Текст книги "Старая столица"

Автор книги: Ясунари Кавабата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

КРИПТОМЕРИИ НА СЕВЕРНОЙ ГОРЕ

Еще исстари, с хэйанских времен, так повелось в Киото: когда говорят «гора» – это значит прежде всего гора Хиэй, а когда говорят «празднество» – в первую очередь подразумеваются праздники храма Камо.

Минул уже Праздник мальвы[25]25
  Праздник мальвы – отмечается в синтоистском храме Камо в Киото, посвященном божеству грома. В дни праздника помещение храма, одежды служителей, священный ковчег и т. п. украшаются листьями мальвы – растения, которое, согласно поверью, предохраняет от молнии.


[Закрыть], который отмечают пятнадцатого мая.

С тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Праздник мальвы к торжественному шествию во главе с императорским послом добавилась процессия, возглавляемая юной принцессой, – в память о старинном ритуале, когда принцесса, прежде чем посвятить себя служению в храмах Камо, совершает омовение в реке Камогава. В церемониальном наряде из двенадцати кимоно принцесса восседает в возке, запряженном быками. За ней следуют в паланкинах придворные дамы, а также служанки, отроковицы и музыканты. Эта процессия придает празднеству особую красочность благодаря богатству нарядов и молодости принцессы, в роли которой выступает девушка, выбираемая из студенток колледжей. Иногда выбор падал и на подружек Тиэко. В этих случаях она вместе с другими девушками отправлялась на дамбу у Камогавы поглядеть на процессию.

В Киото, где такое множество старинных буддийских и синтоистских храмов, чуть ли не каждый день отмечаются большие и малые храмовые празднества. Взглянуть хотя бы на майский календарь – ни одного дня без праздника!

В павильонах или на открытом воздухе устраиваются чайные церемонии, там и сям поднимается парок от котлов с горячей пищей…

Но в нынешнем году Тиэко даже Праздник мальвы и тот пропустила. Май выдался необычайно дождливым, к тому же ее с самого детства столько раз водили на этот праздник…

Тиэко особенно любила цветы, но ей нравились и молодые листочки, свежая зелень деревьев. Она любовалась молодыми листьями кленов в Такао, с удовольствием посещала и окрестности Вакаодзи.

– Матушка, нынче мы не видели даже сбор чая, – сказала Тиэко, заваривая чай нового урожая из Удзи.

– Сбор еще не кончился, – возразила Сигэ.

– Разве?

Позвонила ее подружка Масако:

– Тиэко, поедем в Такао поглядеть на клены. Сейчас там безлюдно – не то что осенью…

– Не поздно ли?

– Самое время – там ведь прохладней, чем в городе.

– Хорошо, – согласилась Тиэко, потом, будто вспомнив о чем-то, сказала: – После того как мы побывали в Хэйан дзингу, надо было бы еще пойти к вишням на горе Сюдзан, а мы совсем позабыли о них. Помнишь ту старую вишню?.. Жаль, теперь уже поздно. Но самое время полюбоваться криптомериями на Северной горе. От Такао туда рукой подать. Знаешь, когда я гляжу на стройные, устремленные в небо криптомерии на Северной горе, душа замирает. Поедем потом туда, так захотелось вдруг поглядеть на эти удивительные деревья – больше, чем на клены в Такао.

Добравшись до Такао, Тиэко и Масако решили полюбоваться кленами не только возле храма Дзингодзи, но и близ храмов Саймёдзи в Макиноо и Кодзандзи в Тоганоо.

Подъем в Дзингодзи и Кодзандзи довольно крут, и Масако в легком летнем платье и туфлях на низких каблуках с беспокойством поглядывала на Тиэко, которая была в кимоно, затянутом широким поясом. Но на лице Тиэко не видно было признаков усталости.

– Чего это ты так воззрилась? – спросила Тиэко.

– До чего же хороша! – прошептала Масако.

– Верно, удивительно красива! – воскликнула Тиэко, глядя на видневшуюся далеко внизу реку Киётаки. – А здесь прохладней, чем я думала.

– Да ведь я… – давясь от смеха, проговорила Маса-ко, – я имела в виду тебя, а не речку.

