Текст книги "Впусти меня"

Автор книги: Йон Линдквист

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Микке, стоявший в паре шагов от Йонни, попятился и поднял руки.

– Черт, да мы же пошутили... Мы же не думали...

Оскар пошел на него, со свистом рассекая палкой воздух. Микке развернулся и побежал к берегу. Оскар остановился, опустил палку.

Йонни лежал на боку, поджав ноги к подбородку и прижимая руку к уху. Сквозь пальцы сочилась кровь. Оскару хотелось попросить прощения. Он не собирался делать ему настолькобольно. Он присел на корточки рядом с Йонни, опираясь на палку, и уже собрался было сказать: «Прости», но тут он впервые по-настоящему увидел своего врага.

Маленький, сжавшийся в комок, Йонни лежал, жалобно причитая: «Ай-ай-ай», и тонкий ручеек крови стекал ему за воротник куртки. Голова его подергивалась.

Оскар удивленно смотрел на него.

Этот окровавленный заморыш на льду не мог ему ничего сделать. Ни обидеть, ни ударить, нет. Он даже не мог защищаться.

Врезать ему, что ли, еще пару раз, чтобы уже наверняка?..

Оскар поднялся, опираясь на палку. Лихорадочное возбуждение спало, и теперь из глубины живота поднималась волна тошноты. Что же он наделал? Йонни, должно быть, не на шутку ранен, раз так хлещет кровь. А вдруг он истечет кровью? Оскар снова сел на лед, стащил ботинок и стянул с ноги шерстяной носок. Затем подполз к Йонни и запихнул носок под его ладонь, прижатую к уху.

– Вот. Возьми.

Йонни схватил носок и прижал его к своему рассеченному уху. Оскар взглянул в сторону берега и увидел, как к ним по льду приближается человек на коньках. Взрослый.

Издалека послышался пронзительный детский крик. Крик, полный ужаса. Высокий протяжный визг, к которому пару секунд спустя присоединились другие голоса. Приближавшийся к ним человек остановился. Немного постоял. Затем развернулся и покатился назад.

Оскар стоял на коленях возле Йонни, чувствуя, как они намокают от тающего снега. Йонни зажмурился и постанывал сквозь зубы. Оскар склонился над ним:

– Ты можешь идти?

Йонни открыл было рот, собираясь что-то сказать, но тут беловато-желтая жижа брызнула из его губ прямо на снег. Несколько капель попало на руку Оскара. Он взглянул на липкую слизь на тыльной стороне ладони и испугался не на шутку. Выпустив палку из рук, он понесся к берегу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь.

Детские крики, доносившиеся со стороны больницы, все набирали силу. Оскар побежал туда.

*

Физрук Авила, Фернандо Кристобал де Рейес-и-Авила, любил кататься на коньках. Если он за что-то и ценил Швецию, так это за длинную зиму. Он уже десять лет подряд принимал участие в конькобежном марафоне Васалоппет, а в те редкие годы, когда прибрежные воды шхер замерзали, он каждые выходные брал машину и ехал в Грэддё, там вставал на коньки и бежал в сторону Седерарма – насколько хватало льда.

Последний раз шхеры замерзали три года назад, но ранняя зима в этом году вселяла надежду. Конечно, как только появится лед, в Грэддё от любителей кататься на коньках отбоя не будет, но ведь это в дневное время. Фернандо Авила больше всего любил кататься по ночам.

Марафон марафоном, но, положа руку на сердце, в этой толпе чувствуешь себя жалким муравьишкой среди тысяч муравьев, внезапно затеявших миграцию. То ли дело – скользить в одиночку по бескрайнему льду, залитому лунным светом. Фернандо Авила не был ревностным католиком, но в такие минуты он воистину чувствовал близость к Богу.

Ровное чирканье коньков, лед, отливающий голубым в лунном свете, купол звездного неба над головой, уходящий в бесконечность, холодный ветер, струящийся у лица, вечность, и глубина, и космос со всех сторон. Истинное величие жизни.

Маленький мальчик потянул его за штанину:

– Я хочу писать!

Авила стряхнул с себя задумчивость и, посмотрев по сторонам, указал на несколько деревьев у самой воды – голые ветви пригнулись к земле, образуя естественную завесу.

– Можешь писать там.

– Прямо на лед?!

– Да. Ну и что? Будет новый лед. Желтый.

