Развод. Цветущий сад (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:38

Текст книги "Развод. Цветущий сад (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 16 Ильяна

Сына он боится.

Я поняла это не в ресторане и не в тот день, когда Борис впервые ночевал у меня по-настоящему, не сбегая домой «потому что дети». И даже не тогда, когда он стоял у окна после душа и с тем лицом человека, которого нужно либо обнять, либо ударить, смотрел в телефон на сообщение от Марины.

Нет.

Я поняла это на площади, когда мальчишка сказал: «Если без неё».

Не глядя на меня. Не повышая голос. Даже не пытаясь быть дерзким.

Просто выставил условие.

И Борис проглотил.

Вот это и есть настоящая власть в семье – не деньги, не решения, не квартиры, не сети клубов. А тот, чей взгляд ты не выносишь.

Я не обиделась.

Меня вообще трудно обидеть в таких вещах. Если ты росла там, где за симпатию платили телом, вниманием или унижением, у тебя вырабатывается хорошая кожа. Не броня даже. Пластик. Удобный, гладкий, лёгкий в уходе.

Но мне стало интересно.

Не про мальчика. Про Бориса.

Потому что до этого момента я всё ещё видела в нём прежде всего взрослого, богатого, влиятельного мужчину, который наконец-то решился взять свою жизнь. А там, на площади, под взглядом сына он вдруг стал человеком, который всё время будет расплачиваться. Не один раз. Долго. Возможно, годами. И никакие мои идеальные плечи, ужины и секс не отменят ему этого счёта.

Счёт мне, кстати, никто не отменял.

Люди почему-то думают, что такие, как я, живут легко.

Красивая – значит, всё дают само. Молодая – значит, не болит. Уверенная – значит, бессовестная. Расчётливая – значит, вообще не человек, а функция.

Смешно.

Когда мне было девятнадцать, я впервые серьёзно поняла, что красота – это валюта. Не в инстаграмном смысле, а в самом прямом. Тебя терпят чуть дольше. Тебя пускают чуть ближе. Тебе больше прощают. Тебя легче хотят. А если ты ещё и умеешь держать форму, смотреть в глаза без смущения и быстро считывать, кто чего боится, – ты вообще вооружена лучше половины мужчин с хорошим стартом.

Я выросла в маленьком городе, где мать работала на двух работах, а отчим пил так системно, будто это была его основная профессия. Про любовь там говорили только в телевизоре. В жизни были деньги, которых нет; еда, которую надо растягивать; синяки, которых лучше не замечать; и вечное ощущение, что если сама себя не вытащишь, тебя никто не поднимет.

Спорт стал первым местом, где правила были честнее людей. Либо ты можешь. Либо нет. Либо дотягиваешь носок. Либо падаешь. Тело не врёт. За это я его и полюбила.

Потом полюбила и то, как на тело смотрят другие.

Не в романтическом смысле. Власть – вот что меня интересовало. Не только деньги. Не только комфорт. Власть над вниманием. Над желанием. Над чужой уверенностью в себе.

С Борисом всё было слишком просто в начале и слишком сложно потом.

Я не влюбилась.

Мне было приятно. Выгодно. Любопытно. Он мне нравился – как нравятся дорогие, тяжёлые вещи, которые раньше видел только за стеклом. У него была порода. Статус. Привычка занимать пространство так, будто оно ему положено. И главное – тот тип внутренней трещины, который чувствуется сразу. Мужчина, привыкший быть властью для всех, но сам голодный до чужого разрешения быть слабым.

Такие привязываются быстро.

Я не планировала ломать ему семью. Правда. Я вообще не думаю категориями «семья», «святое», «нельзя». Для меня есть только честность сделки. Если мужчина приходит ко мне, значит, его что-то уже привело. Не я это создала.

Но потом всё зашло дальше. И чем дальше заходило, тем яснее я видела: он не умеет жить без опор. Ему всё время нужна система, в которой он остаётся хорошим хотя бы для себя. Даже уходя из семьи, он хотел быть не подонком, а «человеком, который наконец нашёл правду».

Это красиво звучит.

И отвратительно в быту.

Потому что правда, если уж на то пошло, редко приходит в таком дорогом пальто и так долго просит извинений за причинённые неудобства.

После площади мы сели в машину, и Борис молчал дольше обычного.

Я смотрела в окно на серый город и ждала, когда он заговорит первым.

– Не надо было ехать в центр, – сказал он наконец.

