Текст книги "С Небом Наперегонки (СИ)"

Автор книги: Юрий Пересичанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

и полнолунье, как прорубь во льду мирозданья:

я в полынью полнолунья нырну – подо льдом

кто ж? – или вынырну к звездному свету преданья?..

НИГДЕ

Я не ропщу, пускай проходят годы,

Что мне в заоблачном мельканье лет? -

В тиши моих укромных бдений нет

Ни вспышек праздника, ни слез невзгоды.

На сердце с сентябрем в глухом селенье

Под сенью осени покойно мне -

Толь океанов, толь небес на дне

Уютно мне во глубине забвенья.

К полуночи в зените провиденья

Созвездия медведицы ковчег -

Судьбы знамение легко прочесть,

Отдавшись воле звездного теченья.

Да что уж там гадать, все та же карта -

Колоду лет лишь мять да тасовать -

Все то же одиночество опять,

Все та же осень с марта и до марта.

Заря рисует утром на востоке

Огромнейший в полнеба поцелуй -

Он к вечеру запечатлен на лбу

Скончавшегося дня, ведя к истоку

Рассветов и закатов, снов и яви -

Так юность восходила и моя

К чрезмерности любви, из уст в уста

Влагающей змеиный вкус отравы.

ПРЕОДОЛЕНИЕ ХОЛОДА

В упор к октябрю подступившее воспоминанье:

Стенаний напрасен сплошной унисон пред стеной

Надменных, гордящихся хладом немого молчанья,

Осенних времен, называемых втайне судьбой.

И каждый, душой не иссякший доселе, потомок,

Наследство любви промотавшего в прах, сентября

Подумает, хватит ли снов, как заплечных котомок,

Для всех, примеряющих путь декабря на себя.

И каждый, к кому постучит разгулявшийся ветер,

Услышит плеск Леты, подумает: "Это за мной"...

Ведь холод – он тот же любви и прошедшего лета,

Но только лишь в зеркале невозвратимости, зной.

И я, как вот эти, под небом бегущие, тени

Ищу исчезающий путь облаков на земле.

И солнечных высей, в стремлении к Богу, ступени

В осенней прозрачности далей откроются мне.

СТИХ

Так ёмко отпет окоём горизонта,

Смыкаются веки пока,

Услад соловьиных сонатой так звонко

На сердце ложится строка.

Подлунно и облачно айсбергом яви

Растаяла тайная тень

Анапеста, или хорея, иль ямба...

О, стих мой, – полуночный день!

НТР и ДБЗ*

«Земля из космоса – голубая...»

( Из Юрия Гагарина)

От черноты подножности насущной

вдруг упряжь притяженья оторвав,

голубизной мечты нам даровал

твой взгляд безбрежность вод и суши.

Смотри же, судоргами гематомы

обрюзгла синева твоей мечты:

он точен, как всегда, удар под дых -

сплетенье солнечных надежд в истоме;

параличом твоей мечты отточен,

над нами занесенный вновь, удар -

пригубленный едва, высот нектар

течет на дно времен отвратом желчи.

Как потаенный блеск булата,

в уюте электрических огней

расплатой потревоженных страстей

глубинно зреет мирный атом.

Ночь. Тихо. Звезды блещут. Спите...

– Опять бомбят?

– Опять?

– Опять бомбят...

О, чаша Гефсиманская, тебя

Он разве бросил не до дна испитой?

Я знаю, справедлив возмездья жребий:

за око – око, зуб – за зуб...Смешон

беззубый мой, затравленный стишок

в пустыннооких воздаянья требах.

О скорбности языческого «завтра»

растерзанное тело вновь вопит

ненужной заповедью "не убий"

в угаре гладиаторском азарта.

газетно-интернет-телеэкранно -

"убий-прелюбодействуй-укради" -

бульварный катехизис мечут СМИ:

лелеем ленью урожай бурьяна...

* Д БЗ – Десять Божьих Заповедей.

УГАСАНИЕ БАБЬЕГО ЛЕТА

Погибели певчей хмельным увяданьем

увито предсмертья чело,

пучине хладеющей тайною данью

разлито безбрежье щедрот.

