Текст книги "Мы больше нигде не дома"

Автор книги: Юля Беломлинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Я жестокий ксенофоб – типа, англичанин.

И не надо никогда высовываться из своей теплой уютной богемной деревушки. Где все – свои.

Одесса 2017

СУП ВДВОЕМ

Жене Мякишеву

Запойный.

Вылечился.

Очень хочет стать хорошим.

Читает журнал «Фома».

Ходит к священнику, настоящему, старому и мудрому.

Спрашивает про жизнь.

Батюшка рассказал про любовь:

– Любовь – это когда жалеешь, заботишься… Настоящий праведник это вот, представь себе: бежит человек, по шатким мосткам, путается в длинной рясе и с трудом, расплескивая, несет мисочку горячего супу, для голодного человека…

Он все понял.

Понял, что любовь – это принести суп голодному любимому человеку

Решил сварить суп для Елены.

Она работала в котельной, рядом с его домом.

Сутки через трое.

Суп сварил с трудом.

Варил целый день

Грибной. На борщ так и не поднялся.

На мисочку тоже не хватило праведности.

В смысле, побоялся расплескать.

В последний момент все же перелил в баночку.

И понес Елене в котельную.

Чтобы была любовь.

Настоящая, щасливая…

Пришел, а у нее Никифорова сидит!

Он не ожидал этого.

Ну какая любовь – если Никиорова сидит?

Зачем вообще суп – если Никифорова?

С Никифоровой – это уже не любовь, это уже какой-то групешник получается…

Расстроился.

Остановился с баночкой на верхней ступеньке…

Потом повернулся и ушел.

Елену позвал к себе доедать суп, утром.

Суп уж был холодный, вчерашний…

Питер 2012

НАДЕЖНЫЙ

Тане Везо

Не сочтите Наташу легкомысленной.

Впрочем, отчаявшейся ее тоже не назовешь.

Несколько лет назад ее можно было так назвать.

Она тогда вынырнула из-под Глушакова,

без тачки, без работы…

Но зато с кучей долгов и с двухлетним Тимошей на руках.

Сперва утонула, а потом побарахталась и выплыла.

Опять же, я ее поддерживала.

Поначалу она просто была для меня очередной девушкой Глушакова. Глушаков – такой классический питерский шнырь, с понтом, гений. Девушки, понятно, меняются.

Девушки, в основном, тоже все из нашей богемной деревушки. Такие вечные – безвозрастные…

маму от дочки не отличишь. Я и сама такая…

И вдруг появилась – Наташа – совсем из другого мира.

Такая нормальная упакованная баба. Такая, в деловых костюмах. С парикмахерской стрижкой. По образованию – учитель математики.

А работала она в ту пору – на город. Я толком не поняла, кем. Но дразнила Глушакова: А где эта твоя – Инспектор ГАИ?

Это было еще, когда Наташа в его жизни

мирно соседствовала с Катей и Людой..

А потом наступило лето, когда Наташа всех вытеснила.

Оказалась вдруг его единственной девушкой.

И потом быстро перешла в статус – жены и матери.

А жизнь Глушакова перешла в статус полного расцвета – он снял мастерскую в Конюшенном дворе – там, где прежде бандиты держали публичный дом, под названием «Сауна», а потом стали держать музей автомобилей под названием «Лошадиная сила». Глушаков придумал с ними какой-то бартер – и вот они с Наташей оказались в роскошной мастерской – с выходом на балкон.

Я множество раз проходила мимо этих балконов Конюшенного двора – и видела, что там кто-то живет, сидит белыми ночами, выпивает, слушает музыку… думала – как было бы здорово туда попасть.

И вдруг выясняется, что там теперь – милейший Глушаков с Наташей. Я стала с ними дружить по-соседски. Часто приходить в гости. И притаскивать туда разных друзей.

Мы пили на том балконе…

и я много общалась именно с Наташей…

И поняла что она совершенно «левая» – не из нашей деревни, но при этом умная, и человек хороший, с ней было интересно разговаривать – да и смотреть на нее было приятно…

Так и подружились.