– Почему? Там плохая экология?

Он бросил на меня взгляд.

– Ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю. Тебе было неприятно.

– Мне было не всё равно.

– Это разные вещи?

Он сжал руль сильнее.

– Ильяна, хватит.

Я пожала плечами.

– Я просто уточняю.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я сказала:

– Твой сын тебя ненавидит.

– Не надо.

– А что? Это не трагедия, Боря. Это следствие. Иногда дети вообще очень адекватно реагируют.

Он резко затормозил на светофоре.

– Ты можешь хоть раз не анализировать мою жизнь как чужой кейс?

Я повернулась к нему.

– А ты можешь хоть раз не делать вид, что от точных слов всё становится хуже, чем есть?

Он молчал.

Я смотрела на его профиль – красивый, напряжённый, уже чуть усталый. В сорок с лишним мужчины часто становятся честнее лицом. Всё, что они из себя строили, начинает проступать складками, манерой держать челюсть, усталостью век.

– Ты знаешь, что меня больше всего бесит? – спросила я.

Он не ответил, но и не остановил.

– Ты всё ещё думаешь, что можешь удержать обе версии себя. Хорошего отца. Хорошего бывшего мужа. Новую свободную жизнь. Меня. Бизнес. Репутацию. И всё это без настоящей цены.

– Я плачу цену каждый день.

– Нет. Пока только входной билет.

Он резко повернулся ко мне:

– А ты что, эксперт по ценам?

Я улыбнулась.

– В моём детстве иначе не выживали.

Это обычно останавливало людей. Не жалостью – любопытством. Потому что красивое тело, дорогие кроссовки и уверенный голос плохо сочетаются в головах с дешёвой кухней, пьяным отчимом и дырявыми зимними ботинками.

Но Борис сегодня был слишком занят собой.

– Я не прошу у тебя совета, – сказал он.

– А я не предлагаю. Я просто хочу понять, с кем живу.

Он усмехнулся без радости.

– С эгоисткой, наверное.

– Не новость. Я тоже живу не с гуманитарной миссией.

Он посмотрел на меня дольше.

– Тогда зачем ты со мной?

Хороший вопрос.

Самый честный за день.

Я отвернулась к окну.

– Потому что ты был дверью.

– Был?

– Не драматизируй. Я имею в виду – в другую жизнь. Больше денег. Другой круг. Возможности. И да, мне это нравится. Я никогда не притворялась, что меня не интересует статус.

Он кивнул медленно, как будто сам себе подтверждая что-то неприятное.

– Хоть в этом ты честна.

– А ты будто нет.

– Я был честен, когда ушёл.

Я рассмеялась.

– Нет, Боря. Ты был запоздало решителен. Это разные вещи.

Он больше ничего не сказал.

А я подумала, что Марина, наверное, умнее, чем кажется. И опаснее. Потому что люди, которые умеют долго терпеть, а потом не бить, не орать, не истерить, а просто отнимать своё тепло – самые тяжёлые противники. У таких месть не в скандале. В том, что однажды они действительно перестают быть твоей водой.

И ещё я подумала, что если она выиграет этот парк, Борису станет совсем тесно в собственной биографии.

Почему-то эта мысль меня развеселила.

Глава 17 Марина

Финальная презентация была назначена на понедельник.

А в субботу утром кто-то разрыл мне землю.

Я вышла во двор с секатором и кружкой кофе, потому что собиралась наконец подвязать молодой клематис к стене и досыпать мульчу под сирень. Воздух был прозрачный, холодный, с тем редким апрельским светом, который будто обещает не только весну, но и возможность выжить после неё. Я открыла дверь – и замерла.

Мой участок был изуродован.

Не весь. Не катастрофически.

Но достаточно точно, чтобы это не было случайностью.

Сетка, которую мы с Тимофеем натянули вдоль стены, была порвана в двух местах. Подготовленная грядка под многолетники – вытоптана. Три только что посаженные хосты выдернуты и брошены корнями вверх. Лавка опрокинута набок. А самое мерзкое – кто-то сапогом прошёлся прямо по влажной полосе, где уже показывались первые луковичные.

Я поставила кружку на землю так медленно, что сама испугалась своей тишины.

Иногда ярость приходит не огнём, а ледяной собранностью.

– Мам? – раздалось сзади.

Тимофей.

Я быстро обернулась.

– Не подходи пока.

Но было поздно. Он уже увидел.

