355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Айзеншпис » От фарцовщика до продюсера. Деловые люди в СССР » Текст книги (страница 13)
От фарцовщика до продюсера. Деловые люди в СССР
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:08

Текст книги "От фарцовщика до продюсера. Деловые люди в СССР"


Автор книги: Юрий Айзеншпис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Живут в поселении от зарплаты к зарплате. День ее выдачи – пьяный день. Все разбредаются в поисках самогонки и водки и «злачных» мест, где можно в тепле выжрать пузырь – другой и завалиться дрыхнуть. Я никогда не понимал подобного свинства. Одно дело немного выпить в удовольствие, закусить, погутарить… Не скажу, что знаю особый толк в алкоголе, но в зоне водка мне перепадала, может, и чаще, чем многим другим, и немного расслабиться я не гнушался. Но не до полной же «отключки» бухать! Хотя здесь, в суровых северных краях, ежемесячная «отключка» являлась неотъемлемым образом жизни большинства. Хотя во многом, что и говорить, она провоцировалась безрадостностью и сложностью существования. Да и специфика северного изрядно разряженного воздуха такова – сидишь и выпиваешь, вроде все нормально, голова ясная, вышел на улицу – и повело. И многие падали в сугробы и даже замерзали насмерть. Со мной сидел один музыкант, очень хороший гитарист Гриша. Он убил барабанщика своего же ансамбля в пьяной ссоре из-за какой-то юбки. И однажды после получки и попойки в жуткий мороз он упал в снег и уснул мертвецким сном. Спасти жизнь бедолаге удалось, но все пальцы рук пришлось ампутировать.

Эту слабость поселенцев по полной программе использовал надзорсостав. В «пьяный день» он работал в усиленном режиме, разыскивал пьяниц, погружая их штабелями на самосвалы и прямиком отвозя в штрафной изолятор. В этом поселении не как в Березовке, где 1–2 контролера, а добрый десяток. Точнее, злой. Усиленная вахта в дни зарплат проходила и на станции, и за станцией, на вольной стороне, где можно было появляться лишь с разрешением и маршрутным листом. И когда в штрафном изоляторе набиралось 15–20 человек, начиналось их тотальное избиение. По одному выводили в комнату, напяливали шапку-ушанку и начинали… политико-воспитательную работу. Человек приобретал синяки, зато терял деньги, которые у него, как правило, отбирали. И это развлечение продолжалось всю ночь.

А бывает иначе: пьяные надзиратели от дикой скуки просто шатаются по поселку с одной мыслью – кого бы зацепить, кого бы больно побить? Не понравилась морда зэка – а такую «красоту» действительно на глянцевой обложке журнала не увидишь – получай в рыло! Или если сигарет с собой не носишь. Или если носишь, но плохие, подмокшие… Или… В общем, повод придраться всегда найдется. Это называлось «попасть под молотки». А после избиения могут еще на вахту затащить и там добавить тумаков. Однажды и в мою избушку ворвались якобы с проверкой, а у самих кулаки чешутся. Пять бугаев начали бегать по комнатенке, опрокидывать стулья и табуретки, требовать, чтобы показал, где водка и наркота спрятана. Мол, верные сведения, что я притон-рассадник здесь развел. Немного страшно, конечно, но я молчать и забиваться в угол не стал, а гневно возмутился:

– Что вы делаете? Хватит беспредельничать, не имеете никакого права.

В ответ один хулиганский жлоб меня больно ударил локтем в живот, но я не успокоился и продолжил негодовать. Более того, пустил в ход одну известную всем фамилию:

– Я буду… жаловаться.

Лишь после этой угрозы старший надзорсостава наконец прикрикнул на свою распоясавшуюся братию:

– Ша! Стоп! Тишина! Не бузить! Кстати, нет ли чего выпить, Айзеншпис? Вишь, до чего жажда ребят доводит.

– Есть выпить, есть, – пробурчал я, изображая жуткую обиду: – Так спросите по-хорошему, чего буянить-то???

– Хорошо, в следующий раз спросим.