Баскаком наскакивал северный ветер,

терзая кленовую длань, -

ясырем, в шелка да парчу разодетым,

простерлась покорная даль.

Взывает последними бликами к мести

угасший пожар мятежа:

услада запретная лобного места -

всеведенье в жертвы глазах.

СОН? ПРОБУЖДЕНИЕ?

С утра в понедельник? – О да! – Понедельник и утро...

Зачем же так дождь углубляет прозрачность окна:

ненастья как даль ни распахивай – скорбно и смутно

в клубящейся хмари все та же несбыточность сна

саднит между ребер огромною раной утраты...

Зачем я проснулся? А может быть он и не мой,

в преддверьи бессмертья наивный соблазн умиранья

в круженье над бездной ночной, именуемой сном?

А утро? Рассвета чахоточный бредит румянец

на бледном отшибе сознанья – догадка? вина? -

а может совсем и не мой он, болезненный глянец

на сумраке вещей невнятности бывшего сна?

Всем тем, кто однажды уснувши, и тела обузой

навек пренебрегши, уже не проснулся, мой сон

досматривать, все черно-белые звездные глуби

расцвечивать вечной истомой Библейских высот.

С утра в понедельник... И кофе остыл уж. И, кутаясь зябко

в отребья тумана, приник к милосердью окна

стучащийся в прошлое дождь, словно нищий изгнанник.

Ведь был кто-то рядом со мной в упоении сна?..

С утра в понедельник...

ГЛАЗА

В этот город вхожу, как в большой супермаркет -

Здесь на каждом челе отпечаток цены,

И спасает лишь то, что бывают помарки -

Промелькнут вдруг глаза неземной глубины.

В глубине этих глаз нет торговых окопов?

В калькуляций, обманов, доходов и цен

Удушающем сонме, как в калейдоскопе

Нескончаемых войн, штык-подвоха взамен

Братолюбья и мира оливковой ветвью

Мановение, проблеск заоблачных глаз?

Но зачем же уликою вечного света

Подковёрной усобицы тайный соблазн

Выявлять на потеху витринных оскалов?

И зачем на поток зубоскальной толпы

Выставлять, как на праздник утех театральных,

Обнаженную драму святой простоты?

Ночь как ночь. Непроглядная темень, молчанье.

Только изредка плотную пелену туч

Разорвет полнолуние – мудрость печали,

Словно Око – всеведущий истины луч.

А Вселенная что – Колизей? Ну а я – на арене?

В гладиаторском раже трибуны вопят:

Что? Распни? Обречен? – И уж мне на замену

Тот, чьих глаз неповинных молитвы горят.

НА ЗАМЕТКУ ПОЭТУ

НЕСКОЛЬКО ВОПРОСОВ БЕЗ ОТВЕТА

Лишь ветру в оправданье песнь моя -

зачем бросал на ветер душу?

Не струшу – лбом о стену теребя,

а в спину сплетнею – наверно, струшу?

На полуслове правды замерев,

кто в наши дни не оживал на слове

наивной, как кровавый раж зверей,

наживы лжи? Лишь ветер в поле волен

ловить следы хвалы залетных слов,

молвы взлелеяв перекати-поле,

искать под туч изменчивостью кров

непостоянству звона колоколен...

Назойлив необузданный глагол:

глаголу ль ментор вольный поля ветер,

апостол постоянства ли монгол,

кому безбрежье даже степи – цепи?

Парением признаний соловья,

май оперев на парий оперенье,

вознес, как в прерий пустоту, к устам

души и тела вечное деленье -

любовь? Иль просто пренья, -просто спор,

на чет и нечет разделенных магий?

На чет и нечет разделенный вздор:

отторгнет сердце – примет ли бумага?..

СРЕДИ ЗИМЫ

Осела белым шорохом зима,

Врасплох накрытый снегом лес опешил,

Разлапистые ветви разметав,

И заревом холодным вечер занавешен.

В какую даль мне руки простереть?

Какого ждать от ночи мне ответа?

Один как перст средь этих белых мет:

О, жизнь моя, прости меня за это.

Любить? – Опять в остывшем пепле ласк

Искать уставшим потускневшим взором

Огонь давно, давно уснувших глаз...