Лицо у него изменилось мгновенно.

– Кто это сделал?

Я смотрела на следы. Грубые. Мужские, скорее всего. Или подростковые. Не хаос, а именно намеренное «на, получай свою красоту». Это я знала слишком хорошо – у любого сада есть не только поклонники, но и враги. Тех бесит сам факт того, что кто-то вкладывает заботу туда, где всем было удобно видеть мусор.

– Не знаю, – сказала я.

– Надо вызвать полицию.

Я почти улыбнулась.

– Из-за трёх хост?

– Не из-за хост! – вспыхнул он. – Из-за того, что это… специально!

Он был прав.

Я присела и осторожно подняла первую хосту. Корни ещё влажные. Живая.

– Тим, сначала мы спасаем, потом думаем, кого убивать.

Он выдохнул сквозь зубы, но присел рядом.

Через десять минут мы уже работали вдвоём. Я выравнивала землю, подсыпала свежий грунт, снова закрепляла сетку, а он молча подавал мне колышки, собирал мусор, выпрямлял лавку. У него дрожали руки. Не от слабости. От того злого бессилия, которое в этом возрасте ещё не умеет прятаться красиво.

Из окна высунулась соседка с первого этажа – та самая, что раньше всегда смотрела на мой участок с недоверием.

– Ой, господи, – сказала она. – Это кто ж вам так?

– Пока не знаем, – ответила я, не поднимая головы.

– Я ночью слышала голоса. Подростки какие-то. Смеялись. Думала, опять у гаражей курят.

Я выпрямилась.

– Во сколько?

– После одиннадцати вроде.

Полезная информация. Бесполезная. Всё сразу.

– Если вспомните что-то ещё, скажите, пожалуйста.

Она кивнула и неожиданно добавила:

– Жалко. У вас тут только-только красиво становиться начало.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Иногда признание приходит не от тех, от кого ждёшь. А от людей, которые просто долго наблюдали из окна, как ты носишь землю вёдрами.

Когда соседка ушла, Тимофей тихо сказал:

– Это потому, что у нас красиво, да?

Я воткнула обратно последний колышек.

– Иногда да.

– Люди идиоты.

– Иногда да.

Он помолчал.

– И что теперь?

Я оглядела участок. Разорвано. Грязно. Обидно. Но не мёртво.

Я взяла в ладони влажную землю и почувствовала её вес.

– Теперь восстанавливаем, – сказала я. – Ещё лучше, чем было.

Он посмотрел на меня с тем странным выражением, которое появлялось у него всё чаще – смесь уважения и проверки.

– И ты не будешь плакать?

Я подняла голову.

– Буду. Наверное. Но позже.

Он кивнул, будто именно такой ответ и ожидал.

Весь день мы с ним работали.

К обеду присоединилась Алина в резиновых сапогах на босу ногу и с пластиковой лейкой, из которой половина воды выливалась мимо. После обеда пришла та самая соседка и принесла старые кирпичи: «Может, вам на бордюр пригодится». А ещё через час – дворник дядя Коля, мрачный, пахнущий табаком и мокрой курткой, молча поднял лавку, выправил ножку и сказал:

– Камеру бы вам сюда. Народ у нас разный.

Я поняла, что смотрю на всё это как на чудо.

Маленькое, дворовое, не героическое.

Люди, которые неделю назад были просто фоном, вдруг начали вставать рядом.

К вечеру участок выглядел не как жертва, а как место, за которое поборолись.

Лавку мы переставили ближе к сирени. По кромке дорожки выложили кирпичный край. Разорванную сетку заменили на более прочную. Под стеной поставили старую металлическую раму – будущую опору под вертикаль. А выдернутые хосты, если переживут, будут потом напоминать мне, что корни иногда куда упрямее, чем кажутся.

Ночью я сидела над финальной презентацией и вдруг поняла, что хочу добавить один слайд.

Не про двор, конечно.

Про уязвимость живого пространства и необходимость включения жителей в уход за ним. Про то, что парк выживает не только на проекте и бюджете, но на присвоенности людьми. На личной связи. На чувстве: это моё место, я не дам его растоптать.

Я работала до двух, а потом вышла во двор.

Луна была тонкая, как срез ногтя. Воздух пах сырой землёй и чем-то сладким – кажется, соседская черёмуха собиралась зацвести раньше времени. Лавка стояла ровно. Клематис держался за новую опору. Под слоем почвы выживали луковичные.