Получив вожделенную бутылку, проверяющие потопали восвояси на горе другим сидельцам. А вообще яблоко от яблони недалеко падает: местный офицерский состав «выступал» столь же зло и непредсказуемо. Тот же начальник режима вполне мог пьяным заявиться в балок (он же гвоздодерка), где во время перекура отдыхал какой-нибудь поселенец, и начать лупить его безо всякой причины, для «острастки». И обзывая так, как не всякий стерпит. И иногда поселенец поддавался на провокацию, хватал топор и дико, истошно орал:

– Уйди, гад! Я тебя сейчас, суку, зарублю на хрен!

Провокация удавалась, угроза убийства уже очень серьезный проступок. Начальник уходил, а через несколько минут в балке появлялась надзор-служба, все отбирает, все отбивают… Вот и дружок мой Караханян как-то попал под кулаки беспредела полковника Крупко, начальника отделения. Его нрав был, пожалуй, самым крутым в поселении. В нетрезвом виде его тянуло на подвиги, он садился в оперативную машину и ехал по различным объектам не столько проверять, сколько опять-таки придираться к поселенцам. Все это оканчивалось мордобитием, штрафным изолятором на 10 суток, а то и запиранием в зону за всякие выдуманные повинности. Всегда существовали свидетели его хулиганских выходок, писалась масса жалоб, но, когда приезжали проверки, все от страха замолкали. Поэтому злыдню ставили на вид и уезжали восвояси. И он начинал злобствовать еще сильнее.

Но когда массивные кулаки Крупко больно коснулись интеллигентного Караханяна, тот свою жалобу отправил весьма высоко, и я оказал ему помощь, сочиняя текст письма. Мы писали о творящемся беспределе, о бессмысленно жестких нравах местного руководства, упоминали множество других жалоб, которые уже были якобы рассмотрены, а затем почему-то оставлены без внимания. Поскольку обычно рука руку моет, это письмо шло прямиком зав. отделом Административных органов при ЦК КПСС Савенкову. А еще в Генеральную прокуратору и в МВД.

Наш «крик души» имел резонанс, и вскоре началось масштабное и детальное расследование. К нам нагрянула весьма серьезная комиссия с представителями прокуратуры, МВД, Административного отдела. Уж больно грамотно и складно мы написали письмо, уж больно много возмутительных фактов там приводилось. Боясь последующей расправы, запирания в зону и иных репрессивных мер, Генрих в письме назвал себя «осужденный поселенец X». И логично объяснял причину такой анонимности: «Я готов открыть свое имя, но только если в плане расследования начнут приниматься серьезные меры. А все не ограничится обычной профанацией, как уже неоднократно происходило. Мне пока еще жизнь дорога!».

На этот раз копали действительно глубоко, не покупаясь на предложения «выпить водочки и в баньку сходить попариться». Крупко понимал, что дело принимает нешуточный оборот и сильно нервничал, даже заикаться начал. Вместе с представительной делегацией в нашем поселении теперь часто бывал и Василега, явно выдерживая нейтральную позицию.

И вот как-то он вызвал меня и показал письмо, которое и вызвало столько шума:

– Это грамотный человек писал, не простой бродяга… Вот ты послушай, как гладко стелет, мерзавец.

Он поделился некоторыми яркими выдержками моего сочинения, при этом внимательно следя за моей реакцией. Я же как можно равнодушнее пожал плечами:

– Да, гладко написано. Ну, может, какой умный вольнонаемный постарался. А вы на меня подумали? Нет, я, конечно, этого Крупко недолюбливаю, но особо вреда от него не испытал. Может, благодаря нашему знакомству. Еще раз спасибо вам!

– Не ты, Шпис, не ты. Почти верю… На самом деле, я ведь многое знаю про Крупко и им творимые безобразия… Но у него «волосатая рука» в лице первого секретаря Воркутинского обкома партии, а это уже уровень, понимаешь? И хоть я его непосредственный начальник, да не могу освободить от должности. Вот такие пироги…

И вдруг Василегу осенила какая-то хитрая мысль. Наверное, мозг сработал по той же схеме, как в недавней истории, когда пришла Лариса хлопотать о моем трудоустройстве:

– Ага… Я сейчас приду. Подожди-ка меня. Надо кое-что проверить.