– …

– И откуда только берутся такие красавицы?

– Перестань, прошу тебя.

– Скромное кимоно среди яркой зелени только оттеняет твою красоту. Правда, тебе и нарядное было бы к лицу…

В тот день Тиэко надела лиловое кимоно приглушенных тонов и широкий пояс из ситца, которым щедро, оделил ее отец.

Тиэко не спеша поднималась по каменным ступеням. Пока Масако восхваляла ее красоту, она думала о портретах Сигэмори Тайра и Еритомо Минамото[26]26
  Сигэмори Тайра (1138—1179) – полководец Хэйанской эпохи. Ёритомо Минамото (1147—1199) – первый феодальный правитель эпохи Камакура (1192—1333).


[Закрыть] в храме Дзингодзи – тех самых портретах, которые Андре Мальро назвал мировыми шедеврами. Она вспомнила, что на лбу и на щеках Сигэмори еще сохранились следы красной краски.

Масако и прежде не раз откровенно восхищалась красотой Тиэко.

В храме Кодзандзи Тиэко любила глядеть на горы с просторной галереи святилища Исимидзуин. Ей нравилась и тамошняя картина, на которой был изображен основатель храма – святой Мёэ, предающийся медитации, сидя на дереве. Там же, в храме, была выставлена копия свитка Тёдзюгига – юмористических картинок из жизни птиц и зверей. Монахи угостили девушек чаем.

Масако не бывала дальше храма Кодзандзи. Здесь в общем-то кончался туристский маршрут. Тиэко же помнила, как однажды отец повез ее дальше и они любовались вишнями на горе Сюдзан и нарвали целую охапку полевого хвоща. Стебли хвоща были сочные и длинные. Потом она и сама, когда приезжала в Такао, доходила до деревни на Северной горе, где росли криптомерии. Теперь деревня влилась в Киото и стала городским кварталом. В квартале всего сто двадцать – сто тридцать дворов, и, пожалуй, по многим признакам правильнее по-прежнему называть его деревней.

– Я стараюсь где только можно ходить пешком, – сказала Тиэко. – А здесь так хорошо, и дорога дивная.

Крутые горы вплотную подступали к реке Киётаки. Девушки прошли еще немного вперед и увидели чудесную рощу криптомерий. Деревья росли стройными рядами. С первого взгляда можно было догадаться, что за ними тщательно ухаживают. Из этого ценного дерева изготовляют бревна, и только в этой деревне умеют искусно их обрабатывать.

По-видимому, был час отдыха, и женщины, обрубавшие ветви на криптомериях, сидя в тени деревьев, отдыхали.

Масако обратила внимание на одну девушку и не сводила с нее глаз, словно завороженная.

– Погляди на нее, Тиэко. Она удивительно на тебя похожа, – прошептала Масако.

На девушке было темно-синее кимоно в белый горошек и шаровары. Рукава подвязаны тесемками, поверх кимоно – передник, на руках – перчатки, прикрывающие только тыльную часть руки. Передник круговой, с разрезами по бокам. Тесемки и узкий пояс – красных тонов. Голова повязана полотенцем. Остальные были одеты так же.

Они напоминали женщин из Охары или Сиракавы, ездивших в город торговать вразнос, но одеты – по-другому. В такой одежде японки трудятся в поле или в горах.

– В самом деле, она так на тебя похожа! Удивительно! Да ты вглядись.

– Правда? – Тиэко бросила на девушку мимолетный взгляд. – До чего беспокойный ты человек, Масако!

– Пусть так, но погляди, как она хороша!

– Ну, хороша, что из этого…

– Можно подумать, будто она твое незаконное дитя.

– Ну, это уж слишком! – рассердилась Тиэко. Масако поняла, что выразилась не слишком удачно, но, подавив рвавшийся наружу смешок, все же добавила:

– Встречаются люди, похожие друг на друга, но такое сходство!..

Девушка спокойно прошла вместе с подругами мимо них. Повязанное на голове полотенце было низко надвинуто на лоб и наполовину прикрывало щеки. Поэтому трудно было как следует разглядеть ее лицо. Откуда Масако могла догадаться об их сходстве?