Мальчик посмотрел на него как на сумасшедшего, но послушно поковылял в сторону деревьев.

Авила огляделся вокруг, чтобы убедиться, что все на месте и старшие дети не слишком далеко от берега. Несколько стремительных рывков – и он отъехал на ровное место, откуда открывался полный обзор. Вроде все на месте. Девять. Плюс тот, что писает. Итого десять.

Он обернулся, посмотрел в сторону Кварнвикена и замер.

Там явно что-то происходило. Клубок тел перемещался по направлению к проруби, огороженной деревянными шестами. Пока он наблюдал за ними, клубок распался, и стало видно, что один из них держит в руках что-то вроде дубинки.

Дубинка поднялась и опустилась. Издалека донесся вопль. Авила оглянулся, еще раз окинул взглядом своих подопечных и рванул к проруби. Один из ребят теперь бежал к берегу.

И тут он услышал крик.

Пронзительный детский крик, доносившийся оттуда, где он только что оставил своих учеников. Авила резко затормозил, подняв вихрь снега. Он успел разглядеть, что возле проруби возятся старшие ребята. Может, Оскар. Старшеклассники. Сами разберутся. Позади же остались малыши.

Крик все нарастал, и, пока Авила бежал обратно к берегу, к воплю успели присоединиться новые голоса.

Cojones!

Стоило на секунду отлучиться – и на тебе. Господи, лишь бы никто не провалился под лед! Он несся что есть сил к месту происшествия, высекая снег из-под коньков. Он увидел кучку столпившихся детей, орущих в один голос. Постепенно подтягивались и остальные ученики. Со стороны больницы к ним уже бежал какой-то взрослый.

Он сделал пару финальных рывков и очутился среди детей, обсыпав их куртки крошками льда. Сначала он ничего не понял. Дети сгрудились возле нависших над водой веток и орали.

Он подъехал ближе.

– Что там?

Один из детей указал на лед, вернее, на вмерзший в него предмет, походивший на пучок бурой, прибитой морозом травы с красной трещиной сбоку. Или на раздавленного ежа. Наклонившись, он понял, что это голова. Голова, вмерзшая в лед, так что снаружи торчала лишь шевелюра и часть лба.

Мальчик, которого он отправил сюда писать, сидел неподалеку и шмыгал носом.

– Я-а-а на не-е-е нае-е-ехал...

Авила выпрямился.

– Так, брысь отсюда! Все на берег! Немедленно!

Дети словно и сами примерзли ко льду, самые младшие все еще продолжали кричать. Авила вытащил свисток и с силой дунул в него два раза. Крики прекратились. Он отъехал на пару шагов, оказавшись позади детей, и принялся подталкивать их к берегу. Дети сдвинулись с места. Только один пятиклассник остался стоять, с любопытством склонившись над головой.

– Тебя тоже касается!

Авила махнул ему рукой, призывая следовать за собой. На берегу он столкнулся с женщиной, выбежавшей из больницы, и крикнул:

– Вызовите полицию. И «скорую». Там человек вмерз в лед!

Женщина побежала обратно в больницу. Авила пересчитал детей на берегу. Одного не хватало. Мальчик, наткнувшийся на голову, все еще сидел на льду, уронив лицо в ладони. Авила подкатился к нему и взял под мышки. Ребенок вскинул голову и обхватил его руками. Физрук осторожно, как хрупкую ношу, поднял мальчика и понес его к берегу.

*

– С ним можно говорить?

– Ну, говорить он, положим, не может...

– Да, но понимать-то он понимает?

– Полагаю, что да, но...

– Я недолго.

Сквозь туман, заволакивавший глаз, Хокан разглядел, как человек в темной одежде пододвинул к кровати стул. Хокан не видел его лица, но мог себе представить натянуто-нейтральное выражение.

Последние несколько дней его то и дело обволакивало красное облако, прочерченное тонкими линиями. Он знал, что его несколько раз накачивали снотворным и оперировали под наркозом. Сегодня впервые за долгое время он находился в полном сознании, но сколько дней прошло с тех пор, как он сюда попал, он понятия не имел.

Утром Хокан ощупал свое новое лицо действующей рукой. Оно было целиком покрыто какой-то прорезиненной повязкой, но, ощупывая контуры кончиками пальцев и вздрагивая от боли, он смог заключить, что лица у него больше нет.

