Текст книги "Жизнь Пи (СИ)"

Автор книги: Янн Мартел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Да, всеядность у гиены поразительная – и впрямь можно диву даться. Гиена мочится туда же, откуда пьет воду. Находит эта зверюга своей моче и другое применение: в жару и засуху, освободив мочевой пузырь, она роет в этом месте землю и валяется в образовавшейся луже, как в освежающей грязевой ванне. Гиены поедают экскременты травоядных, фыркая при этом от удовольствия. Труднее сказать точно, чего гиены не едят. Жрут они и своих сородичей (в первую очередь съедают уши и носы – как лакомство) – правда, через день после того, как те издохнут, чтобы было не так противно. Гиены бросаются даже на автомобили – на фары, выхлопные трубы и боковые зеркала. Если гиен что и ограничивает, то не степень выделения желудочного сока, а сила челюстей, хоть она у них и вправду невероятная.

Такой вот зверь теперь кружил передо мной. Зверь, при виде которого больно резало глаза, а в жилах стыла кровь.

Все кончилось так, как и должно было кончиться в случае с гиеной. Она застыла на корме и тяжело задышала, словно при одышке. Я мигом вскарабкался по веслу как можно выше и уперся в борт шлюпки только пальцами ног. Зверюга вдруг поперхнулась и закашлялась. И тут ее вырвало. Чуть ли не на спину зебры. Гиена спрыгнула в собственную рвоту. И так в ней и валялась, дрожа, скуля и крутясь из стороны в сторону, будто испытывая самое себя – сколько ей еще осталось страдать и мучиться. Она просидела в своем тесном закутке весь остаток дня. Порой зебра тревожно фыркала, чуя у себя за спиной хищника, но большую часть времени лежала неподвижно – беспомощная, потерянная, молчаливая.

44

Солнце взмыло вверх по небосклону, достигло зенита и покатило к закату. Я весь день просидел верхом на весле неподвижно – если и шевелился, то лишь затем, чтобы не потерять равновесие. Всем своим существом я стремился к горизонту: не появится ли там точка, знак моего спасения. Я пребывал в томительно-тоскливом ожидании. Те первые часы запечатлелись в моей памяти одним звуком, но не тем, о котором вы, наверное, подумали, – не скулежом гиены и не шипением морской волны: это было жужжание мух. В шлюпке оказались мухи. Они появились откуда ни возьмись и, как все мухи, принялись вяло летать широкими кругами, а когда сближались, то закручивали головокружительные спирали и пронзительно жужжали. Некоторые даже осмеливались подлетать ко мне, за борт. Описав вокруг меня петлю-другую, они возвращались обратно, прерывисто гудя, как одномоторные самолеты. Ума не приложу, откуда бы им взяться: то ли они были здесь всегда, то ли попали вместе с одним из животных, скорее всего с гиеной. Как бы там ни было, жужжали они недолго: через пару дней их как ветром сдуло. Гиена, примостившаяся позади зебры, хватала пастью по несколько мух зараз и заглатывала. Других, должно быть, и впрямь сдуло ветром. А некоторым, возможно, повезло закончить свой век в старости.

С приближением сумерек я забеспокоился. А под конец дня и вовсе стал всего бояться. Ночью корабль вряд ли меня заметит. Ночью гиена наверняка оживится, да и Апельсинка, может, очнется.

Наступила тьма. Луна не взошла. Тучи скрыли звезды. Предметы сделались расплывчатыми. Потом все разом исчезло – море, шлюпка и мое собственное тело. Море было спокойное, ветер ощущался едва-едва, а себя самого я даже не слышал. Я будто парил в черной пустоте. Взгляд мой был устремлен вдаль, где, как мне казалось, простирался горизонт, а уши старались уловить малейший живой звук в шлюпке. Я не верил, что смогу пережить ночь.