И он прямиком отправился в спецотдел, где хранились бумаги, написанные разными заключенными. Он сравнил почерк, вычислил Караханяна и захотел, чтобы я позвал его. Генрих пришел. Заметно нервничал, выглядел испуганным и угрюмым и явно ожидал подвоха.

– Я тебя пригласил по одному очень важному вопросу. Тут вот пришла жалоба, подписанная «X», а написал ее ты. Но ты расслабься, я никому ничего не скажу. Во многом ты прав, что уж тут!

Генрих с укором посмотрел на меня.

– Нет, Юра не виноват. Вот твое заявление на новую шапку, а вот «телега», я просто почерк сравнил. Но ты обязательно все расскажи комиссии. Справедливость восторжествует, мы все честно расследуем. Обещаю лично.

А его обещание многого стоило! Когда начались допросы поселенцев, сначала никто ничего не говорил. Но Караханян, понимая, что ему уже отступать некуда, проводил разъяснительную работу в массах. Прежде всего объяснял, что своим молчанием они обрекают себя на будущие беды. И вот уже поселенцы начали признавать описанные в письме факты, приводить новые, не менее вопиющие. Возбудили уголовное дело, Крупко отстранили. Мы победили! А тем временем наступила весна, снег растаял, и в свет выпустили новый позитивный закон. Или про амнистию, или какой-то иной законодательный акт, но многих заключенных стали условно-досрочно освобождать. И я решил воспользоваться этой радужной перспективой, благо приблизилось уже 3/4 полного срока. Прошло и 6 месяцев моей жизни на поселении, необходимых, чтобы начать ходатайствовать. Хорошую характеристику подписал начальник отряда Шулыгин, начальник колонии тоже не пожалел доброго слова. Наблюдательная комиссия от поселкового совета единогласно голосовала за мое освобождение – целый вечер пил с ее председателем и приглашал в гости в столицу:

– Давай, погуляем…

– Нет, не тянет что-то. А вот дочку хотел бы отсюда вытянуть, пусть уезжает из этой глухомани… Поможешь ей?

Пьяный председатель тыкал мне в лицо фотографию какой-то толстухи, которую называл «ласточкой», и скоро уже не вязал лыка.

Характеристика, копия приговора, решения наблюдательной комиссии – все это ушло в Печору в народный суд. Василега позвонил председателю суда и попросил рассмотреть мое дело поскорее. А этот звонок много чего значил. Прокурор тоже обещал не опаздывать на заседание, которое назначили на следующий день. Со мной приехал начальник отряда, который выступил, зачитал решение наблюдательной комиссии. Суд удалился на весьма формальное заседание, и вскоре я уже был свободен. Сбегал за шоколадками для секретарши, чтобы быстрее напечатали определение суда. Вот оно, готово! Но требовалась еще справка из спецчасти. А уже пять вечера, все закрыто, и майские праздники на носу. С каким же нетерпением я ждал 3-го мая! Вроде всего два дня, хорошая погода, но как мучительно медленно двигались стрелки часов. Вдобавок снесло мост, и я с провожающими двигался вброд в резиновых сапогах по шею. Но чего ради свободы не сделаешь! Основные вещи, телевизор, приемник я оставил Генриху, остальное имущество несли на вытянутых руках. Иногда и меня самого слегка приподнимали за подмышки, как самого маленького по росту. Мы изрядно вымокли и вымерзли и сразу же пошли отогреваться в баню по ту сторону Сыни, потом в спецчасть за справкой. А поскольку поезд Воркута – Москва останавливался только в Печоре, то с последней местной электричкой я уехал туда. Часов в восемь поехал к Ларисе, на прощальный ужин. Она хотела, чтобы после ресторана я поехал к ней, но я отказался: поезд уходит в пять утра. Мы простились, у нее в глазах стояли слезы. Мы пообещали списаться, я даже приглашал ее в Москву, но жизнь распорядилась иначе. И больше мы уже никогда не встречались.