Хокана Бенгтссона больше не существовало – он превратился в неопознанное тело на больничной койке. Они, конечно, могли найти связь с ранее совершенными им преступлениями, но не с его прошлой или настоящей жизнью. Не с Эли.

– Как вы себя чувствуете?

Спасибо, хорошо. Просто замечательно. Все лицо горит, как от напалма, а так лучше некуда.

– Я понимаю, что вы не можете говорить, но вы могли бы кивнуть, чтобы я знал, что вы меня понимаете? Вы можете кивнуть?

Могу. Но не хочу.

Человек у его кровати вздохнул.

– Вы пытались покончить жизнь самоубийством, следовательно, вы все же в сознании. Неужели так сложно покачать головой? Вы хоть руку можете поднять в знак того, что вы меня слышите? Можете?

Хокан перестал слушать и задумался о том особом месте в Дантовом аду, лимбе, куда после смерти попадают души великих, не познавших Христа. Попытался представить себе, как оно выглядит.

– Понимаете, нам очень важно установить вашу личность.

Интересно, в какой круг или небесную сферу попал после смерти сам Данте...

Полицейский придвинул стул сантиметров на десять ближе.

– Мы это все равно выясним. Рано или поздно. Но вы можете сэкономить нам время, если согласитесь сотрудничать.

Никто меня не ищет. Никто меня не знает. Попытайтесь...

В палату вошла сестра:

– Вас к телефону.

Полицейский поднялся и направился к выходу. Прежде чем покинуть палату, он обернулся.

– Я скоро вернусь.

Мысли Хокана обратились к самому главному. А какой круг ада предстоит ему? Детоубийца. Седьмой круг. С другой стороны – первый. Для тех, кто согрешил во имя любви. Потом, содомитам отведен собственный круг. Логичнее всего было бы предположить, что тебя определят в тот круг, где наказывают за самый страшный из всех твоих грехов. Таким образом, получается, что, совершив по-настоящему серьезное преступление, дальше можно грешить сколько душе угодно, – по крайней мере, по мелочам, наказуемым в других, высших кругах ада. Хуже-то уже не будет. Вроде как те убийцы в Америке, которых приговаривают к трехстам годам заключения.

Дантов ад состоял из концентрических кругов. Адская воронка. Цербер со своим хвостом. Хокан представил себе насильников, гневливых женщин, гордецов, варящихся в бурлящем котле, среди огненного дождя, бродящих в поисках собственного места.

В одном он был уверен. Он никогда не окажется в нижнем круге ада. Там, где Люцифер на ледяном озере грызет Иуду и Брута. В круге предателей.

Дверь снова открылась со странным шипением. Полицейский уселся возле кровати.

– Ну что, похоже, нашли еще один труп, в озере в Блакеберге. По крайней мере, веревка та же.

Нет!

Тело Хокана непроизвольно дернулось, когда полицейский произнес слово «Блакеберг». Полицейский кивнул:

– Судя по всему, вы меня все же слышите. Вот и хорошо. Мы предполагаем, что вы жили в западном направлении. И где же? Рокста? Веллингбю? Блакеберг?

Он тут же вспомнил, в какой спешке избавился от тела возле больницы. Допустил небрежность. Все испортил.

– Ладно. Оставлю вас в покое на время. Можете пока подумать, не стоит ли вам начать сотрудничать. Так всем будет гораздо легче. Правда?

Полицейский встал и вышел. Вместо него в палату вошла медсестра, приставленная его сторожить, и села на стул.

Хокан в отчаянии замотал головой. Рука его взметнулась и вцепилась в трубку респиратора. Сестра подскочила к нему и оторвала руку от трубки.

– Мы вас привяжем. Еще одна такая попытка, и мы вас привяжем. Ясно? Не хотите жить – дело ваше, но, пока вы здесь, наша задача – сохранить вам жизнь. Что бы вы там ни совершили. Понятно? И мы сделаем все, чтобы выполнить эту задачу, даже если придется надеть на вас смирительную рубашку. Слышите? Всем будет лучше, если вы будете сотрудничать.

Сотрудничать. Сотрудничать. Внезапно все заговорили о сотрудничестве. Я больше не человек, а задача, которую нужно решить. О боже. Эли, Эли. Помоги мне.

*

Еще на лестнице Оскар услышал мамин голос. Она с кем-то ругалась по телефону. С матерью Йонни? Оскар стоял под дверью и подслушивал.