Среди ночи время от времени рычала гиена, а зебра тявкала и визжала; слышались и другие звуки – дробные, прерывистые. Я до того перепугался, что от страха, чего греха таить, наложил в штаны. Странные звуки доносились с противоположного конца шлюпки. Но шлюпка не закачалась – значит, движения на борту не было. Проклятая бестия, похоже, затаилась где-то рядом. Во тьме, совсем близко, послышались громкие вздохи, стоны, ворчание и жалобные всхлипы. При мысли, что Апельсинка очнулась, у меня вряд ли выдержали бы нервы, и я ее отбросил. Взял и прогнал прочь. Подо мной тоже шумело – из воды доносились не то хлопки, не то шлепки, правда, недолго. Там тоже кипела борьба за жизнь.

Ночь тянулась медленно – минута за минутой.

45

Я продрог. Наблюдение, в общем-то, пустое, если бы оно не касалось меня лично. Светало. Быстро и незаметно. Цвет неба с одного края изменился. Воздух стал наполняться светом. Безмятежное море раскрылось передо мной огромной книгой. И внезапно настал день.

Потеплело, правда, только после того, как из-за горизонта выкатило солнце, похожее на сверкающий апельсин, однако мне не пришлось долго ждать, чтобы его почувствовать. С первыми же проблесками света оно ожило во мне надеждой. И по мере того как очертания предметов обретали четкость, все более ощутимой становилась и надежда – и вот уже душа моя запела. Какое счастье греться в лучах надежды! Все, конечно же, образуется. Худшее позади. Я пережил ночь. И сегодня меня непременно спасут. Даже то, что я так думал, складывая эти слова в уме, обнадеживало само по себе. Надежда питает надежду. Когда горизонт обозначился резко очерченной линией, я буквально впился в него глазами. День снова выдался ясный – видимость была превосходная. Я воображал, как Рави сперва бросится меня поздравлять, а после начнет подтрунивать. «Это еще что такое? – скажет он. – Заграбастал себе здоровенную лодку, да еще целый зоопарк с собой прихватил. Никак в Ноя решил поиграть?» Я увижу отца – взъерошенного, обросшего щетиной. Матушка обратит взор к небу и крепко меня обнимет. Я представил себе с десяток возможностей того, как оно будет на спасательном судне, когда наше счастливое семейство наконец воссоединится. В то утро горизонт как будто расплылся, губы мои тоже расплылись – в улыбке.

Как ни странно, прошла уйма времени, прежде чем я наконец глянул, что же происходит в шлюпке. Гиена напала-таки на зебру. Пасть у твари была вся багровая, а челюсти перемалывали кусок шкуры. Глаза мои стали невольно высматривать место укуса – какую часть урвала себе гиена. И тут я чуть не задохнулся от страха.

У зебры не хватало сломанной ноги. Гиена оторвала ее и утащила на корму, в закуток позади зебры. С оголенной культи свисал только жалкий клок кожи. Рана все кровоточила. Жертва сносила боль терпеливо, не проронив ни звука. Единственным ощутимым свидетельством ее мучений был непрерывный дробный звук: она стучала зубами. Меня обдало волной ужаса, отвращения и злости. Я возненавидел гиену лютой ненавистью. И стал подумывать, как бы ее прикончить. Но так ничего и не придумал. Да и злость быстро прошла. Скажу по чести, недолго жалел я и зебру. Когда твоя собственная жизнь висит на волоске, жалость тотчас уступает место страшному эгоистическому чувству – жажде самосохранения. Жаль, конечно, что это большое, сильное животное так мучилось – а страдать ему, верно, предстояло долго, – но тут уж ничего не поделаешь. Я пожалел ее, пожалел – и перестал. Не скажу, что горжусь собой. Если честно, мне до сих пор противно об этом вспоминать. Но я не забыл бедную зебру – что ей пришлось пережить. И поминаю ее в каждой молитве.

Между тем Апельсинка по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. И я снова принялся пожирать глазами горизонт.

Пополудни ветер чуть окреп, и я сделал кое-какие наблюдения касательно шлюпки: несмотря на загрузку, осадка у нее была совсем небольшая, наверное, потому, что груз весил меньше того, на который она была рассчитана. Надводный борт – если считать от морской поверхности до планширя – выступал из воды целиком, так что залить нас могло только при сильном волнении. Однако это означало и то, что, каким бы концом шлюпка ни обратилась к ветру, ее все равно развернуло бы лагом – бортом к волне. При малом волнении это еще куда ни шло – волны лишь слегка били в корпус, зато при сильном они колошматили шлюпку почем зря, заваливая то на один борт, то на другой. И от беспрестанной тряски меня здорово мутило.