На вокзале я купил место в комнате отдыха, но мне не спалось. Меня мучили радужные перспективы, я вскакивал и смотрел на часы, боялся проспать поезд. Соседи шикали. Не спалось мне и в поезде, на верхней боковой полке. Я лежал и смотрел, как в ночи проносились редкие огоньки затерянных станций и покосившихся избушек, где кого-то, как и меня, мучила бессонница.

Словно случайно залетевшие светлячки, огоньки таяли, и оставался лишь стук колес, с каждым оборотом приближавших меня к Москве. Я возвращался и наслаждался каждой минутой своего возвращения. Это сладостное ожидание жалко было отдавать сну, я сполз со своего лежбища и вышел в тамбур. Там нещадно смолил лысоватый мужичок с синими наколками на высохшей руке. Из «наших»… Нет, скорее из «чужих»:

– Что, братишка, тоже только откинулся? Куда путь держишь? Или не до разговоров?

Я молча кивнул. Мне не хотелось бесед с этим «братишкой», не хотелось расспросов «где сидел и за что мотал», тюремного сленга и тяжелых воспоминаний. Несмотря на долгий срок, я так и не стал принадлежать этому зарешетчатому миру, он оставался для меня чуждым и неприглядным. В принципе, достаточно интересная экскурсия, которая просто излишне затянулась. Ну да чего уж теперь жалеть, дело прошлое… Я возвращался.

Так закончилась моя Печорская эпопея. Кстати, несколько лет назад мне домой позвонил один молодой человек и представился сыном Олега Павловича. Говорил, что его отец тепло отзывался о нашем знакомстве, следил за моей судьбой и считал меня одним из самых интересных заключенных, прошедших через его систему. Молодой человек звонил не просто передать комплименты, он якобы мечтал попасть на сцену и просил моей помощи. Я был совсем не против, назначил встречу, но никто на нее не пришел.

Второй срок

Такая недолгая свобода

Днем 5 мая 1977 года я приехал на Ярославский вокзал. Меня не встречали, да я и не особо хотел этого. Все-таки не покоритель Полюса вернулся. К тому же сложно было дозвониться из Печоры, требовалось заказывать разговор, потом долго ждать соединения. Пусть будет сюрпризом! Короче, сел я в такси – эту привычку я так и не забыл – и поехал по новому адресу. Родители жили на Дмитровском шоссе, и все как раз находились дома. Конечно, слезы радости и счастья – сын вернулся! Мои же чувства были смешанные, конечно, свобода – это здорово. Но родители заметно постарели, и виновато в этом не только время. Квартира, где они теперь проживали, показалась темной и тесной. В сером невзрачном доме, далеко не в самом козырном районе Москвы. И виноват в этом только я. И еще – что делать дальше, как жить.

По первому сроку я не терял прописки и не отправлялся за 101-й километр, но какие-то проблемы с легализацией были. А может, я не терял прописку в связи с условно досрочным освобождением. Да, скорее всего не терял, иначе бы документы до Москвы не выписали. Требовалось найти какую-то официальную работу, дабы за тунеядство не привлекли. А еще меня беспокоили деньги… Вечная проблема для большинства стала вдруг актуальной и для меня. Да, я кое-что привез из зоны, но прежними темпами расходов этого надолго хватить не могло. А сбавлять темпы не хотелось, как раз наоборот – оттянуться бы на всю катушку за нары, баланду, парашу и прочие «удовольствия» тюремной жизни. Но для начала стоило одеться. И тут я не стал изменять привычкам и покупать совдеповское барахло, а приобрел чеки и оделся в «Березке». Вообще, я обратил внимание, что «Березки» в столице за семь лет моего отсутствия выросли как грибы. Уже не один магазин в Лужнецком проезде, а больше десятка – и на Астраханском, и на Шаболовке, и на Академической. И очереди – великий символ советской эпохи – проникли даже туда. Самих чеков, бон, сертификатов появилось великое множество – и желтые, и синие, и с полосой, и без полосы. Да и отоваривались в магазинах уже преимущественно те, кто лично эти чеки не заработал. Что уже особо никого не волновало, чеки ведь могли и подарить. Тут уже требовалось сильно глаза намозолить, чтобы тобой заинтересовались органы.