– Теперь они мне будут звонить и спрашивать, что я сделала не так... Да будут, будут! И что мне им отвечать? Что у моего мальчика, увы, нет отца, который... ну так докажиэто хоть раз в жизни! Нет, не делал... Я считаю, что говорить с ним об этом должен ты.

Оскар открыл дверь и вошел в коридор. Мама буркнула в трубку: «А вот и он» – и повернулась к Оскару:

– Мне тут звонили из школы, и я... Короче, поговори лучше об этом с папой, потому что я... – и снова в трубку: – А теперь можешь... Я спокойна. Легко тебе – сидишь себе там и...

Оскар зашел в свою комнату, улегся на кровать и зажал уши руками. В голове стучала кровь.

Оказавшись у больницы, он сначала решил, что вся беготня вокруг имела отношение к тому, что́ он натворил, но выяснилось, что это совсем не так. Сегодня он впервые в жизни видел мертвеца.

Мама распахнула дверь в его комнату. Оскар отнял руки от ушей.

– Твой отец хочет с тобой поговорить.

Оскар взял трубку и услышал далекий голос, перечисляющий названия маяков, силу и направление ветра. Он молча ждал у телефона. Мама вопросительно подняла брови. Оскар прикрыл трубку рукой и прошептал:

– Морской прогноз.

Он знал, что сейчас папа слушает радио и все равно его не услышит. Прогноз ветра для него – это святое. Каждый раз, когда Оскар навещал отца, в 16.45 вся деятельность в доме замирала и папа садился перед радиоприемником, рассеянно блуждая взглядом по полю, словно чтобы убедиться в правильности прогноза.

Отец уже давно не плавал, но привычка осталась.

В районе Альмагрюндет – ветер северо-западный, восемь баллов, ночью с переходом на западный, видимость хорошая, в районе Аландских островов и Архипелагового моря ветер северо-западный, десять баллов, ночью ожидается штормовое предупреждение. Всего доброго.

Так. Самое главное позади.

– Привет, пап.

– А, это ты. Привет. Говорят, будет штормовое предупреждение.

– Да, я слышал.

– Мм. Как дела?

– Хорошо.

– Мама рассказала мне про ту историю с Йонни. Нехорошо вышло.

– Да уж, не очень.

– Она говорит, у него сотрясение мозга.

– Ага. Его тошнило.

– Да, так часто бывает. Харри... ну, ты его помнишь... ему как-то грузилом по голове засветили... так он потом лежал и блевал, что твой теленок.

– Ну и че, выздоровел?

– Да вроде... правда, он прошлой весной помер. Но с тем случаем это не связано. Нет, в тот раз он довольно быстро пришел в себя.

– Это хорошо.

– Будем надеяться, что и этот очухается.

– Ага.

По радио продолжали перечислять морские районы: Боттенвикен и прочие. Оскар пару раз сидел в гостях у папы с атласом и следил пальцем за маяками, которые упоминали по радио. Когда-то он их даже знал наизусть по порядку, но сейчас уже забыл. Отец прокашлялся.

– Слушай, мы тут с мамой поговорили... Может, приедешь ко мне на выходные?

– Мм...

– Заодно поговорим про это... ну и про все остальное.

– Прям на эти выходные?

– Ну да. Если, конечно, хочешь.

– Да, но у меня вообще-то... А что если я приеду в субботу?

– Или в пятницу вечером.

– Не, лучше в субботу. В субботу утром.

– Ладно, договорились. Я тогда вытащу утку из морозилки.

Оскар поднес губы к самой трубке и прошептал:

– Только без дроби!

Папа рассмеялся.

Прошлой осенью, когда Оскар навещал отца, он сломал зуб о кусок свинца, застрявший в тушке птицы. Маме они сказали, что это был камушек в картошке. Оскар обожал морскую дичь, но мама считала, что убивать беззащитных птичек – это «невероятная жестокость». Расскажи они, что он сломал зуб об орудие убийства, она могла навсегда запретить подобную еду.

– Специально проверю, – ответил папа.

– Как мопед, на ходу?

– Да. А что?

– Так, просто вспомнилось.

– Ясно. Ну, вообще-то здесь как раз снегу навалило, можем прокатиться.

– Хорошо.

– Ладно, до субботы. Ты на десятичасовом приедешь?

– Да.