Наверное, в другом положении было бы полегче. Я соскользнул по веслу вниз и опять примостился на носу. Сел лицом к волнам, так, чтобы вся шлюпка оставалась слева. Так я оказался ближе к гиене, но та вроде притихла.

Покуда я вот так сидел и глубоко дышал, силясь побороть тошноту, я заметил Апельсинку. Мне-то казалось, что она затаилась на носу, под брезентом, прячась от гиены. Но не тут-то было. Она сидела на боковой банке, у того самого места, где носилась гиена, когда наворачивала свои круги. От меня ее скрывал выступ скатанного брезента. Но стоило ей приподнять голову всего на дюйм, как я тут же ее увидел.

Мне стало любопытно. Захотелось рассмотреть ее поближе. Невзирая на качку, я встал на колени. Гиена посмотрела на меня, но не шелохнулась. А вот и Апельсинка. Она сильно сгорбилась, вцепилась обеими руками в планширь, а голову свесила на грудь. Рот был открыт, язык вывалился наружу. Ей явно не хватало воздуха. Несмотря на свое бедственное положение и на подкатывавшую к горлу тошноту, я не смог удержаться от смеха. То, от чего страдала Апельсинка, можно выразить в двух словах: морская болезнь. В голове у меня тут же возник образ нового вида – редкого морского зеленого орангутана. Я снова сел. Бедняжка страдала совсем как человек! Подмечать человеческие черты у животных – занятие довольно забавное, благо мы с ними так похожи. Обезьяны – наша чистейшая копия, зеркальное отражение в мире животных. Оттого-то они и пользуются таким успехом в зоопарках. И я опять рассмеялся. Да так, что даже за живот схватился, удивляясь самому себе. Ну и ну! Целый вулкан радости извергся из меня этим смехом. Апельсинка не только развеселила меня, но и избавила от морской болезни: теперь она страдала за нас двоих. А я чувствовал себя лучше некуда.

И снова принялся обшаривать глазами горизонт, исполнившись больших надежд.

Кроме морской болезни, Апельсинку больше ничто не беспокоило: как ни странно, на ней не было ни царапины.

Она сидела спиной к гиене, словно чувствуя, что та ей ничем не угрожает. В шлюпке сложилась на редкость причудливая экосистема. Поскольку в естественных условиях гиена с орангутаном не встречаются – гиен на Борнео отродясь не бывало, равно как и орангутанов в Африке, – никто не знает, как они повели бы себя, окажись вместе. И мне казалось совершенно невероятным, даже немыслимым, что эти плодоядные древесные обитатели и плотоядные обитатели саванны могут занять соседние ниши и жить, не обращая друг на друга никакого внимания. Гиена, конечно, почуяла бы в орангутане добычу, после которой еще долго пришлось бы отрыгивать шерсть огромными комьями, зато куда более лакомую, чем какая-нибудь выхлопная труба, да и куда более притягательную, особенно на земле – не на дереве. А орангутан, конечно же, учуял бы в гиене хищника и, всякий раз, слезая с дерева за упавшим наземь плодом дуриана, держал бы ухо востро. Но природа горазда на сюрпризы. И может, все сложилось бы иначе. Уж если козы могут подружиться с носорогами, почему бы орангутанам не ужиться с гиенами? Вот кто стал бы главной достопримечательностью любого зоопарка. Пришлось бы вывесить специальную табличку. Даже знаю какую: «Уважаемая публика! За жизнь орангутанов просим не беспокоиться! Они сидят на деревьях потому, что там живут, а не потому, что боятся пятнистых гиен. Приходите в час кормежки или на заходе солнца, когда им захочется пить, и вы увидите, как они спускаются с деревьев и без всякой опаски разгуливают по земле под носом у гиен». Папе бы понравилось.