Тиэко часто бывала в этой деревне, не раз наблюдала, как вслед за мужчинами, которые обдирали с бревен кору, к работе приступали женщины, подчищали бревна и тщательно полировали их промытым в кипятке или в обыкновенной воде песком, который брали у водопада Бодай. Смутно она помнила этих женщин, поскольку видела, как они работают на обочине дороги, да и не так много женщин было в этой маленькой деревушке, чтобы их не запомнить, но Тиэко, само собой, каждую из них не разглядывала. Масако проводила взглядом девушек.

– И все-таки сходство поразительное, – повторила она, слегка наклонив голову, и внимательно посмотрела на Тиэко – будто проверяла себя.

– В чем сходство? – спросила Тиэко.

– Трудно сказать, что похоже – нос, глаза? Скорее есть что-то общее во всем облике, хотя, прости, пожалуйста, разве можно сравнивать барышню из городского квартала Накагё с девушкой из горной деревушки?

– Будет тебе!

– Хорошо бы пойти за ней следом, поглядеть, где она живет, – спохватилась Масако.

При всей своей легкомысленности, Масако вовсе не собиралась следовать за девушкой до ее дома. Просто сболтнула – и все. Но Тиэко замедлила шаги, она почти остановилась, поглядывая то на росшие на горе криптомерии, то на дома с прислоненными к ним бревнами.

Одинаковой толщины, белые отполированные бревна были красивы.

– Прямо произведения искусства, – сказала Тиэко. – Я слышала, такие бревна используют при возведении павильонов для чайных церемоний, их отправляют даже в Токио и на Кюсю…

Бревна стояли аккуратными рядами, касаясь края стрехи. Лежали они и на вторых этажах, где сушилось белье. С изумлением взирая на них, Масако сказала:

– Такое впечатление, будто хозяева дома живут среди бревен.

– Зря беспокоишься, – засмеялась Тиэко. – Уверяю тебя, позади этого склада бревен есть отличное жилище.

– Ты погляди, на втором этаже они сушат выстиранное белье…

– Всему-то ты удивляешься, да к тому же вечно спешишь с выводами – то о том, как живут местные жители, то о моем удивительном сходстве с этой девушкой…

– Это разные вещи, – Масако сразу посерьезнела. – Неужели тебя огорчило, что я заметила ваше сходство?

– Нисколечко… – ответила Тиэко и в тот же миг внезапно вспомнила ее глаза. У этой здоровой, привыкшей к тяжелому труду девушки в глазах затаилась глубокая, неизбывная печаль. – Женщины этой деревни такие работящие, – промолвила Тиэко, словно пытаясь уйти от чего-то, внушавшего ей неосознанное беспокойство.

– Ничего удивительного! Многие женщины трудятся наравне с мужчинами. Возьми крестьян или хотя бы зеленщиков и торговцев рыбой, – непринужденно сказала Масако. – Барышни вроде тебя, Тиэко, чересчур все близко принимают к сердцу.

– Вроде меня? Но я тоже буду работать. А ты?

– А я не желаю, – отрезала Масако.

– Эх, показать бы тебе, как трудятся эти деревенские девушки, – сказала Тиэко, вновь обратив взор на росшие на горе криптомерии. – Наверное, там уже началась обрубка.

– А что это такое – обрубка?

– Чтобы из криптомерии получить хорошие бревна, заранее обрубаются лишние ветки. Чаще всего обрубщики пользуются лестницей, но бывает, перескакивают с одного дерева на другое, как обезьяны…

– Но это же опасно!

– Некоторые как взберутся на деревья с утра, так и не спускаются на землю до самого обеда…

Масако тоже поглядела на криптомерии. Их прямые и стройные стволы были и вправду красивы. Метелки зеленой листвы на их макушках казались отсюда игрушечными.

Горы здесь высоки, но склоны их плавные. И ровные стволы криптомерий, возвышающихся на гребнях гор, создают необыкновенное впечатление. Их стройные ряды уже чем-то напоминают архитектуру будущих павильонов для чайных церемоний.

По обе стороны реки Киётаки горы круто обрываются, будто падают в узкое ущелье.

Обилие влаги, благодаря часто выпадающим дождям, и незначительное количество жарких солнечных дней способствуют тому, что из криптомерии получается отменный строительный материал.