– Я тебя тогда встречу. На мопеде. Машина чего-то барахлит.

– Ага. Хорошо. Маму дать?

– Да нет... Расскажи ей, как мы договорились.

– Мм. Ладно, пока.

– Пока!

Оскар положил трубку. Немного посидел, представляя себе, как все будет. Значит, они поедут кататься на мопеде. Это здорово. Оскар надевал короткие лыжи, к мопеду привязывалась веревка с деревянной палкой на конце. Оскар брался за нее обеими руками, после чего они гоняли по деревне, как мастера спорта по водным лыжам. А потом утка с рябиновым желе. И всего один вечер без Эли.

Он зашел к себе, сложил в сумку спортивную форму и нож – возвращаться домой до встречи с Эли он не собирался. У него был план. Когда он уже стоял в коридоре, застегивая куртку, из кухни вышла мама, вытирая перепачканные мукой руки о передник.

– Ну? И что он сказал?

– Я к нему поеду в субботу.

– Так. А про эту историю что-нибудь сказал?

– Мам, мне пора на тренировку.

– Что, совсем ничего?

– Да сказал, сказал, мам, мне пора идти!

– Куда?

– В бассейн.

– В какой еще бассейн?

– Ну в наш, возле школы. Тот, что поменьше.

– И что ты там будешь делать?

– У меня тренировка. Я буду в половине девятого. Или в девять. Я потом с Юханом встречаюсь.

У мамы был расстроенный вид. Не зная, куда деть свои мучные руки, она засунула их в большой карман на переднике.

– А-а-а. Ну ладно. Только смотри, осторожнее. Не поскользнись там в бассейне или еще что. Шапка с собой?

– Да, да!

– Вот и надень, хотя бы после бассейна – на улице мороз. А то выскочишь с мокрой головой и...

Оскар шагнул к ней, быстро поцеловал в щеку, бросил: «Пока!» – и вышел. Оказавшись на улице, он покосился на свои окна. Мама стояла там, все еще держа руки в кармане передника. Оскар помахал. Мама медленно подняла руку и помахала в ответ.

Он плакал всю дорогу на тренировку.

*

Вся компания собралась на лестничной площадке у квартиры Гёсты. Виржиния с Лакке, Морган, Ларри, Карлссон. Никто не решался нажать на кнопку звонка, поскольку именно позвонившему пришлось бы излагать суть дела. Еще с лестницы они ощущали слабый запах, насквозь пропитавший Гёсту. Запах мочи. Морган пихнул Карлссона в бок и что-то пробормотал. Карлссон приподнял шерстяные наушники, которые носил вместо шапки, и переспросил:

– Что?

– Говорю, может, снимешь уже? Выглядишь как идиот.

– Ну, это ты так считаешь.

Он все же снял наушники, запихнул их в карман пальто и сказал:

– Ларри, давай. Это ж ты увидел.

Ларри вздохнул и позвонил в дверь. Из-за двери раздалось злобное мяуканье, а затем мягкий шлепок, будто что-то упало на пол. Ларри прокашлялся. Все это ему не нравилось. Он чувствовал себя как последний легавый с целой делегацией за спиной, не хватало только пистолетов. Из квартиры послышались шаркающие шаги, затем голос: «Как ты, милая?»

Дверь открылась. Из квартиры пахнуло мочой, и Ларри задержал дыхание. Гёста стоял в дверях, одетый в поношенную рубашку и жилетку с бабочкой. Бело-рыжий полосатый кот свернулся клубком у него на руках.

– Да?

– Здорово, Гёста, как жизнь?

Гёста моргал, обводя их взглядом. Он явно уже хорошенько выпил.

– Да ничего.

– Мы тут это... поговорить пришли... Слыхал, что случилось?

– Нет.

– Юкке нашли. Сегодня.

– Да-а? А-а-а. Вот как.

– И тут, значит, такое дело...

Ларри повернулся к остальным, ища поддержки, но, кроме подбадривающего жеста Моргана, ничего не последовало. Ларри чувствовал себя чиновником, выдвигающим ультиматум. Но другого выхода не было, как ни крути. Он спросил:

– Можно войти?

Он думал, Гёста запротестует – вряд ли он привык к тому, чтобы в его квартиру вваливались пятеро. Но Гёста только кивнул и отошел на пару шагов в коридор, пропуская их.