Любовь была сокровищем и вором.

Один как перст? – А впрочем суеты

Базарных толп в кружении наживы

Дороже пребыванье мне "на ты"

С кружением снегов – молитв оживших.

ДАЖДЬБОГ

Подобно,

копытами вспугнутого табуна

Обрушенной в дрожь,

растревоженной степи,

Где каждой травинки корнями

цепляется трепет

за круп,

Сорвавшейся вслед бурелому

галопом равнины;

Подобно последнему всплеску

панической этой струны,

Оборванной дальним раскатом

предгрозья,

Его приближенье,

шагов нарастающий гул...

Как будто в пространства груди,

захлебнувшейся собственным

воплем,

Огромней, огромнее

с каждым раскатом грозы

Становится сердце тревоги,

и в ритме его колебаний

Покорней, покорней под ветра кнутами

поклоны деревьев.

И нивы ложатся

безвольней, безвольнее все

под стопой, попирающей даль

горизонта...

Куда ж обратить всех побегов

беспомощный лепет

Пред явью всевластья

Его необузданных сил -

В уют разве втиснуть

Земли материнского лона,

В любовную пахоть

Ее черноземных глубин,

Взалкавших соитья,

вбирающих ужас

из тьмы нарастающего бурелома.

Покорная прелесть Земли,

Которая дикую мощь

нарастающих сил

необузданной удали

Неба Желаньем отцовства

в соитии черных

бездонных глубин

укрощает,

Клубящейся ужасом хмари бурана

Красу атлетических игр облаков придает.

Покорная прелесть Земли

И Неба бушующий норов.

Дремучими дебрями яри самца

Бушующий мрак облаков

Покорную прелесть Земли покрывает...

Покорная прелесть Земли

И Неба бушующий норов!..

О даждь дождя, о даждь, о даждь дождя!

Вот хлынул он – и нет небесным хлябям

Ни меры, ни препону, нет им дна.

Разверсты недра бурного желанья

В сплетенье пенном Неба и Земли -

Объятья, словно штормовые волны

Морей нездешних, скрыли сладость их.

Раскинутую пахоть материнства полнит

Отцовства низвергающийся пыл.

Ни зги! Хранима мглою ливня тайна:

В хмельном совокуплении стихий

Пределов преступление -зачатье...

Священнонепрогляден будет пусть, -

Стыдливо скрылось даже солнца око -

В утробе зарождающийся, путь,

Творящий непорочным семя рока.

Отхлынула волна творенья.

Покорно приняв смерть зерна

залогом полновесности колосьев,

Сомкнулась борозда зачатья.

Нет блаженней лона,

Прозрением плода

понесшего надежду на бессмертье рода.

О как медоточив он,

аромат бессмертья,

В туманных испареньях схлынувшего ливня,

В благоуханье каждого цветка,

открывшегося солнцу.

Жужжанью пчел,

урчанью самки над детенышем

и лепету младенца

Подобен рокот

умиротворения грозы.

Вся, взору вдруг открывшаяся,

беспредельность

Подобна безграничной колыбели,

И нет иного способа

связать все нити мирозданья,

Как, навзничь пав

в благоухающее забытье травы

И руки

от бесконечности до бесконечности

раскинув,

Отдаться убаюкиванью

материнскому Земли

И покровительству

отеческому Неба,

Тепло и нежно

оком солнца

Лелеющему

шалость дум твоих...

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

ИВАНА МАЗЕПЫ

1.

Окрутить ворожбу ее диких цветений -

чем же девичьих снов укротить целину:

опрометчив был пахарь, хваля борозду, -

не попортил упорством ее старый мерин?

Борозда поздней страсти хулой седину,

развернув преисподнюю старости, метит.

Чет цветения да увядания нечет

борозда к борозде делят жизнь, как чету,

разделенную, словно течением Леты,

непреклонностью лет...

Подхватил на лету

паутинку любви дряблой старости ветер.

Седина ведь – не ночь,

но уже – и не вечер...

2.