Высокие горы – естественная преграда для ветра. А сильные ветры для криптомерий опасны. Они размягчают древесину, лишают ее упругости, и тогда стволы деревьев искривляются, теряют стройность.

Дома деревни тянулись вдоль берега у подножия горы.

Тиэко и Масако прошли до конца деревни, потом возвратились обратно.

Близ некоторых домов женщины полировали бревна. Смоченные водой стволы тщательно обрабатывались речным песком. Мелкий песок, похожий на светло-коричневую глину, добывался со дна реки, куда низвергался водопад Бодай.

– Что вы будете делать, когда песок кончится? – спросила Масако.

– А он не кончится. Дожди смывают песок в водопад, он падает вместе с водой и оседает на дне, – ответила пожилая женщина.

До чего же они беззаботны, подумала Масако.

Глядя, как споро работали женщины, Масако убеждалась в правоте Тиэко. Бревна были толщиной в пять-шесть сун[27]27
  Сун – мера длины, равная 3 см.


[Закрыть] и, по-видимому, предназначались для опорных столбов.

Отполированные бревна обмывали водой, сушили, оборачивали бумагой или соломой и отправляли заказчикам.

Кое-где криптомерии росли у самого каменистого ложа реки Киётаки.

Криптомерии в горах и бревна, выстроившиеся вдоль деревенских жилищ, напомнили Масако о тщательно ухоженных, выкрашенных индийской охрой деревянных решетках старинных домов Киото.

Девушки сели в автобус на остановке в начале деревни, откуда открывается вид на водопад Бодай. Некоторое время они ехали молча.

– Хорошо бы дочерей человеческих воспитывали столь же прямыми, как эти криптомерии, – прервала молчание Масако.

– С нами так не нянчатся, как с этими деревьями, – рассмеялась Тиэко. – Скажи, Масако, ты по-прежнему встречаешься?

– Встречаюсь… Сидим на травке на берегу Камогавы. В Киямати последнее время стало много посетителей. Туда теперь и электричество провели. Но мы сидим на бережку, спиной к харчевне, и посетители нас не замечают.

– Сегодня вечером тоже?..

– Да, у нас свидание в половине восьмого.

Тиэко, кажется, позавидовала такой свободе.

Тиэко ужинала с родителями в дальней комнате, выходившей во внутренний двор.

– Сегодня от господина Симамура прислали сасамакидзуси[28]28
  Сасамакидзуси – приправленные уксусом и сахаром колобки из вареного риса с кусочками сырой рыбы, овощами и т. п., завернутые в листья бамбука.


[Закрыть] из харчевни «Хёмаса», поэтому я приготовила только суп, – оправдывалась Сигэ.

– Угу, – пробормотал Такитиро.

Сасамакидзуси с кусочками морского окуня – его любимое блюдо.

– Наша главная повариха сегодня поздновато возвратилась домой: ездила с Масако поглядеть на криптомерии на Северной горе.

– Угу…

На блюде из Имари[29]29
  Имари – городок в префектуре Сага, славящийся посудой из местных сортов белой глины.


[Закрыть] горкой лежали сасамакидзуси. Разворачивая сложенные треугольником листья бамбука, Такитиро с аппетитом поедал рисовые колобки, на которых лежали тонко нарезанные кусочки морского окуня. Суп был из высушенных пенок бобового молока с грибами сиитакэ.

В лавке Такитиро еще поддерживался дух старинных оптовых лавок Киото, как сохранялась на фасаде дома выкрашенная индийской охрой решетка, но теперь их торговое заведение преобразовано в компанию, а работники от приказчика до посыльных числились акционерами и ходили в лавку, как на службу. Лишь два-три ученика родом из Оми жили постоянно при лавке, снимая комнату на втором этаже. Поэтому в час ужина в дальних комнатах царила тишина.

– Скажи, Тиэко, отчего ты так часто ездишь в деревню на Северной горе? – спросила Сигэ.

– Там криптомерии так красиво растут, все они прямые, стройные. Ах, хорошо бы и людские сердца были такими же.

– Но разве ты не такая? – удивилась Сигэ.