Ну а Глушакова надолго не хватило. Он начал ее потихоньку бычить. А потом у них кончились все деньги. И бартер с ковбоями Конюшенного ведомства.

Наташа в ту пору твердо верила, что он гений… последние свои заначки доверчиво вынула… И сделали ему выставку… После которой ничего не изменилось.

Потом из мастеры их выгнали ковбои. Потом он разбил ее тачку. Потом она его застала с какой то… ну все как обычно в нашей деревне.

А потом я увидела, как они сидят в Борее. И Таня Коновалова ему положила ногу на плечо… а Наташа говорит, что надо ехать домой. А он пьяный…

И я расстроилась и ушла.

Еду в троллейбусе и мне Наташа звонит: – Можно я к тебе приду?

Пришла, растерянная. Три ночи. Он ее толкнул и забрал ключи от машины. И уехал. Она одна ночью в городе, без копейки. А квартира у нее в Пушкине.

Тут я включила садо-мазу, говорю: – У меня ночевать нельзя. Давай, я тебе просто одолжу 1000 – на такси до Пушкина.

А на следующий день я ей позвонила и говорю:

– Ну а что дальше то будет? Это ж только начало, дальше ведь ты от него и по морде огребешь.

Вот тут мой грех – плохо я знала конкретного Глушакова.

При последующем поднятии банка данных, а в любой деревне всегда есть банк данных, на любого персонажа, выяснилось, что как раз в битье женчин конкретный Глушаков не замечен. Кейса нет, ни до, ни после.

Но вот не знала. И Наташу предостерегла:

– В следующий раз он тебе вмажет.

А она говорит: – Следующего раза не будет. Я от него ухожу.

– Да ладна. Куда ты уходишь? С Тимошей на руках. Знаю я эту телегу алкашных жен: все я ухожу. А завтра он опять золотой.

Но Наташа действительно ушла. Звонит: – Ушла – говорит.

– Ну теперь твое дело – продержаться.

Глушаков то начал осаду, как положено.

А она сидит без бабла, без тачки, без работы, в Пушкине, с Тимошей…

Вообщем, я ее поддерживала морально.

Своим идиотическим оптимизмом подпитывая ее нечеловеческую силу воли…

А дальше Глушаков из этой истории исчезает

Сперва он его любила. Потом ненавидела.

А потом ей стало пофиг.

Года через три ей стало совершенно пофиг.

И все у нее снова было – и тачка, и работа хорошая и деньги водились.

И Тимоша подрос.

И постепенно нашлось время для новых увлечений.

И мужиков вокруг нее оказалось множество.

Потому что выплыть из-под конкретного Глушакова можно.

Но покинуть нашу богемную деревню, войдя в нее однажды – уже сложно.

Многие пришлые девушки, выбравшись из-под обломков семейной жизни, уже остаются с нами навеки. Потому что свобода суждений, свобода от буржуазных стереотипов – это такая заманчивая штука. И затягивающая.

Так и Наташа одной ногой осталась с нами. Вернувшись в большой город, она осталась с нами, как организатор разных фестов, благотворительных аукционов, фотовыставок… Потому что после жизни с Глушаковым – она всех в деревне знает – всех художников, фотографов, скульпторов…

И вообщем, народу вкруг нее было полно.

Вот этого бородатого косматого нашего народу.

Ну и стали возникать какие-то романы…

Но страшное дежавю, эдакая тень Глушакова

ее преследовала.

То есть, она отчетливо понимала – что каждой

ее избранник – это снова Они.

Те Самые Грабли. И вот она опять на них наступает, и сейчас опять последует удар по лбу.

Мы вообщем, все так живем.

Ну скажем, у девушек рожденных в нашей деревне – лбы уже такие стали – железные. Мы просто удары этих граблей не чувствуем.

А Наташа все это остро чувствовала.