Я присела у дорожки и вдруг ощутила не усталость даже.

Нежность.

К себе.

К детям.

К этому жалкому клочку земли.

К тому, что мы не дали ему остаться разорванным.

И, наверное, впервые по-настоящему поняла: сад ценен не потому, что в нём не бывает разрушения.

А потому, что в него возвращаются после.

Глава 18 Борис

О разгромленном участке я узнал от Алины.

Она рассказала об этом в воскресенье, пока мы сидели в кафе-мороженом на набережной. Говорила с детской серьёзностью, тщательно выговаривая все важные подробности:

– И кто-то выдернул мамины хвосты…

– Какие хвосты?

– Ну эти… зелёные. Которые потом большие листья. И Тимка очень злился. А мама не злилась, только вот так делала губами.

Она показала губы – тонкой упрямой полоской.

Я сразу увидел Марину. И почему-то внутри всё сжалось.

– И что потом? – спросил я.

– Потом мы спасали. И тётя снизу принесла кирпичи. И дядя Коля пришёл. И теперь ещё лучше.

Ещё лучше.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить: а мама плакала? Мама расстроилась? Маме было тяжело? Потому что тогда пришлось бы признать, насколько остро мне всё ещё небезразличны её реакции.

Алина размешивала ложкой растаявшее фисташковое мороженое и щебетала дальше. Про школу. Про кота во дворе. Про то, что у мамы в понедельник «самое важное говорение про парк». Дети вообще умеют собирать реальность из кусочков, не понимая, где именно ты от них защищаешься.

Тимофей сидел напротив и был тише обычного. Он согласился поехать только после того, как я пообещал, что Ильяны не будет, и весь этот факт сам по себе уже стоял между нами на столе, как третья пустая тарелка.

– Как у тебя дела? – спросил я его, когда Алина убежала выбирать посыпку к десерту.

– Нормально.

– В школе?

– Нормально.

– С теплицей вашей?

Он на секунду поднял глаза.

– Почти собрали.

– Покажешь потом?

Пауза.

– Не знаю.

Честно. Без хамства. Но и без желания облегчить мне задачу.

Я кивнул.

– Ладно.

Мы помолчали.

Я вдруг понял, что за все годы отцовства привык быть для детей либо организатором, либо источником решений. Машина. Отдых. Деньги. Секции. Подарки. Вопросы «как дела?» шли уже вторым слоем, поверх основной конструкции. А теперь, когда конструкция треснула, остались только слова. И оказалось, что ими я владею хуже, чем считал.

– Я знаю, что ты злишься, – сказал я.

Тимофей пожал плечами.

– Ну.

– И имеешь право.

Он медленно отложил ложку.

– Ты всё время это говоришь. Как будто от этого легче.

Я посмотрел на сына.

Он становился похожим на Марину в тех местах, которые я раньше не замечал. Не внешне – внутренне. Способностью говорить просто и в точку.

– Не легче, – признал я. – Я просто не хочу делать вид, что ты не должен злиться.

– А что ты хочешь?

Простой вопрос. Почти невозможный.

Я посмотрел в окно. По реке шёл серый весенний свет, редкие катера ещё не пустили, ветер гнал по воде короткую злую рябь.

– Хочу, чтобы ты не думал, что я перестал быть твоим отцом, – сказал я наконец.

Он молчал несколько секунд.

– А ты перестал быть маминым мужем, – ответил он. – И всё равно это теперь по-настоящему.

Я кивнул. Нечего было возразить.

Вечером, когда отвёз детей домой, Марина вышла встретить их на крыльцо.

На ней была старая зелёная куртка, волосы собраны кое-как, на щеке – след от земли или карандаша, я не понял. В руках – папка с бумагами. Она выглядела усталой, собранной и почему-то красивее, чем многие женщины, которых я видел в последний год на деловых ужинах.

Потому что живая.

Это слово всплыло так внезапно, что я сам разозлился.

Алина сразу затараторила:

– Мам, папа купил мне мороженое, а Тимка почти ничего не говорил, а ещё мы видели большой кораблик…

Марина слушала дочь и одновременно искала глазами сына, привычным материнским движением проверяя целостность всех своих частей сразу.

– Привет, – сказала она мне, когда дети ушли в дом.

– Привет.

На секунду повисла неловкая тишина – взрослая, плотная, без малейшего шанса вернуться в прежнюю легкость.

Я кивнул на папку.

– Завтра?