– Увы, нет во мне той прямоты…

– Послушай, Сигэ, – вмешался Такитиро, – как бы ни был человек прям и откровенен, он существо думающее и размышляет о самых разных вещах. Но это и хорошо. Слов нет, прекрасны девушки, похожие на прямые и стройные криптомерии, но таких нет в природе, а если бы и были, нелегко пришлось бы им в жизни. Пусть дерево кривое, главное, чтобы оно выросло и стало большим. Так я думаю… Взять хотя бы старый клен в нашем саду. Взгляните на него…

– Зачем ты втолковываешь это нашей девочке? – недовольно сказала Сигэ.

– Знаю, знаю! Тиэко никогда не кривит душой…

Тиэко молча поглядела в сад, потом с грустью в голосе прошептала:

– Сила какая таится в этом клене… Увы, у Тиэко ее не больше, чем в фиалках, приютившихся на его стволе… Ой, глядите, а фиалки уже отцвели.

– И правда, – воскликнула Сигэ. – Но ведь будущей весной они опять расцветут…

Тиэко чуть-чуть опустила глаза, и ее взгляд остановился на христианском фонаре. При свете, падавшем из комнаты, старый фонарь со святым ликом был почти не виден, но ей вдруг захотелось помолиться.

– Матушка, скажите правду: где я родилась?

Сигэ и Такитиро переглянулись.

– Под цветущими вишнями в Гионе, – решительно ответил Такитиро.

Родилась в Гионе под цветущими вишнями… Похоже на Лучезарную деву Кагуяхимэ из «Повести о старике Такэтори»[30]30
  «Повесть о старике Такэтори» – повесть безымянного автора начала X в. В основе ее – старинная сказка о лунной деве, сосланной за какую-то провинность на землю к людям и полюбившей смертного человека (Повесть о прекрасной Отикубо. Старинные японские повести. М., Художественная литература, 1988).


[Закрыть], которую нашли в коленце бамбука.

Значит, подобно Кагуя-химэ, следует, наверное, ожидать посланца с луны, подумала в шутку Тиэко, но промолчала.

Подкинули ее или похитили – все равно Сигэ и Такитиро не знали, где она родилась. Не знали они, наверное, и ее настоящих родителей.

Тиэко раскаивалась: зачем она затеяла столь неуместный разговор, но ей казалось, что не следует сейчас просить за это прощения у Такитиро и Сигэ. Отчего же она так внезапно спросила о себе? Она и сама не знала. Может, вспомнила девушку из деревни на Северной горе, на которую она, по словам Масако, так похожа…

Тиэко не знала, куда девать глаза, и уставилась на вершину старого клена. Ночное небо слабо светилось – то ли луна взошла, то ли где-то происходило большое гулянье.

– Небо как в летнюю пору… – сказала Сигэ, глядя поверх клена. – Запомни, Тиэко, ты родилась здесь. Пусть не я тебя родила, но на свет появилась ты в этом доме.

– Да, да! – согласно кивнула Тиэко.

В храме Киёмидзу она сказала правду Синъити: ее не похитили в парке Маруяма под цветущими вишнями, а подкинули у входа в лавку Такитиро. Он и подобрал ее там.

С тех пор минуло двадцать лет. Такитиро тогда было за тридцать, и он не отказывал себе в развлечениях. Поэтому Сигэ не сразу поверила его объяснению, когда он появился с младенцем на руках.

«Не пытайся изворачиваться… Ясно, как белый день: это от одной из твоих знакомых гейш».

«Несусветная чушь! – Такитиро даже побагровел от возмущения. – Лучше погляди, во что закутана девочка. Ну как? Ты и теперь будешь настаивать, что это ребенок от гейши?» Он протянул младенца жене. Сигэ взяла девочку на руки и прижалась щекой к ее холодному личику.

«Что нам с ней делать?» – спросила она.

«Пойдем в дом, там все спокойно обсудим. Чего стоишь как истукан!»

«Она совсем еще малютка, должно быть, всего несколько дней, как родилась».

Отец и мать девочки были неизвестны, и записать ее как приемную дочь Такитиро не имел права – на то требовалось согласие родителей. Тогда он зарегистрировал ее в книге посемейных записей как наследницу супругов Сада. Девочку назвали Тиэко.