Она говорила: – Господи – но это опять Глушаков. Все тот же Глушаков. Да не хочу я больше этого в своей жизни… не хочу больше этих гениев обслуживать… про Лувры и Нобеля эти грядущие слушать. У меня уже все опять нормально. У меня все в жизни есть. Мне нужен просто кто-то, кто мог бы элементарно заботиться обо мне. О ребенке. Кто мог бы дверцу шкафа починить…

Вообще такая программа, примерно как у Маруси из довлатовской «Иностранки» сложилась в Наташиной голове.

Помню, она пришла однажды и четко ее изложила:

– Я все поняла. Надо жить с простым человеком. С простым мужиком – работягой. С водопроводчиком, с наладчиком станков, со слесарем – со всеми этими людьми жить можно, не надо только снобкой быть.

Мне понравилась Наташина идея. Идея опрощения – она всегда заманчива.

Наташа говорила: – Мне от мужика нужно оно – надежность. И что бы все в доме мог починить. Мой дом уже как сирота какая то – истрепался весь… ему надежные мужские руки нужны. Как и мне…

Я говорю: – Ну здорово. Вперед.

Я то сама, когда нужны надежные мужские руки, вызываю их из компании «Ю-ДУ».

Ну это такое типа «Муж на час». Но звучит менее оскорбительно.

И там приходят иногда такие… готовые еще и к флирту.

Но мне то с моей ксенофобией – какие уж там простые.

Я и пастернаковеда то с трудом переношу, и с японоведом то еле еле лажу… такая уж у меня нежная натура, ежели вот человек не знает, например, кто такие прерафаэлиты – то никакого минету он от меня не дождется.

Но это я такая супер-неженка, а чужие убеждения – уважаю, и Наташина программа опрощения мне понравилась.

Где их – этих, берут, Наташа знала. Она в ту пору работала пиар-директором одного отеля, и там было полно вспомогательных служб. В ее распоряжении был целый штат шоферов, и слесарей, поваров, плотников и водопроводчиков… И она —довольно быстро нашла себе дядьку из этого, ихнего мира.

Звали его Анатолий.

Характерная особенность этого мира – там мужчин зовут полными именами. Но без отчества. Или отдельно отчеством. Но без имени. Но это уже интим и особая уважуха.

Вот помню, если в детстве звонили и говорили: – Михаила можно? Не «Мишу», и не «Михал Самуилыча». А именно «Михаила» – то я знала, что это звонит простой человек – автослесарь или водопроводчик.

И вот у Наташи появился надежный Анатолий.

Она на него не нарадовалась.

Говорила, что он все в доме починил.

Что любит ее и заботится о ней.

Что он совсем простой, и ее это только радует.

Что он – способен ее по настоящему оценить.

Хотелось конешно на него посмотреть.

Наташа как-то долго готовила меня к просмотру Анатолия.

И главное, она меня предупредила: – Я тебя приглашу к нам, дома то теперь все починено, не стыдно и гостей позвать. Но только у меня просьба – ты мне Толю не комплексуй, не заводи с ним разговоров этих… Не надо с ним про все это. Про последнего Уэльбека там, про Фуко и Дерриду, про Борисова-Мусатова в корпусе Бенуа… ты держись простых тем: природа, рыбалка, спорт… ну такое вообщем…

Потом Наташа замоталась с очередным фестом, потом я уехала в Одессу, потом вернулась и Наташа пригласила меня в гости.

Прихожу. Ну, в доме все блестит. Хотя я совершено не отличаю. Мне кажется, и до Анатолия все блестело.

Опять же, сидит мужик. Очень приятный с виду.

Хорошее открытое лицо. Бородатый. Косматый вполне.

Так вот и не скажешь, что слесарь.

Наташа – на кухне что-то готовит.

– Вы Анатолий да? А я Юлия.

Сажусь, начинаю разговор. Помню – задача – его не комплексовать.

– Ну как там, – говорю, наш Зенит? Все-таки плохи дела?

Он отвечает: – Ой, я знаете, так далек от этого… совсем я хоккей этот не смотрю.