Ларри на секунду замешкался; запах, доносившийся из квартиры, был просто невыносим, липким облаком витая в воздухе. Пока он топтался на пороге, Лакке прошел внутрь, за ним последовала Виржиния. Лакке почесал кота на руках у Гёсты за ухом.

– Красавец! И как его зовут?

– Ее. Фисба.

– Красивое имя. А Пирам [29]29
  Пирам и Фисба – легендарная вавилонская пара, история которой имеет нечто схожее с историей шекспировских несчастных влюбленных.


[Закрыть]у тебя тоже есть?

– Нет.

Один за другим они вошли в квартиру, стараясь дышать через рот.

Несколько минут спустя они оставили попытки перебороть вонь, перестали задерживать дыхание и постепенно свыклись с запахом. Коты были согнаны с диванов и кресел, из кухни принесли пару стульев, спиртное и стаканы, и, немного поболтав о котах и погоде, Гёста наконец произнес:

– Так, говорите, Юкке нашли?

Ларри залпом опрокинул в себя содержимое стакана. Теплота, разлившаяся в животе, придала ему смелости. Он налил себе еще и ответил:

– Ага. Возле больницы. Вмерзшим в лед.

– В лед?!

– Да. Там сегодня такой цирк устроили. Я пошел Херберта навестить – не знаю, знакомы ли вы, ну да ладно... короче, выхожу я – а там тебе и полиция, и «скорая», потом пожарники подкатили...

– Там что, и пожар был, что ли?

– Нет, но его же пришлось изо льда вырубать. Ну, то есть тогда я еще не знал, что это он, но, когда они вытащили его на берег, я узнал его по одежде – лицо-то... ну, короче, там все замерзло, не узнать, а вот одежда...

Гёста поводил рукой по воздуху, будто гладя большую невидимую собаку.

– Постой... он что, утонул? Ничего не понимаю...

Ларри отхлебнул из рюмки, вытер ладонью рот.

– Нет. Полицейские тоже так решили. Поначалу, насколько я понимаю. Стояли себе сложа руки, пока медики возились с каким-то пацаном, у которого из башки кровь шла, так что...

Гёста еще энергичнее замахал рукой, то ли гладя, то ли отталкивая от себя невидимую собаку. Немного алкоголя из его стакана выплеснулось на ковер.

– Постойте. Я что-то ничего не понимаю... У кого кровь из башки?

Морган согнал кота с колен и отряхнул брюки.

– Да нет, это к делу отношения не имеет. Ну давай, Ларри.

– Словом, когда они его вытащили на берег – я сразу понял, что это он. Весь какими-то веревками перевязан. А на веревках – камни. Тут-то легавые и засуетились. Рации включили, начали натягивать эту свою ленту, разгонять народ. Сразу заинтересовались. Так что... похоже, его утопили, во как!

Гёста откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза рукой. Виржиния, сидевшая между ним и Лакке, похлопала его по колену. Морган наполнил его стакан и сказал:

– Главное, они нашли Юкке. Подлить тебе тоника?.. Держи. Нашли и знают, что его убили. А это ведь совсем другой коленкор.

Карлссон прокашлялся и солидно произнес:

– Согласно шведскому законодательству...

– Да заткнись ты! – перебил его Морган. – Ничего, если я закурю?

Гёста еле заметно кивнул. Пока Морган доставал сигарету и зажигалку, Лакке наклонился вперед, заглядывая Гёсте в глаза.

– Гёста. Ты же видел, как это произошло. Ты должен вывести преступника на чистую воду.

– Вывести на чистую воду? Как это?

– Ну, прийти в полицию и рассказать, что ты видел, вот и все.

– Нет. Нет!

В комнате повисло молчание.

Лакке вздохнул, налил себе полстакана водки, плеснул немного тоника, сделал большой глоток и закрыл глаза, когда обжигающие пары заполнили его желудок. Принуждать он никого не хотел.

Карлссон еще у китаезы что-то нудил про отказ от дачи свидетельских показаний, сокрытие улик и прочую чушь, но, как бы Лакке ни хотелось, чтобы виновный понес наказание, он не собирался натравливать ищеек на своего приятеля, как последний стукач.

Серый пятнистый кот ткнулся головой ему в лодыжку. Лакке взял кота на колени, рассеянно поглаживая по спине. Да и какая разница?Юкке был мертв, теперь-то они точно знали. Так что какое все это имеет значение?