– Да.

– Готова?

Она усмехнулась.

– Нет. Поэтому, видимо, идеально.

Я хотел спросить про двор. Про разгром. Про то, как она это перенесла. Хотел сказать что-нибудь нормальное. Поддерживающее. Не как бывший муж, который внезапно решил сыграть благородство, а как человек человеку.

Но все фразы казались или фальшивыми, или поздними.

– Алина рассказала про участок, – сказал я всё же.

– Удивительно, что не в стихах.

Уголок её рта дрогнул. Почти улыбка.

– Тебе нужна помощь с камерой? Я могу…

– Нет.

Слишком быстро. Слишком жёстко.

Она заметила это и уже мягче добавила:

– Спасибо. Но нет.

Я кивнул. Конечно. Справедливо. Не мне теперь закрывать дыры в её безопасности. Эту привилегию я сам отдал, когда выбрал другую жизнь.

– Тогда… удачи завтра, – сказал я.

Она посмотрела прямо на меня.

– Спасибо.

И в этот раз в её голосе не было ни иронии, ни обороны. Просто усталое человеческое «спасибо».

Я сел в машину и какое-то время не заводил двигатель.

В зеркале заднего вида был виден её двор: маленький, неровный, уже чем-то связанный. Лавка. Сирень. Свет из кухонного окна. Тень Марины за шторой.

И вдруг с мучительной ясностью я понял, что потерял не только брак.

Я потерял доступ к пространству, где из хаоса умеют делать жизнь.

Деньгами это не покупается.

Глава 19 Марина

В день финальной защиты я проснулась до будильника.

Пять ноль четыре.

Небо за окном было ещё синим, тёмным, на границе ночи и утра. Дом спал. Из соседней комнаты доносилось ровное, немного свистящее дыхание Алины. Где-то в батарее щёлкнуло. На кухне пахло вчерашним чаем и сырой древесиной подоконника.

Я лежала и чувствовала, как сердце бьётся не быстро даже, а тяжело. Как будто ему предстояло не выступление, а длинный переход через ледяную воду.

В такие моменты я всегда вспоминала землю перед посевом.

Она с виду тёмная, неподвижная, ещё почти мёртвая после зимы. Но внутри уже идёт работа, которую нельзя ускорить, только сорвать.

Я встала, тихо умылась, надела подготовленное с вечера платье и пошла на кухню.

На столе лежала моя папка, флешка, распечатанные тезисы и Алинин рисунок, который она подложила туда, видимо, ночью. На рисунке был парк, в котором все деревья улыбались, а в центре стояла женщина в длинном зелёном платье и почему-то в короне. Снизу печатными буквами:

«МАМА АРХИТЕКТАР ВСЕЙ ЗЕМЛИ»

Я засмеялась тихо, чтобы никого не разбудить, и прижала лист к груди.

В семь пришла Полина Андреевна. Без предупреждения. Просто постучала в дверь, вошла с термосом и сказала:

– У вас лицо человека, который либо выиграет, либо упадёт в обморок. Я решила подстраховать.

– Вы вообще умеете поддерживать без угрозы?

– Нет, – спокойно ответила она. – Зато умею по делу. Пейте.

В термосе был крепкий чай с чабрецом и мятой. Мы сидели на кухне, пока дети досыпали, и молчали почти пять минут. Это было хорошее молчание – не пустое, а рабочее.

– Боитесь? – спросила она наконец.

– Да.

– Правильно.

– Спасибо, мне уже легче.

– Страх – полезный материал, если не давать ему руководить руками.

Я посмотрела на неё поверх чашки.

– А вы боялись, когда начинали?

Она усмехнулась.

– Я боялась почти всегда. Просто в молодости мне казалось, что уверенные люди не боятся. С возрастом выяснилось: боятся все, просто некоторые умеют стоять в этом красиво.

– Я не умею красиво.

– И слава богу. Красивый страх часто хуже честного.

Перед уходом она вдруг коснулась моей щеки сухими прохладными пальцами – жест настолько неожиданный и почти материнский, что у меня защипало в глазах.

– Идите и не уменьшайте свой проект из вежливости, – сказала она. – Это ваш главный женский рефлекс. Давить в себе масштаб, чтобы никому не было неловко рядом.

Я кивнула.

Эти слова шли со мной потом весь день.