– В смысле футбол? – нетвердо спрашиваю я, потому что и сама не уверена…

– Ну да конечно, футбол. Я знаете к спорту как-то равнодушен…

– А вот рыбалка? Рыбаку любите? Посидеть вот с удочкой? Или закинуть… спиннинг…

– Спинниг закинуь? Нет, я никогда не закидывал… спиннинг…

Разговор явно провисает. Я что-то еще пытаюсь такое пролепетать о природе. О том, как хорошие бывают закаты… и рассветы. Какая это прелесть – отдых дикарями. Проснутся вот утром в палатке… наудить рыбки… Замутить ушицу… развести костерок…

Анатолий совершенно дико на меня смотрит и говорит:

– Юля, вы удивительная. Неужели, такие люди еще есть? Такие здоровые люди. Рыбалка. Палатка. Зенит. Я уже и не помню, когда такие слова говорил последний раз…

– Не любите путешествовать?

– Очень люблю. Вот мы с Наташей как раз собираемся в Барселону… как раз дикарями – просто сняли квартиру на айренбиэнби…

– Ну да, там в Барселоне – природа. Воздух…

– Какая там природа… не знаю. Но мы едем показать Наташе Гауди. Наташа Гауди, оказывается, никогда не видела. А знаете, кто это? Гауди – это такой…

Ну вообщем, он начал мне рассказывать подробно, что за зверь Гауди…

Я не сопротивлялась, потому что так оно было легшее и спокойнее – сидеть и слушать про Гауди, не заморачиваясь насчет природы, Зенита и свежего воздуха…

Тут пришла с кухни Наташа, принесла бутеры и всякое чайное. Анатолий открыл вино.

Он окончательно взял бразды разговора в свои руки – с Гауди плавно перешел на особенности испанской архитектуры, произнес что-то типа «первый романский стиль, или ломбардская школа»…

– Откуда вы все это знаете?

– Ну я же историк архитектуры, по образованию…

Я не стала спрашивать – как его занесло в слесаря.

За спиной у нас, у всех – тяжелые времена.

Непонятно было только почему темы, рекомендованные Наташей для разговора – спорт, рыбалка и природа…

Когда Наташа вышла на кухню, я вышла за ней:

– Слушь, Анатолий классный. Но почему ты…

– Да какой же это Анатолий? Анатолий – все. С ним не вышло. Он сперва был хороший. Все починил. А потом пару раз так надрался, что… знаешь, мне это вообще не надо. А это новый. Это Юрий. Но можно просто Юра.

– А я его назвала Анатолий и он…

– Да он глуховат немного и рассеянный к тому же. Знаешь, у нас возраст уже, у всех…

Вообщем, святочный рассказ об интеллигентном слесаре, который могёт и шкаф починить и за Гауди забазарить – не вышел.

Но не сочтите Наташу легкомысленной.

За спиной у нас, у всех – тяжелые времена

Впрочем, отчаявшимися нас тоже не назовешь.

Питер 2017

ПРЕДАТЕЛЬ

Узел сложностей Власова свился в петлю.

Летним утром в Бутырском дворе

генерал оказался анфасом к Кремлю

как затылком к нему в ноябре

41-го.

Суд огласил приговор.

Две минуты цеплялась душа

за трахею

как сам за колючий забор,

когда вышел со шнапсом тогда перебор.

Борозда странгуляции. Ша.

Александр Коган

1. Власовцы

Я лично знала власовца. Он был другом моего мужа Вадима Ляпунова и нашим соседом в университетском городке Блюмингтон Мидвест Индиана.