В народе говорят: если в семье усыновляют ребенка, обязательно появится на свет и свой собственный. Но у Сигэ так не получилось, и супруги Сада посвятили себя воспитанию единственной дочери. Прошло много лет, и их все меньше заботило, кто настоящие родители, подкинувшие девочку. Они даже не знали, живы ли те.

В тот раз уборка после ужина много времени не потребовала, и Тиэко быстро справилась с ней одна: собрала листья бамбука, в которые были завернуты рисовые колобки с рыбой, и вымыла чашки из-под супа.

Потом она поднялась на второй этаж в свою спальню и стала разглядывать альбомы с репродукциями Пауля Клее и Шагала, которые отец брал с собой в Сагу. Незаметно она задремала, но вскоре проснулась от собственного крика.

– Тиэко, Тиэко! Что с тобой? – донеслось из соседней комнаты. Тиэко еще не успела ответить, как раздвинулись фусума и вошла Сигэ. – Наверное, плохой сон приснился – ты так кричала. – Сигэ присела на постель Тиэко и включила ночник у изголовья.

Тиэко привстала – еще во власти ночного кошмара.

– Ой, да ты вся в поту. – Сигэ взяла с туалетного столика марлевое полотенце, вытерла ей лоб, потом грудь. Девушка не противилась. До чего же хороша эта юная белая грудь, подумала Сигэ.

– Вытри под мышками, – сказала она, протягивая полотенце.

– Спасибо вам, матушка.

– Страшный был сон?

– Ага. Мне приснилось, будто я падаю с высоты, медленно лечу вниз сквозь зловещий зеленый сумрак, а дна все нет.

– Такие кошмары бывают у многих: падаешь, падаешь без конца в бездонную пропасть. Как бы ты не простудилась, Тиэко. Может, сменишь ночное кимоно?

Тиэко кивнула. Она еще не вполне очнулась и с трудом стояла на непослушных ногах.

– Не надо, не надо, я сама принесу.

Тиэко, немного стесняясь матери, быстро сменила спальное кимоно и начала складывать снятое.

– Оставь, все равно его надо выстирать. – Сигэ взяла у нее из рук кимоно и кинула на стоявшую в углу вешалку. Потом снова присела у изголовья.

– Нет ли у тебя жара? – Сигэ пощупала лоб Тиэко. Лоб был холодный. – Наверно, ты просто устала от поездки в деревню.

– …

– У тебя нездоровый вид. Пожалуй, принесу свою постель и лягу рядом.

– Спасибо, матушка, не беспокойтесь. Мне уже хорошо, идите отдыхать.

– Что-то не верится. – Сигэ отогнула одеяло и прилегла на край постели. Тиэко подвинулась, давая ей место. – Ты уже совсем взрослая, даже неловко спать с тобой в одной постели. Наверно, не усну.

Но Сигэ заснула первая. Тиэко выпростала руку из-под одеяла и осторожно, чтобы не разбудить мать, погасила свет. Ей не спалось.

Сон, который видела Тиэко, был длинный. Матери она рассказала лишь о самом его конце.

Вначале он был приятен и похож на явь. Ей снилось, как они с Масако приехали в деревню на Северной горе и любуются криптомериями. Масако ей говорит, как она похожа на ту девушку, но во сне это сходство занимает ее гораздо сильнее, чем наяву тогда в деревне.

В конце сна она стала проваливаться куда-то вниз сквозь зеленый сумрак… Откуда он? Быть может, от рощи криптомерии на Северной горе?

Такитиро нравились состязания в рубке бамбука, устраиваемые храмом Курама. То был по-настоящему мужской праздник.

Такитиро посещал эти состязания с юных лет, и они не были ему в новинку, но в нынешнем году он решил взять с собой Тиэко. Тем более что другой праздник – знаменитый Праздник огня в Курама – на этот раз не отмечали из-за нехватки денег.

Такитиро опасался ненастной погоды: состязание дровосеков обычно происходило в самый разгар цую[31]31
  Цую – сезон дождей, приходящийся на июнь.


[Закрыть].

Девятнадцатого июня был настоящий ливень – слишком сильный даже для сезона дождей.