В тот же день я впервые увидел существо, которое потом стало мне добрым, верным другом. В борт вдруг что-то глухо стукнулось и заскреблось. И через несколько секунд рядом со шлюпкой, так близко, что, нагнувшись, можно было достать рукой, возникла большая морская черепаха – бисса: она неспешно пошевеливала плавниками, держа голову над водой. Вид у нее был совсем неприглядный, даже отвратительный: шероховатый, изжелта-коричневый панцирь фута три длиной, местами облепленный водорослями; темно-зеленая остроклювая морда, губ нет, пара плотно прикрытых носовых отверстий и черные глазки, пристально смотревшие на меня. Взгляд – надменный и противный, как у вздорного, выжившего из ума старикашки. Но самым чудным казалось то, что такое пресмыкающееся существует вообще. В воде она выглядела довольно-таки нелепо, до того неказистой была ее форма в сравнении с гладкими, плавными обводами рыбы. Впрочем, в своей стихии она ощущала себя и впрямь как рыба, чего уж никак нельзя было сказать про меня. Она болталась возле шлюпки несколько минут.

Я ей сказал:

– Плыви и отыщи корабль и скажи им там, что я здесь. Плыви себе, плыви.

Она развернулась и, поочередно отталкиваясь от воды задними плавниками, скрылась с моих глаз.

46

Тучи, сгустившиеся там, откуда я ждал корабль, и день, мало-помалу клонившийся к вечеру, сделали свое дело – улыбку у меня с лица как рукой сняло. Нет смысла говорить, что та или другая ночь была худшей в моей жизни. Я пережил столько ужасных ночей, что выбрать какую-то одну, самую-самую, было бы трудно. И все же вторая ночь в море осталась в моей памяти как сплошной кошмар, совсем не похожий на леденящий страх первой ночи, потому как я стал привыкать к страданиям, да и подавленность моя, сопровождавшаяся горькими слезами и душевными терзаниями, отличалась от уныния, которое ожидало меня в грядущие ночи: у меня еще были силы в полной мере оценивать свои ощущения. Однако перед той кошмарной ночью был еще кошмарный вечер.

Я заметил, что шлюпку окружают акулы. День скрылся за завесой, которую оставило после себя уходящее солнце. Это походило на беззвучный оранжево-красный взрыв, грандиозную цветовую симфонию, невероятных размеров живописное полотно: настоящий, изумительный тихоокеанский закат, полыхнувший, однако, впустую – во всяком случае, для меня. Акулы, длиной шесть-семь футов, а одна и того больше, были серо-голубые – шустрые острорылые хищницы с торчащими из пасти смертоносными зубами. Я следил за ними с тревогой. Самая большая устремилась прямо к шлюпке, словно собиралась напасть. Ее спинной плавник выступал из воды на несколько дюймов. Но у самой шлюпки она ушла вглубь, проскользнув под днищем с устрашающей грациозностью. Потом вернулась, правда на сей раз держась на расстоянии, и снова исчезла. Остальные акулы еще долго сопровождали нас, скользя на разной глубине: одни плыли у самой поверхности, так, что до них можно было дотянуться рукой, другие – чуть глубже. Среди них мелькали и другие рыбы, большие и маленькие, разных цветов, форм и размеров. Я мог бы разглядеть их поближе, если бы не отвлекся на Апельсинку.

Она повернулась и опустила руку на брезент – в точности как это сделали бы вы или я, положив руку на спинку рядом стоящего стула, – широким спокойным жестом. Впрочем, до спокойствия ей на самом деле было далеко. С выражением глубокой тоски и печали она принялась озираться по сторонам, медленно поворачивая голову туда-сюда. И забавный образ человекообразной обезьяны тут же исчез. Апельсинка родила в зоопарке двух детенышей, двух самцов-крепышей – одному теперь было пять лет, а другому восемь, – ставших нашей общей с нею гордостью. И сейчас она, как видно, думала о них, вглядываясь в водную ширь с таким же видом, с каким это делал я в течение последних полутора суток. Заметив меня, она никак не отреагировала. Я был всего лишь другим животным, потерявшим все и обреченным на гибель. Мне стало не по себе.