Финал проходил уже не в маленьком зале, а в большом конференц-зале мэрии. Публика. Наблюдатели. Представители прессы. Городские активисты. Несколько студентов-архитекторов с горящими глазами. Атмосфера была не профессионально-камерная, а почти сценическая.

Я ненавижу сценичность. Она всегда заставляет меня чувствовать, будто надо играть версию себя, которую не стыдно показать людям.

Но в какой-то момент перед началом, когда я стояла за кулисой с папкой в руках и слушала, как предыдущий участник бодрым голосом рассказывает о «современной мультифункциональной среде нового поколения», во мне вдруг наступила тишина.

Не уверенность.

Тишина.

Я слишком хорошо знала этот парк, чтобы теперь украшать его для аплодисментов.

Когда объявили моё имя, я вышла к экрану и увидела зал как сад в марте: пока ещё голый, настороженный, но уже способный принять рост.

– Северный парк, – начала я, – сегодня напоминает уставшего человека, которому слишком долго говорили, что он испорчен, хотя на самом деле он просто оставлен.

На первых словах я услышала, как кто-то в зале перестал шуршать бумагой.

Хорошо.

Я говорила спокойно. Медленно. Почти без жестов. И чем дальше шла, тем меньше помнила про публику. Остался только парк – и необходимость передать его не как концепт, а как будущую форму городской жизни.

Я показала сценарии для детей и подростков, маршруты тихого присутствия, систему световых акцентов без агрессивной иллюминации, способы интегрировать старую стену, не превращая её в декорацию, сезонную логику, принцип бережной работы со зрелыми деревьями.

А потом, уже ближе к финалу, добавила тот самый новый слайд.

– Любое общественное пространство уязвимо, – сказала я. – Его можно открыть, красиво сфотографировать, отчитаться и через полгода потерять. Поэтому в проекте предусмотрены не только архитектурные и посадочные решения, но и механизмы присвоения пространства жителями: общественные посадки, сезонные школьные программы, наблюдательные точки для местного сообщества, сценарии малых событий. Люди берегут то, к чему чувствуют отношение. Не всё защищается камерой и охраной. Иногда лучшая защита места – это когда оно кому-то по-настоящему нужно.

Пока я говорила это, у меня перед глазами стоял мой маленький разорванный участок. Хосты корнями вверх. Тимофей, злой и побледневший. Соседка с кирпичами. Дядя Коля, поднимающий лавку.

Я вдруг поняла, что рассказываю не только про парк.

Про себя тоже.

После выступления были вопросы. Много. Но я держалась.

Последним снова задал Влад.

– Если вам дадут этот объект, – сказал он, – вы понимаете, что это будет не красивая авторская работа, а тяжёлое публичное пространство с конфликтами, компромиссами и ежедневным сопротивлением материала? Вы готовы не только придумать, но и выдержать?

Я смотрела на него и чувствовала, что весь зал сейчас слушает не только мой ответ, но и то, как именно я его скажу.

Очень странно: иногда судьба проверяет тебя не там, где ты сильна, а там, где у тебя недавно ещё была рана.

Я ответила:

– Я слишком долго жила в пространстве, где красивый фасад прикрывал разрушение изнутри. Поэтому теперь меня не пугает работа с тем, что треснуло открыто. С этим, по крайней мере, можно быть честной.

В зале стало так тихо, что я услышала собственный вдох.

Влад не отвёл взгляда. И в его лице впервые мелькнуло не только профессиональное внимание. Человеческое. Я поняла это мгновенно – и тут же запретила себе об этом думать.

После окончания презентаций участников попросили выйти, пока комиссия будет совещаться.

Мы стояли в коридоре – я, представители бюро, журналист с блокнотом, какой-то мужчина из общественного совета, которому хотелось со всеми поговорить. У меня так тряслись руки, что я ушла к окну и сделала вид, будто рассматриваю площадь.

Через стекло город казался плоским и далёким. Машины двигались внизу, люди шли по своим делам, у кого-то, наверное, был простой понедельник без нервного ожидания решения, которое может изменить жизнь.

Мне пришло сообщение от Тимофея:

Ну что?

Я написала:

Выступила. Жду.

Через секунду:

Ты лучшая. Даже если они тупые.

Я засмеялась вслух.

– Хорошая группа поддержки? – спросил рядом знакомый голос.

Я вздрогнула.

Влад стоял у окна, тоже с телефоном в руке. Видимо, вышел на минуту из зала совещания.

– Агрессивно любящая, – ответила я.

Он чуть кивнул.