Крамолой короны ль вскруженную голову снесть

плечам, отягченным доверь империи спесью;

груди ли, объятьем всевластья обласканной, сметь

вздыматься на вздохе изгнанья, обиды и мести?

Но что ж, если только крамолой короны вознесть

возможно седин охладевшие струи до нимба

пыланья вихров смоляных – бури, шторма, что весть

о юной любви до бессонницы девы поднимет.

3.

Помедленней, помедленней, гонец,

уж слепнет царь в угоду жениху -

в отцы скорей невесте – ведь отец!..

Помедленней, помедленней, гонец.

У плахи отклик топора уж на слуху -

склонился к ней, прислушался отец -

помедленней, помедленней гонец...

Галопа топот, шепот на бегу...

4.

Измена? – Измена измены! – И вот:

сквозь смерть отца, сквозь барабана дробь

невесту к венцу, словно к плахе ведет

( не дрогнула рука – не дрогнет бровь) -

крамола короны отца словно кровь -

Отчизны иль отца маячит гроб

над алтарем...

И С Х О Д

Взлететь над осенью, и долго плыть,

Пока теченье скорби не сольется

С потоком облаков, и ветра прыть

Листве предаст обличье солнца.

В неумолимом северном залоге

Так быстротечна жизнь твоя, октябрь, -

От умирания зеленой плоти

Растет багрово-золотой наряд.

Сокровищ осени дары несметны -

Роскошно погребенье летних нег,

Звучит торжественным псалмом посмертным

Ветров скорбящих сладостный напев.

И я, как ветр, коснусь стихов устами

К почившей неги восковому лбу

И, вдохновленный вещими дарами,

Хмельную сладость скорби воспою.

ИВАН ЦАРЕВИЧ, СЕРЫЙ ВОЛК

И СПЯЩАЯ ЦАРЕВНА.

(По мотивам Васнецова)

Дремучих пущ непроторенней дрема,

зерцалом доблести не тронутой, красы.

В силки оскалов волчьих верностью ведома,

осилит слова сталь клыкастую несыть.

Хлещи жесточе, пущ дремучих дебри

полет любви развенчивает пуще пусть -

оседлан бег, и поцелуй победно

венчает откровеньем пусть невинность уст.

Кощунно ощетинивших загривок,

угроз загробных ворох смерчем гнева – сгреб,

в ушах полета свист, плечом игриво

красу укрыл, порыву ветра меч вручен.

Р А З Б Е Г

Чем искупить рассвета безвозвратность,

Его мгновенно убывающую новь,

Где каждый лист – последний взблеск – напрасность,

И впереди (не навсегда ль?) забвенья ночь?

Я жил с разбега, вечно на рассвете!

Да вечно ли? Ведь вот с разбега – да в закат!

И где же он, любви попутный ветер?

И где глаза твои, что верностью горят?

Ну что ж, пускай вся в ссадинах судьбина,

Пускай я белою вороною мечусь,

О юный свет, нетленный и любимый,

К тебе, прибежище надежд моих, вернусь.

Закат и ночь – предвестники рассвета,

Сквозь темень, словно сквозь чащобу, напролом,

Наветов по лицу пусть хлещут ветви,

Пусть хлещет кровь стиха, чтоб звезды пробрало!

ЧУДО ТЫСЯЧА

ПЕРВОЙ НОЧИ

Под паранджой пустынных миражей

в круженье толи гурий, толь барханов

виденьем волн неведомых морей

манят чудес небесных караваны.

Возносится сказитель птицей Рух,

вплетая упования Синдбада

в загадочную вязь – полет – восторг? – испуг? -

оазис сна средь зноя прозябанья.

Велик Аллах, пославший беднякам,

прозреньем опечаленного, принца, -

скорбящих утешающий, Аллах

в поденщики послал калифа сына.

Поэта низвергай и возноси,

божественное откровение касыды,

сошедшей к нам в одеждах простоты

премудростью Гаруна аль Рашида.

Спустивший до последнего гроша

наследство, лет отцовских расточитель,

смирись, в хуле повинные уста

к Аллаху обрати молитвой чистой.

Кристалл невинных глаз Али-Бабы! -

и всем невинным, чистым сердцем зримо:

злодейством скрыта благодать скалы,

бессилен пред мечтой запор Сим Сима!