Приодевшись, я отправился по друзьям и родственникам. Кого-то нашел, кого-то нет. Форсировать восстановление прошлых связей не хотелось, мои бывшие приятели повзрослели, некоторые уже добились в жизни определенных успехов, начали делать карьеру. Возможно, не все горели желанием вспоминать прошлое и общаться со мной, как-никак бывший заключенный. Поэтому и я никому навязываться не хотел. Впрочем, узнав о моем возвращении, мне звонили многие из тех, о ком я основательно позабыл за годы отсидки. Меня не то что не стали сторониться, наоборот, звали в разные компании, и вскоре я уже устал рассказывать о моих злоключениях. Одним из первых, с кем я встретился на воле, был Леша Савельев. Тоже повзрослевший, тоже отсидевший, мы с ним проговорили много часов кряду. А вот с Лукьянченко встречаться особо не хотелось. Где-то внутри сверлило подозрение: уж коли отделался условным срок, так наверняка чем-то заслужил такую поблажку. Да и само мое дело с чего-то ведь начиналось, кто-то же сдал меня! Хотя и на воле, и на зоне особого желания анализировать прошлое не возникало. Не испытывал я и злости на возможных виновников моего заточения. Ведь аресты, допросы – это очень серьезное испытание на силу воли и крепость характера, и далеко не все его выдерживают. В общем, «кто виноват?» меня не интересовало. Скорее всего, сам и виноват. А вот второй излюбленный вопрос русской интеллигенции – «что делать?» – стоял передо мной весьма остро.

Повторюсь, что я очень изголодался по светской и красивой жизни, а для нее требовались деньги. А заработать деньги в СССР, не входя в конфликт с УК, я не умел, если это вообще являлось возможным. Наказание должно воздействовать для страха, а у меня он отсутствовал. Кстати, как и у 40–50 процентов других заключенных, которые повторно совершают преступления и повторно садятся на нары. Конечно, это малоприятно, когда живешь в скотских условиях, когда подвергаешься моральному унижению, не можешь свободно передвигаться и видеть родных. Но способность человека к адаптации просто поражает воображение! Моя тюремная жизнь отнюдь не изобиловала романтическими воспоминаниями и меня совсем не приворожила, как подчас привораживает других. Но, не испытав моральных и физических унижений, я не испытывал и особого ужаса.

Преступление и наказание

Жить в обществе и быть от него свободным нельзя – полностью согласен с этим положением марскистско-ленинской, да и вообще любой разумной философии. И элементарной логики. И если в стране существуют законы, или не нарушай их, или эмигрируй. Или же нарушай и будь готов к наказанию. Но, поскольку безнаказанно красть и убивать мало где позволительно, отъезд из нашей страны требовался меньшинству, прежде всего любителям свободы слова, вероисповедания и… честного частного предпринимательства. Их зона точно не могла исправить: это в крови.

Но не могла она исправить и остальных, ибо наказание не готовит почву для исправления и раскаяния, а просто демонстрирует неоспоримость силы. Остается страх. И вот парадокс. У многих ни разу не сидевших за решеткой боязнь неволи куда больше, чем у прошедших этот этап. И поэтому многие из освобождающихся отнюдь не становятся на правильный путь – лишь начинают действовать изощреннее. А некоторые, типа меня, даже этого не начинали.

Получается, что русский человек скорее следует не закону, а внутренней этике. У фраеров и государства воровать можно – у друга нельзя, это можно, а это нельзя. Я считал, что заниматься бизнесом можно, и не понимал, почему нельзя. Потому что посадят? Для меня это не казалось весомым аргументом. Кстати, когда я жил в тюрьме, местные негласные законы оказались куда и понятнее тех, что на воле. Например, нельзя красть у соседа из тумбочки. Все ясно, комментариев не надо. А вот «подрывать социалистический строй незаконной коммерческой деятельностью» – это как расшифровывать?