Морган встал и подошел к окну со стаканом в руках.

– Ты здесь стоял? Ну, когда это случилось...

– Да.

Морган кивнул, потягивая свой напиток:

– Тогда понятно. Отсюда все видно. Неплохая вообще у тебя хата. Красивый вид. Конечно, не считая... а вид красивый.

Одинокая слеза скатилась по щеке Лакке. Виржиния взяла его руку и пожала ее. Лакке сделал нехилый глоток, чтобы заглушить боль, разрывавшую грудь.

Ларри, какое-то время задумчиво наблюдавший за котами, бесцельно перемещавшимися по квартире в одним им известном порядке, побарабанил пальцами по своему стакану и произнес:

– А если просто навести их на след? Указать место происшествия? Может, они найдут отпечатки пальцев, ну или еще что-нибудь.

Карлссон улыбнулся:

– И что мы им ответим, если они спросят, откуда нам это известно? Что мы просто знаем, и все? Они же наверняка заинтересуются, откуда... вернее, от кого мы это узнали.

– Ну, можно же сделать анонимный звонок. Передать информацию – и дело с концом.

Гёста что-то пробормотал с дивана. Виржиния наклонилась к нему:

– Что ты говоришь?

Гёста тихо-тихо произнес, не отрывая взгляд от своего стакана:

– Простите меня. Но я слишком боюсь. Я не могу.

Морган отвернулся от окна, развел руками:

– Тогда на том и порешим. И не о чем тут больше разговаривать. – Он бросил ледяной взгляд на Карлссона. – Мы что-нибудь придумаем. Решим этот вопрос по-другому. Нарисуем схему, позвоним – черт, да что угодно! Как-нибудь да выкрутимся.

Он подошел к Гёсте и потыкал ногой его ногу:

– Слышь, Гёста, выше нос. Мы что-нибудь придумаем. Не беспокойся. Гёста? Ты слышишь, что́ я тебе говорю? Мы все решим. Ну, выпьем?

Он протянул свой стакан, чокнулся с Гёстой и сделал глоток.

– Ничего, справимся. Правда?

*

Он расстался с ребятами у входа в бассейн и уже направился домой, когда вдруг услышал ее голос со стороны школы:

– Эй! Оскар!

Шаги на лестнице – и она вышла из тени. Похоже, Эли сидела и ждала его. А значит, слышала, как он прощался с остальными, и с ним говорили как с нормальным человеком.

Тренировка прошла хорошо. Он оказался не таким слабаком, как думал, даже обогнал пару ребят, ходивших сюда не в первый раз. Опасения, что физрук начнет его расспрашивать о сегодняшнем происшествии на льду, оказались напрасны. Физрук только спросил: «Хочешь поговорить об этом?» – и, когда Оскар покачал головой в ответ, больше не задавал вопросов.

Бассейн был иным миром, жившим по своим правилам, не то что школа. Физрук был не таким строгим, и к Оскару никто не приставал. Впрочем, Микке здесь и не было. Может, теперь Микке его боится?! Эта мысль кружила голову.

Он пошел навстречу Эли.

– Привет.

– Здорово.

Теперь уже Эли использовала это словечко. На ней болталась клетчатая рубашка, которая была ей слишком велика, – в ней она снова выглядела такой маленькой, съежившейся. Кожа высохла, лицо исхудало. Еще вчера вечером Оскар заметил первые седые пряди, сегодня же их стало куда больше.

Когда Эли была здорова, она казалась Оскару самой красивой девочкой на свете. Но то, что предстало его взгляду теперь... Он в жизни такого не встречал. Люди так не выглядят. Разве что карлики. Но карлики не такие худые, так что... Нет, это не шло ни в какое сравнение. Он был рад, что другие ребята ее не видят.

– Как дела? – спросил он.

– Так себе.

– Поиграем?

– Ага.

Бок о бок они пошли в сторону своего двора. У Оскара был план. Они заключат союз. Если они это сделают, Эли выздоровеет. Его будоражили мысли о волшебстве, навеянные прочитанными книгами. Но ведь волшебство и правда существует! Пусть его мало, но все-таки оно есть. Все, кто в него не верят, как правило, плохо кончают.

Они вошли во двор. Оскар прикоснулся к ее плечу.

– Пойдем к мусорке?

– Ну-у, давай...

Они вошли в подъезд Эли, и Оскар отпер дверь в подвал.