ЗАУПОКОЙНАЯ

АРТЮРУ РЕМБО

1. Что виделось...

Когда, влеком теченьем торных троп Европы,

в даль вдохновенья ты хмельного уплывал,

о Франции, в груди храня ее некрополь,

оглядываясь, ты тогда уж тосковал?

Соль слез, обиды горечь, бред опал бессонных

за буйство приняв беспредельности морской,

парит Поэт, как с якоря, с печали сорван,

в Поэме океана пьяным кораблем.

Как для детей плоть яблок терпко-кислых, сладок

изгнанья дикий мед отверженцу тоски

академически содеянного лада,

хронометрами зарифмованных витийств.

Столичное ученейшее твердолобье !

О хладость аксиом, как о подножья скал,

божественных наитий штормовые волны

утопленник грамматик лишь не разбивал.

Свободный, весь в мечтах, надеждами одетый! -

кто б в этом чуде юности узнал,

как из глубин, в наживе тонущего, века

погибшего Поэта остов выплывал:

белей Офелии из чернокнижья Африк,

предсмертье торопя хладеющим челом,

чужбин, опал, болезней, голода избранник,

столиц, страниц, паркетов, сытости изгой,

безвременью заложник вечности предъявлен -

эпохе, святостью признавшей только плоть,

мощей окостеневших этих оправданье

зачем? – не поперхнется, не подавится, сожрет!..

Гурманствующей публике бывает пресен,

пикантной пряностью разврата подслащен,

бульварный корм кровосмешенья муз и прессы, -

голодной гибелью Поэта приперчен,

тогда желудка рейтинг, аппетита идол,

адюльтера интимней, фаллосом растет,

и говорят, от этого растет либидо -

не зря в приправе тлен Поэта истолчен!

А впрочем, пусть его – пускай себе растет...

2. ... и чем дышалось.

Наливом наивности, шалостью детской,

ручонки раскинув шагов с десяти -

лови амфибрахия звонкое действо!..

Откройтесь – свежайшие брызги души

не жалят, все буйства, неистовства все хороши,

пока не смешны подоплекой монетной -

о верность руки робингудовой мести,

стрелою в стрелу рифм разящая меткость ,

любви тетиву теребить лишь спеши!..

О ритма отмашка, остер наконечник,

пожертвуют фразам отточенность карандаши -

в молве так сгорают предвестий кометы,

на миг озаряя невинность глуши

рассветом

неясных

знамений

примет... -

Меж грядок спаржи,

как меж строф рядами,

Ты, мальчик непослушный,

так мечтал

Слов солнце

между нами расточать,

Из-под родного крова убегая?..

Нательным крестиком

хранима,

судьбы стезя

Змеей свернулась,

грудь изныла,

и выть нельзя...

А только петь!

А только петь?..

Когда до самых жгучих облаков унынья

хулы самум (уж жизни остов занесен), -

о нет, я не прошу прошенья, я невинен! -

и каждый возглас, каждый вздох, и каждый стон

песком злорадного ехидства занесен:

плети стихов (мы – зависти и сплетен) паутину...

Завидую, глас вопиющего в пустыне! -

слепой надрывности пророческой твоей

в ответ сочувственные блики миражей

хоть мельком

среди зноя

родниково стынут!..

На высшей ноте неприкаянности волчьей

я, вдохновенья полнолуньем вознесен,

в стяжательства разменно-мутном средоточье,

в подмигиваньях блеска золотых тельцов,

Парнасской лихорадки ритмом прокаженный,

со своевольной калатушкой диких рифм -

к цифири не сведенной речи лепрозорий -

о нет, о нет, я не прошу меня любить! -

вне прибыли, вне времени, вне территорий,

кем мнюсь тебе, в ознобе насыщенья век:

– Ату!

Ату его!

Ату! – Поэт!

– О нет!

Я не прошу

меня любить...

Совсем уж вне богемного плеча Монмартра,

взашей пинками и ляганьями канкана

в пустыню вытолкан, в объятия тамтама:

– Ату!

Ату его!

Ату! – Поэт!

– О нет!