Мой бизнес был связан с валютой и золотом – самая страшная, расстрельная статья. Но ощущение собственной правоты мешало мне правильно оценить ситуацию. Не было ни страха, ни даже чувства опасности. Я считал, что поступаю естественно и нормально. А многое вокруг, наоборот, казалось неестественным и непонятным. Почему инициатива одного человека душится государственными структурами, будь то торговля, производство, культура? Почему, что петь, диктует государство? Я над этим задумывался, но не мог найти объяснения, мешало мировоззрение, впитанное в семье, в школе, в институте. Где-то в глубине души я знал, что прав. Вдобавок государственные законы не соответствовали природе человека, даже первобытный питекантроп хотел носить шкуру лучшую, чем у соплеменника. Вот и я хотел. И хотел ее носить не где-нибудь за океаном, а на своей родной земле. Там, где я родился, там, где могилы моих родственников и друзей. Но это – поэзия. А проза жизни стоила мне 17 лет и 8 месяцев.

Помнится, в моей персональной избушке на Печоре мы с Генрихом часто собирались за чашечкой чая или рюмочкой водки и мечтали о светлом будущем. Вот освободимся, вот заживем счастливо. И, конечно, не будем заниматься прежними делишками. Но в наших мечтах напрочь отсутствовала логика: хорошая сладкая жизнь требовала денег, а при аресте мы потеряли все. Нас обобрали как липку, не осталось никаких тайников, никаких скрытых накоплений. Но когда умозрительно рассуждаешь, такие детали не особо важны. А сейчас уже требовались конкретные решения. Идти на 120 или даже 200 рублей в месяц? Нет, это не для меня. Тогда что?

Где-то через пару недель после появления в Москве я заглянул в ресторан при гостинице «Россия» – сейчас это клуб «Манхеттен-экспресс». За время моего отсутствия он превратился в место встреч представителей золотой молодежи и просто хорошо обеспеченных людей. То есть прежде всего фарцовщиков и валютчиков всех мастей, их денежный достаток начинался где-то от тысячи рублей в месяц. В переводе на доллары, смешно сказать, около двухсот, но тогда доллар весил куда больше, чем сегодня. Джинсы стоили зеленую десятку, а вполне приличная шуба – полтинник. Я встретил немало старых знакомых, ощутил некогда привычную атмосферу, по которой изрядно соскучился. Судьбы у всех сложились по-разному, кто-то под жернова закона попал почти так же серьезно, как я. Кто-то отсидел незначительный срок: судья миловал. А кого-то миловал Бог, и он вообще миновал решетку. И если в 1970 году по «моей» статье прошло человек 50, не более, то новое поколение стало куда активнее нарушать закон. Ну и попадаться куда в больших количествах. В общем, общество загнивало на радость уже загнившему Западу.

Разложению во многом способствовали многочисленные иностранцы, которыми Москва просто кишела. Компания «Интурист» работала на полную катушку, пополняя казну твердо конвертируемой валютой и одновременно подтачивая устои общества. Люди стали лучше одеваться, почти исчезли абсурдные музыкальные строгости, коротковолновые приемники вовсю ловили вражеские «голоса». И что, разве я мог устоять?

За дальним столиком, уставленным закусками и бутылками, в полумраке и гордом одиночестве сидел человек, которого я плохо помнил, он же приветливо махал мне рукой и подзывал к себе. Да, конечно же, это Олег Голенищев, мой давний знакомый, просто сильно изменившийся. Модные затемненные очки в золотой оправе, перстень с бриллиантом на пальце, лакированные ботинки. Да, у него все хорошо, и его я действительно рад был видеть! В свое время мы общались, может, и не особо тесно, но воспоминания присутствовали самые хорошие.