– Такой ливень долго не продлится – завтра обязательно распогодится, – повторял Такитиро, поглядывая на небо.

– Отец, я вовсе не боюсь дождя, – успокаивала его Тиэко.

– Знаю, – ответил Такитиро, – но если не будет хорошей погоды…

Двадцатого весь день, не переставая, моросил дождь.

– Закройте двери и окна, – приказал Такитиро служащим в лавке. Иначе весь товар отсыреет.

– Отец, выходит, мы не поедем? – спросила Тиэко.

– Пожалуй, отложим до будущего года. Гору Курама сейчас всю заволокло туманом…

В состязаниях обычно участвуют не монахи, а простые миряне. Подготовка к ним начинается восемнадцатого июня: отбирают по четыре ствола женского и мужского бамбука, которые закрепляются между бревнами, поставленными справа и слева от входа в главное святилище храма. У мужских деревьев оставляют листья, но обрезают корни, женские оставляют с корнями.

По традиции участники состязания, расположившиеся слева от входа в святилище – если повернуться к нему лицом, – называются командой из Тамбы, а справа – командой из Оми[32]32
  Тамба, Оми – названия старинных провинций близ Киото.


[Закрыть].

Каждый участник надевает традиционную одежду из грубого шелка, обувает соломенные сандалии на шнурках, подвязывает рукава тесемками, опоясывается двумя мечами, голову обматывает кэса[33]33
  Кэса – оплечье, принадлежность одеяния буддийского священника – длинная полоса материи, перекидываемая обычно с левого плеча под правую руку.


[Закрыть], сшитым из пяти лоскутьев, к пояснице прикрепляет листья нандины и берет в руки тесак в парчовых ножнах. Предводительствуемые глашатаем, расчищающим путь, участники состязания направляются к вратам храма.

Примерно в час пополудни монах в старинном одеянии гудит в раковину, возвещая начало состязания. Два юных послушника, обращаясь к настоятелю храма, нараспев провозглашают:

– Поздравляем с праздником рубки бамбука!

Затем они подходят к расположившимся слева и справа от главного святилища участникам состязания и говорят:

– Желаем успеха команде Оми!

– Желаем успеха команде Тамбы!

Следует процедура выравнивания стволов бамбука, после чего послушники извещают настоятеля:

– Выравнивание окончено.

Монахи входят в святилище и читают сутры. Вокруг за неимением цветов лотоса[34]34
  Лотос – в буддийской религии символ чистоты, истины.


[Закрыть] разбрасывают ранние хризантемы.

Настоятель спускается с возвышения, раскрывает веер из кипарисовика и трижды поднимает и опускает его. Это знак к началу состязаний.

С возгласами «Хо!» участники состязаний по двое подходят к стволам бамбука и разрубают их на три части.

Это состязание и хотел Такитиро показать Тиэко. Как раз в тот момент, когда он все еще колебался, ехать ли в такой дождь в Курама, пришел Хидэо. Под мышкой у него был небольшой сверток, завязанный в фуросики.

– Вот пояс для барышни. Наконец-то я его выткал.

– Пояс?.. – с недоумением спросил Такитиро. – Пояс для дочери?

Хидэо отступил на шаг и вежливо поклонился, коснувшись ладонями пола.

– С узором из тюльпанов?.. – весело спросил Такитиро.

– Нет, по эскизу, который вы создали в Саге, – серьезно ответил Хидэо. – В тот раз я по молодости нагрубил вам. Искренне прошу прощения, господин Сада.

– Напротив, Хидэо, я должен благодарить тебя. Ведь ты раскрыл мне глаза, – возразил Такитиро.

– Я принес пояс, который вы просили выткать, – повторил Хидэо.

– О чем ты? – Такитиро удивленно воззрился на юношу. – Ведь тот эскиз я выкинул в речку, что протекает у вашего дома.

– Значит, выкинули?.. – Хидэо был вызывающе спокоен. – Но вы дали мне возможность поглядеть на него, и я запомнил рисунок.