Вадим был из ДИПИ – из тех, кто ушли когда-то с немцами: отец его был деникинец «офицер-студент», такой был персонаж Гражданской войны, всегда идеалист

После войны он оказался в Тарту, потому что в Тарту-Юрьеве просто был летний дом этой дворянской семьи, вот и стали в нем жить…

Он продолжил учебу в юрьевском университете, стал инженером, они с женой родили мальчика и решили, что второго ребенка надо не рожать, а взять из дедома,

потому что война и много сирот, и взяли Вадима – ровесника своего родного сына. Вадима привезла в Тарту бабушка-эстонка, родом он с Украины, но отец и мать погибли: отца в тридцатые посадили, немцы выпустили, он был старостой. Мать разорвало бомбой, на глазах у него и брата, бабушка эстонка взяла детей и увезла в Тарту, сдала в детдом, потому что кормить было нечем. Их с братом забрали в разные семьи и ничего с тех пор о родном брате он не слышал. Так что он не кровный Ляпунов. По крови он полу-эстонец, полу-украинец.

Но вот этого нового отца – «офицера-студента», наши, пришедшие в 39-м, как-то пропустили, не посадили, а когда они снова подходили в 44-м, он сказал жене и ее сестре, что второй раз промашки не будет, и если они не согласятся уходить с немцами, он повесится. Они согласились. Там, в Германии, он выучил немецкий и устроился инженером по специальности.

Фашистов они совершенно не любили, и Вадим рассказал, что мама не разрешила

им вступить в Гитлер-югент, придумав какую-то причину. Потом они попали в лагерь перемещенных лиц и прожили там 5 лет

Это был лагерь для граждан Латвии и Эстонии, в бывших казармах. Семьи жили там, отделенные занавесками, и мальчики научились писать сидя, чтобы ночью звук струи не будил соседей. Им было по 10 лет. Люди в лагере ждали своей очереди на въезд в Америку, через 5 лет пришла их очередь, и в 1950-м они приехали в Нью-Йорк. Поселились в Гарлеме, мать пошла работать управдомом-дворником, это называется «супер интендант», а отец уже не смог выучить английский

и пошел работать на спичешную фабрику, которую держал один русский, просто рабочим. Мальчики выучились,,Вадим сперва в Гарварде, вместе с братьями Кеннеди, потом в Йеле. Нынче он один из крупнейших славистов – бахтинист.

Для старика власовца, Вадим был своим и по русскости и по ДИПИ. Старика звали Володя Ушаков. Он был высокий, вполне себе эксцентричный, ему было типа 73—75, и у него была американка любовница, он был невероятный йобарь и женолюб. Его история была вообщем, не мутная. из Ростова на Дону. Из семьи купцов – у отца и деда были обувные магазины. Лишенец. Притворился, что отрекается от семьи, отец так ему велел, сказал что иначе – ходу не будет. И вот оказался в техникуме

сельскохозяйственном, и даже в комсомоле, но все это притворно. Он говорил, что совершенно Сталина, Ленина и Советскую власть ненавидел, а семью – наоборот любил. В 41-м ему было 18, он попал на фронт и в плен довольно быстро, и когда Власов у них объявился, Володя пошел сразу и записался в эту РОА

не от голода, он там в лагере как-то сносно жил, потому что владел сапожным ремеслом. А владел им, потому что при отцвском магазине, была и сапожная лавка

и он, мальчишкой, там обучился ремеслу. Раньше так принято было – если торгуешь чем-то, должен сам врубаться в ремесло. Вот Володя и врубился в сапожное, а это всегда дает возможность жить сносно. Так что, он пошел к Власову без малейших сомнений, с надеждой отбивать бок о бок с немцами, Россию у большевиков. Дальше он рассказывал – что почти не успел повоевать, его отправили куда-то, где они все тренировались, да тренировались в каких-то запасных частях, а немцы все не решались, да не решались бросить их в бой. И это понятно, существует история про бригаду Родионова-Гиля, которая целиком перешла к партизанам, для чего и была задумана. Это была бригада СС, немцами старательно подготовленная, обученная…

Вся история бригады Гиля была раньше истории Власова, и немцы конешно очень русским не доверяли. К 9-му мая 45-го года Володя оказался под Прагой, в дивизии Буниченко, решившей помогать пражскому востанию. Власов в этом не участвовал – он был против, но его уже не слушались. Вообщем Володя если и успел в кого-то немного пострелять – так это в немцев, которых власовцы предали там, в Праге. Это ж было уже 12 мая, и

там, в Праге – немский генерал отказался признать капитуляцию. Вообщем все это было быстро, и потом все эти власовцы успели уйти в американскую зону. И дальше их американцы – выдали нашим, и наши погрузили их в телячьи вагоны,

и повезли на родину – судить, оправлять – кого на виселицу, кого в лагеря

Володе никакой виселицы не светило, но в лагеря тоже не хотелось, и он сбежал сперва сразу, еще на этом сборном пункте, где их собрали, чтобы грузить.