После обильного ужина мы пошли по центру столицы прогуляться. Навстречу нам попались итальянцы, которые приняли Олега за своего – такой же южный типаж – и его спросили, как пройти куда-то. Олег немного знал итальянский, равно как и английский, французский, турецкий, и потому бойко ответил. Завязалась беседа. Точнее, говорил мой приятель, а я лишь убедительно кивал головой. Слово за слово, шустрые итальянцы выразили готовность продать нам шмотки и валюту. И, конечно же, мы не погнушались предложением, приехали в гостиницу «Дружба» на Ленинском проспекте, прошли в их номер.

Шмотки как на подбор – модные, качественные, недорогие – я просто обалдел. Мы купили все оптом, частью для себя, частью на перепродажу. Ну и валютой неслабо затарились. Увидев в нас конкретных деловых людей, итальянцы в свою очередь порекомендовали нас своим знакомым, и закрутилось-понеслось…

Да, вот именно, не прошло и трех недель, а я снова нарушил УК. Правда, с золотом на этот раз не связывался, зато валюта просто валом шла, как рыба на нересте. Причем не всегда настоящая.

Одной из самых рискованных и прибыльных в моей коммерческой деятельности была операция по купле-продаже 50 000 фальшивых долларов! Она вообще стоит особняком. А начиналось все так. У Центрального телеграфа на Горького подошли двое незнакомых мужчин и предложили большую партию фальшивок по 80 копеек. С одной стороны, предложение подкупало открытостью и перспективностью, с другой стороны… Не подсадные ли? Однако я не сомневался, что хорошо разбираюсь в людях, и подвоха не почувствовал. Попросив день на раздумье и анализ рынка, мы перенесли встречу и сделку на завтра. Никаких сотовых телефонов тогда и в фантазиях не существовало, домашние номера никому не давались, поэтому, если не придешь на стрелку, потеряешь важный «конец». Впрочем, большинство «потерявшихся» в итоге отыскивались через третьи или пятые руки, через рестораны, где были завсегдатаями, или точки работы. Одного моего должника искали по злачным местам несколько месяцев, но все-таки нашли. И по-хорошему попросили вернуть долг. Если ограбил, это другое дело, тут каждый зарабатывает по-своему, а если деньги взаймы взял – это долг чести… Но я отвлекся, к чему это??? А, так вот, этих «фальшивомонетчиков» мы раньше не видели, поэтому вопрос, идти на стрелку или нет, являлся принципиальным. И мы рискнули и не прогадали. Назавтра мы купили на пробу первую фальшивую тысячу. Качество неплохое, хотя, если сильно наслюнявить, краска слегка сползала. Но тогда никаких детекторов никто и в глаза не видел, сделки осуществлялись в полутемных переулках, да и доверия было больше. Первая тысяча ушла влет. Потом мы встречались еще несколько раз, покупая партиями и по пять, и по десять тысяч. В итоге всю сумму мы слили через афганцев, которые ведрами возили к нам штамповки часов «Сейко» и «Ориент». Тусовались афганцы обычно в ресторане «Узбекистан» и на бульваре перед ним, но я, естественно, как сильно засвеченный, самостоятельно продавать левые доллары не стал. Сделал это Миша, царство ему небесное, в те годы бедный студент и одновременно любитель широко гульнуть: с шампанским, икрой и девочками. Мы разработали целый ряд сценариев на случай провала, что и как надо сказать и сделать. Я произвел подробный инструктаж, как осматриваться на местности, как внешность менять – что-то от шпионских страстей. Даже книгу читали про конспирацию разведчиков. Слава богу, обошлось. День за днем мы подъезжали к ресторану на такси, и я незаметно показывал Мише, к кому именно надо подойти, что он неукоснительно делал. Товар предлагался по 4,20 за доллар, предел падения – до 3,80, меньше могло вызвать подозрения. За неделю все и разлетелось. Через неделю после последней покупки мы должны были встретиться на предмет еще большей партии, тысяч в сто. Но продавцы не пришли… Может, оно и к лучшему.