Я не унизился

до просьбы

о пощаде...

СНЫ

Когда сегодня утром

ты проснулась,

с твоих ресниц испил я

печали-сны

непоявившихся на свет

твоих детей -

и слово "осень"

накатилось на уста,

а я сказал "люблю",

не в состоянии

произнести "прости",

и посвятил тебе

все свои будущие сны,

в которых

ты нашим утрам

даришь имена детей,

спивая детство с глаз моих...

ВОСПОМИНАНИЕ

Ночами двадцать пятый час, как дежавю -

Моя бессонница – упрямая колдунья,

И в бездну полночи бессильно я плыву,

Отрезан маятником ката-полнолуния

От соблазнительного берега стола,

Где ждёт священных чар открытая страница,

Обнажена, в своей невинности бела -

И жаждет слов, как простодушная юница...

О, воплощённый спором мрака и свечи

Слепящий всполох, лист, открывший сердце смело,

Прости – я боль твою, не в силах залечить,

Воспоминанием травлю огненноперым:

Меж Мнемозины и Гипноса равных царств -

Короткий сладкий миг коронованья тайны,

Что в жизни ведают единожды сердца,

Уста целуя откровения устами!

Фатальней, глубже покаянья дурака

О жизни зряшной, этот миг вогнался в сердце -

Ему бездонность ночи – ножны для клинка,

Чья сталь сломалась в ране, как в руке младенца.

Шаг до окна, второй... как будто два крыла,

Подбитых влёт – ещё недавно мощных, гордых

Полётом, властью... Словно махи (раз... и два...) -

Жест полнолуния в бессилии исхода.

ЧЁРНО-БЕЛОЕ ФОТО

Зима – это белый скелет

Истлевшего лета

С глазницами, полными чёрной тоски.

Зима – это грубо оборванный лепет

Рассвета о собственной розовой нежности.

Зима – белый с серыми жилками мрамор

Бескровного,

Забальзамированного морозом дня,

Когда медленно падает мне на ладонь

И тает холодной белой звездой

Снежинка,

Как на ладонь Бога

Медленно опускается и тает

Душа новопреставленного праведника,

А в амфитеатре пространства

По широким трибунам горизонта

Медленно поднимается холодное сияние

На золотой престол солнца,

Но короток день -

И вот уже узкое горло сумерек

Давится клубком заходящего солнца -

Его жгучую слёзно-красную горечь

Так болезненно сглатывает горизонт

С резким взмахом зари – прощальным...

Тогда – короткие сумерки,

Как вырванный из рук нищего

Последний кусок хлеба;

А потом – длинный, длинный, длинный

Взгляд ночи,

В нём то, что остается в глазах,

Видевших казнь невинных;

И дрожь звезд пронизывает небо,

И так до рассвета ...

0 это время

На перекрестках мрака и одиночества!

Бывает, приходят слова

И просятся в строки,

Бывает я их записываю,

Но зима – это:

– Черно-белое фото осени,

– Негатив лета,

– Рентгенография весны ...

И холодный черно-белый вой вьюги

Выдувает из душ всё тепло разноцветья

от мелодии пестрых воспоминаний о лете, любви...

Ты можешь звать зиму забвением,

Даже предательством -

Не надо преувеличивать,

Это всего лишь:

– Черно-белое фото нашей любви,

– Негатив твоей нежности,

– Рентгенография моих признаний.

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

Отговорив, как роща золотая

Березовым веселым языком,

Уходит юность, след свой заметая

Кружащих листьев золотым венком.

И ты один среди воспоминаний.

В пыланиях калиновых костров

Чахоточным ознобом стих, сгорая,

Сжигает бредь объятий и пиров.

Судьба, коль не в кабацкой буйной драке

Под сердце финский ножик саданет,

То вскрытым откровеньем вен карябит

Рыданьями отпетый анекдот.

И нам теперь жалеть, и звать, и плакать.

Как в старомодном ветхом шушуне

Старушка, Русь заполонила тракты,

Возврат твой ожидая при луне.

А смерти грех – босяцкая замашка

Простится за желание твое,

Одев пред смертью русскую рубашку,

Иконами утешить свой уход.