И его поймали и повезли догонять этот поезд, повезли одного, заперев тоже в какой то товарный вагон. И тогда он сбежал второй раз, прямо из поезда! Он заточил ложку, и проковыряв ею дыру в дне вагона, спрыгнул на ходу в эту дыру.

Он мне как-то сложно рассказывал, как спрыгнули на ходу, не на самом быстром, а когда поезд где-то замедлил ход. Он объяснял, как при этом можно не попасть под колеса. Ну вот, забыла эту технику, мне казалось, что вряд ли она мне когда-нить пригодится, а теперь думаю, кто его знает, может и зря забыла…

Он оказался где-то опять в Чехословакии, или в Польше, и опять нужно было пробираться к союзникам. В итоге, Володя вышел к американцам один. Естественно, его-одиночку, уже никто никому не выдавал.

Он поехал работать куда-то в Бельгию на угольную шахту, потом работал во многих, такого рода, местах в Европе, потом попал в Америку. Так вышло, что за всю войну он стрелял один раз, в одном бою, и стрелял в свое бывшее начальство – немцев. Дивизия Буниченко, подчинялась как раз этому генералу, который не признал капитуляцию. Именно против него они и подняли бунт всей девизией.

Такова история моего личного знакомого и соседа власовца Володи Ушакова.

А есть еще семейное предание: бабушкин брат дядя Гриша – был танкистом. Он был на фронте. Все мы, как вам уже известно, евреи, а жена дяди Гриши – тетя Ядя, была полька. Ядзя – Ядвига, но все ее звали Ядя. Я хорошо их помню, оба были уже в возрасте, но очень красивые. Смутное предание семьи гласит, что ее и ее дочку Галю спасли власовцы. Кто-то выдал, что дочка ее от еврея, и немцы гнали их через лес, ее и еще несколько других женщин с детьми -полукровками, чтобы поместить их то ли в гетто, то ли уже к поезду – ехать в лагерь, ну вообщем, в смерть. И в лесу они встретили группу власовцев. И те, узнав, в чем дело, выкупили этих женщин и детей за бочонок спирта – вот эту деталь я помню хорошо. Как это с исполнительными аккуратными немцами такое вышло – непонятно, но предание гласит, что власовцы отдали немцам спирт и сказали, что сами этих теток проводят куда надо, а перед этим может с ними немного пообщаются…

наверное как-то так…

Немцы, поверили, взяли бочонок спирта и ушли. А власовцы женщин не тронули, сказали, разбегаться и прятаться, уж кто как сумеет, вообщем, отпустили на все четыре стороны. Такая история.

Я думаю, что власовцы все были разные, и много среди них было людей, вообще никого не успевших убить. Это не были «хиви» – добровольные помощники немцев, на оккупированных территориях, которых немцы вязали кровью, сразу после согласия на сотрудничество: отправляли стрелять в женщин и детей, и еще и следили, чтобы каждый стрелял, чтоб не увиливал. Власовцев немцы вообще не подпускали близко ни к какому мирному русскому населению, старались чтобы они не пересекались ни с какими местами, где были партизаны. Роль власовцев – была, в основном, пропагагдистская: что вот есть такая РОА. И еще среди власовцев были и убежденные противники советской власти, поначалу искренне верившие, что немцы им помогут построить новую

безбольшевичную Россию. Вообщем, никаких негативных эмоций по отношению к ним, у меня лично нет, и я не ставлю знак равенства между власовцем и полицаем.

И совсем другое отношение у меня к Власову.