– Вот это мастер! – воскликнул Такитиро, но сразу помрачнел. – Послушай, Хидэо, с какой стати ты выткал пояс по рисунку, который я выбросил? С какой стати, я тебя спрашиваю? – Такитиро охватило странное чувство, которое не было сродни ни печали, ни гневу. Превозмогая себя, он добавил: – Разве не ты говорил, что в эскизе нет гармонии и душевной теплоты, что от него веет беспокойством и болезненностью?

– …

– Поэтому я и выкинул его, едва выйдя из вашего дома.

– Господин Сада, умоляю вас: простите великодушно, – Хидэо вновь склонился в поклоне, коснувшись руками пола, – в тот день я с утра занимался нудной работой, устал и был зол на весь свет.

– Со мной тоже творилось что-то неладное. В монастыре, где я схоронился от мирской суеты, в самом деле мне никто не мешал. Там тихо – одна лишь пожилая настоятельница да приходящая старуха служанка, а такая тоска, такая тоска… К тому же дела в лавке последнее время идут из рук вон плохо, и вдруг ты мне все это выкладываешь… А поделом! Какая надобность мне, оптовику, рисовать эскизы, да еще новомодные?

– И я о многом передумал. Особенно после встречи с вашей дочерью в ботаническом саду.

– …

– Извольте хотя бы взглянуть на пояс. Не понравится, возьмите ножницы и разрежьте его на куски.

– Показывай, – буркнул Такитиро. – Эй, Тиэко, поди-ка сюда.

Тиэко, сидевшая за конторкой рядом с приказчиком, сразу же откликнулась на зов.

Насупив густые брови, сжав губы, Хидэо с решительным видом положил на циновку сверток, но его пальцы, развязывавшие фуросики, слегка дрожали.

– Взгляните, барышня, это пояс по рисунку вашего отца, – обратился он к Тиэко с поклоном и замер. Тиэко отвернула край пояса.

– Ах, верно, рисунки Клее подсказали вам, отец, этот эскиз? Там, в Саге?

Она отвернула еще немного и приложила к коленям.

– Замечательно!

Такитиро молчал, состроив кислую мину, однако же в глубине души был поражен памятью Хидэо, запомнившего рисунок до последней черточки.

– Отец! Пояс в самом деле чудесный, – воскликнула Тиэко с нескрываемым восхищением.

Она пощупала пояс и, повернувшись к Хидэо, сказала:

– Добротно выткано.

– Благодарю, – ответил Хидэо, потупившись.

– А можно весь поглядеть?

Хидэо кивнул.

Тиэко встала и во всю длину развернула пояс на полу. Потом положила руку отцу на плечо и принялась разглядывать работу Хидэо.

– Ну как, отец? – спросила она.

– …

– Разве он не хорош?

– Тебе в самом деле нравится?

– Да, спасибо вам, отец.

– А ты погляди на него повнимательней.

– Рисунок новый, необычный… Пояс чудесный, нужно только подходящее кимоно… Прекрасная работа!

– Вот как? Ну, если тебе он понравился, поблагодари Хидэо.

– Спасибо вам, Хидэо. – Она поклонилась.

– Тиэко, – обратился к ней отец. – Чувствуется ли в узоре на поясе гармония, душевная теплота?

Вопрос Такитиро застал девушку врасплох.

– Гармония? – переспросила она и снова поглядела на пояс. – Вы сказали «гармония»? Ну… это зависит от кимоно и от человека, который будет пояс носить… Правда, последнее время нарочно стали придумывать одежду с дисгармоничным узором…

– Угу. – Такитиро кивнул. – Видишь ли, когда я показал свой рисунок Хидэо и спросил его мнение, он ответил, что в нем нет гармонии. И я выкинул его в речку около их мастерской.

– …

– И все же Хидэо выткал пояс в точности по моему рисунку. Разве что расцветку нитей подобрал несколько иную.

– Простите за вольность, господин Сада. – Хидэо вновь поклонился. – Барышня, не сочтите за труд, примерьте пояс, – обратился он к Тиэко.

– На это кимоно?.. – Тиэко поднялась с циновок и обернула пояс вокруг талии. И сразу же вся ее прелесть проступила необыкновенно ярко. У Такитиро просветлело лицо.

– Барышня, это произведение вашего отца! – воскликнул Хидэо. Глаза его радостно сияли.