В те же жаркие деньки в каком-то ресторане я познакомился с бригадирами бельгийцев, которые строили Совинцентр. Славные, понимающие ребята, хотя и достаточно ушлые. Но раз в неделю они получали хорошую зарплату в валюте и с готовностью меняли на деревянные до 10 000 долларов единовременно по вполне адекватному курсу. Меня этот масштаб устраивал, и взаимовыгодное сотрудничество началось.

Легко зарабатываемые деньги так же легко и прогуливались. Как говорят англичане, «easy come, easy go». На уикенды и праздники мотался с друзьями и подругами в Сочи и в Питер, жили в лучших, подчас Интуристовских гостиницах, питались отнюдь не в диетических столовых. На несколько дней арендовали небольшой кораблик с десятком кают на Речном вокзале и катались по реке. Прогулка сопровождалась обильными обедами и ужинами, танцами, любовными утехами. Друзья юности, студенты, недавние знакомые – мне доставляло удовольствие платить за всех, шокировать своей состоятельностью и благородством. Это и есть красивая жизнь, ее наркотик. За который надо платить. Вообще, это интересная мысль – оценить стоимость денег, во что тебе обходится их получение. И стоят ли эти купюры того?

Жарким днем 2-го августа 1977 года около 11 утра мы с компаньоном уже неплохо поработали, успев затариться четырьмя тысячами баксов. Отвезти бы их домой, да не успевали: в час дня предстояла важная встреча с иностранцами на Ленинских горах. Требовалось обсудить ближайшие взаимовыгодные коммерческие перспективы. Это, конечно, опрометчиво и безграмотно ехать с такой суммой валюты, никакой техники безопасности. Могли ведь просто задержать для проверки документов. Я еще помнил историю Покрещука, который попался именно на безобидной проверке. Но, как говорится, урок не впрок.

На смотровой площадке толкалась куча иностранцев, московских зевак, приезжих со всей страны. Перед ними как на ладони лежала столица, золотом светили купола Кремля. Но красоты Москвы не сильно интересовали сотрудников КГБ и Петровки, членов молодежных оперотрядов, которые тоже находились здесь во множестве. Не особо их интересовала нелегальная торговля матрешками и военными фуражками – зло мелкое и по сути неискоренимое. Наверное, столь же неискоренимым являлись валютные спекуляции в отсутствие легального валютного рынка. Но это зло куда большее!

Наших контрагентов мы с трудом нашли в шумной толпе, долго общались в сторонке, из-под полы передавали пачки денег. Потом жали руки и обещали скорой встречи и новых сделок. Потом зашли в маленькое кафе, выпить холодненькой минералки. Олег взял еще какой-то бутерброд, и, пока он неторопливо дожевывал, я отправился ловить такси. И в этот момент ко мне подошли.

Их подошло человек пять, нежно взявших меня за локти и попросивших предъявить документы. Документов со мной не было, и мне предложили пройти в отделение милиции, что в главном корпусе Университета. Я мгновенно согласился и пошел, что слегка расслабило моих сопровождающих. Ноги передвигались медленно, а мозги вращались с бешеной скоростью: в кармане валюта, первый арест, долгий срок, второй срок… Легкая атлетика…

И я решил бежать. Я взял молниеносный старт, воспользовался замешательством сопровождающих и оторвался. И я бы убежал, не стали бы мне в спину стрелять, да вот невезение. И еще какое. Только вчера я купил классные кроссовки и весь день ходил в них, а сегодня переобулся в модные туфли на высоком каблуке. Мало того что совсем еще не разношенные, да на размер меньше. Другого просто не было, а именно эта модель уж очень мне приглянулась. Думал, разносятся. В общем, в таких тисках далеко не удерешь.

Я пытался их скинуть на ходу и бежать босиком, один туфель слетел, а второй, гад, ну словно прилип. А еще я скидывал валюту – прямо как в кино – в лужи, под ноги, в кусты. Банкноты разлетались веером, их подбирали и снова бежали за мной. И тут я подвернул ногу, ту самую, в предательском ботинке. Все. Конец.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю