Рейтары медленным шагом ехали над ними, рядом, их кони фыркали, но крепчайший женский дух забивал запах воинов, и кони не чуяли врагов, они ступали между телами, и всадники в наступившей темноте не могли разглядеть русских, и вот они стали удаляться, уходить, скрылись наконец, исчезли, зло гомоня и громко чертыхаясь.

Сивоусый сотник сел, держа перед собою на весу раздавленную польским копытом левую кисть, и со счастливой улыбкой громко прошептал:– Ну и вонища! Кто обосрался, ребята?

Через полчаса они уже снова мчались на восток, безжалостно погоняя коней, – впереди Глеб с кожаным мешком у седла, в котором болтались медное колесо и голова князя Курбского с задубевшей от крови бородой, следом, на полконя сзади, князь Борис с девушкой за спиной, окутанный ее головокружительным запахом, за ними – полсотни пропыленных и усталых всадников, державшихся тем, что сильнее «не могу» или «не хочу», – суровым «нельзя».

Только за Можайском они поменяли запаленных лошадей и передохнули сами.

Передышка была краткой: царь ждал.Они знали это, они чувствовали это ожидание, ощущали кожей, нервами, – они шли на царево ожидание, как псы на горячую кровь, и даже не задержались на Поклонной горе, когда их взорам разом открылась огромная панорама тысячекупольной столицы православного мира с волновавшимися над крестами тучами воронья, – пришпорив коней и сомкнув ряды, они помчались к Москве, к ее смрадным улочкам и бескрайним площадям, к ее надменным соборам с крестами, попирающими полумесяцы, с ее муравьящимися рынками, колдунами, ворожеями, волхвами и ведьмами, которыми по приказу государя был населен Кремль, дабы волшебники были всегда под рукой: царь доверял только звездам.