– У тебя что, нет ключа? – спросил он.

– По-моему, нет.

В подвале было темно – хоть глаз выколи. Дверь захлопнулась за их спиной с тяжелым стуком. Они неподвижно стояли бок о бок, в тишине раздавалось лишь их дыхание. Оскар прошептал:

– Знаешь, Эли, сегодня... Йонни с Микке пытались столкнуть меня в воду. В прорубь.

– Да ты что?! Слушай...

– Подожди. Знаешь, что я сделал? У меня в руках была здоровенная палка. И я стукнул Йонни по башке так, что пошла кровь. У него сотрясение мозга, его даже в больницу возили. Им так и не удалось столкнуть меня. Я... я его ударил!

Несколько секунд они стояли в тишине. Затем Эли произнесла:

– Оскар.

– Да?

– Ура!

Оскар протянул руку, чтобы включить свет, – ему хотелось заглянуть ей в лицо. Свет загорелся. Она смотрела прямо ему в глаза, и тогда он увидел ее зрачки. Те несколько секунд, что глаза привыкали к свету, они были как те кристаллы, что они изучали на уроках физики... как там это называется? Эллипсы.

Как у ящериц. Нет. Как у котов. Кошачьи глаза.

Эли моргнула. Зрачки снова стали нормальными.

– Ты чего?

– Ничего. Пойдем...

Оскар пошел к мусорохранилищу и открыл дверь. Мешок для мусора был почти полным, – видно, давно не меняли. Эли протиснулась мимо него, и они принялись рыться в мусоре. Оскар нашел пакет с пустыми бутылками, которые можно было сдать. Эли нашла игрушечный пластмассовый меч и, размахивая им, предложила:

– Давай проверим мусорку в соседнем подъезде?

– Не, вдруг там Томми и компания.

– Что это еще за компания?

– Да так, взрослые пацаны, которые иногда здесь... тусуются.

– И много их?

– Нет, трое. Чаще всего один Томми.

– И что, они очень опасные?

Оскар пожал плечами:

– Ну ладно, давай.

Они вошли в подъезд Томми и остановились у двери, ведущей в подвал. Поднеся ключ к замочной скважине, Оскар вдруг засомневался. А вдруг они там? Что если они увидят Эли? Вдруг он не сможет совладать с ситуацией? Эли подняла перед собой игрушечный меч и спросила:

– Что с тобой?

– Ничего.

Он открыл дверь. Не успели они войти в коридор, как он услышал музыку, доносящуюся из подвала. Он обернулся и прошептал:

– Они здесь! Пошли!

Эли остановилась, принюхалась:

– Чем это пахнет?

Оскар посмотрел, нет ли кого в коридоре, повел носом. Ничего не почувствовал, кроме привычного подвального запаха. Эли добавила:

– Краска. Или клей.

Оскар снова принюхался. Никакого запаха он не различил, однако он и так прекрасно знал, в чем дело. Когда он повернулся к Эли, чтобы увести ее отсюда, он заметил, что она возится с замком.

– Пойдем. Что ты делаешь?

– Да так, ничего...

Пока Оскар открывал дверь в коридор, ведущий в его подъезд, дверь за их спиной захлопнулась с каким-то странным звуком. Не было обычного щелчка. Только лязг металла. На обратном пути он рассказал Эли про клей и про то, какими тормозными становятся пацаны после того, как его нанюхаются.

В своем подвале Оскар опять почувствовал себя в безопасности. Он встал на колени и принялся пересчитывать пустые бутылки в пакете. Четырнадцать пивных и одна из-под водки – такие не принимают.

Подняв глаза, чтобы сообщить Эли результат, он увидел, что она стоит, занеся меч над его головой. Привыкший к ударам, он вздрогнул. Что-то пробормотав, Эли опустила меч ему на плечо и произнесла торжественным басом:

– Отныне провозглашаю тебя, о победитель Йонни, рыцарем Блакеберга и всей близлежащей округи, а именно Веллингбю... мм...

– Рокста.

– Рокста.

– Может, Энгбю?

– Может, Энгбю.

Эли легонько касалась мечом его плеча при каждом новом названии. Оскар вытащил нож из сумки, поднял его прямо перед собой и провозгласил себя Рыцарем-Может-Энгбю. Ему хотелось, чтобы Эли стала Прекрасной Дамой и он бы смог спасти ее из лап Дракона.