Вдруг послышался отрывистый рык – гиена вышла из оцепенения. Она провалялась в своем закутке весь день. И теперь, упершись передними лапами зебре в бок, вылезла наружу и вцепилась ей зубами в кожную складку. И резко рванула на себя. У зебры с брюха сошла полоска шкуры – словно яркая упаковка с подарка, одним махом, только совсем бесшумно – так, как обычно рвется кожа, поддаваясь с большим трудом. Кровь тут же хлынула потоком. Зебра очнулась и, завывая, фыркая и визжа, приготовилась защищаться. Она взбрыкнула передними ногами, повернула голову и попыталась укусить гиену, но не достала. Тогда она ударила здоровой задней ногой – и тогда я понял, что за стук слышал прошлой ночью: зебра била копытом в борт шлюпки. Но попытки зебры защититься еще больше раздразнили гиену – она злобно зарычала, ощерилась и прокусила в боку у зебры огромную дырищу. Скоро ей стало неудобно нападать на зебру со спины, и она взобралась ей на бедра. И стала рвать зубами скрученные кишки и другие внутренности. Она грызла все подряд. Куснет здесь, урвет там… Явно ее ошеломило доставшееся ей роскошное пиршество. Сожрав половину печени, она взялась за бледный шарообразный желудок. Но тот не поддавался, и, поскольку бедра у зебры были выше брюха – а тут еще все осклизло от крови, – гиена стала соскальзывать в разверзшееся чрево жертвы. Упершись передними лапами в брюхо, она просунула голову в рану по самые плечи. Потом высунула ее наружу и снова засунула внутрь. В конце концов она примостилась поудобнее, зарывшись в брюхо наполовину. Зебру пожирали заживо изнутри.

Апельсинка уже не могла смотреть на это спокойно. И встала на банку во весь рост. Со своими несообразно короткими ногами и огромным туловищем она напоминала холодильник на погнутых колесиках. Однако же громадные вскинутые ручищи придавали ей весьма грозный вид. В размахе они были больше туловища: одна повисла над водой, а другая, простертая во всю ширь шлюпки, почти доставала до противоположного борта. Апельсинка оскалилась, выставив огромные клыки, и взревела. Рев был протяжный, мощный, резкий – и тем более странный, что издавшее его животное обыкновенно молчаливо, как жираф. Гиену этот взрыв ярости испугал не меньше моего. Она съежилась и отпрянула. Но ненадолго. Через мгновение она уставилась на Апельсинку, вздыбив шерсть на шее и плечах и вздернув хвост. Она снова вспрыгнула на умирающую зебру. И, оскалив окровавленную пасть, ответила Апельсинке пронзительным воем. Их разделяли фута три – с этого расстояния они впились друг в друга пристальными взглядами, широко раскрыв пасти. От истошных воплей у них содрогались тела. Я даже мог заглянуть гиене глубоко в пасть. Тихоокеанский воздух, еще минуту назад разносивший вокруг только пересвист и перешептывание волн, сливавшиеся в простую мелодию, которую в других обстоятельствах я назвал бы умиротворяющей, вмиг наполнился ужасающим ревом, точно в разгар яростной битвы, сопровождающейся ружейной пальбой, канонадой и оглушительными взрывами снарядов. Визг гиены заполнял верхние регистры грянувшей какофонии, рев Апельсинки – нижние, а сквозь них, откуда-то из середины, до меня доносились стоны беспомощной зебры. Мне казалось, что уши мои вот-вот лопнут. Я не смог бы сейчас распознать больше ни единого звука.

Меня невольно затрясло. Я не сомневался, что гиена сейчас кинется на Апельсинку.

Я и представить себе не мог, что дело обернется еще хуже. Но так оно и случилось. Зебра отхаркнула сгусток крови за борт. И через миг-другой шлюпка сильно содрогнулась, потом еще раз. Вода кругом закишела акулами. Они метались в поисках источника крови и близкой добычи. Из воды показались не только их хвостовые плавники, но и головы. Шлюпку трясло беспрерывно. Я боялся не того, что мы опрокинемся, – я опасался, как бы акулы не пробили металлический корпус и не потопили нас.

С каждым ударом о борт звери испуганно озирались, однако это не мешало им переругиваться. Я был убежден, что перебранка вот-вот перейдет в схватку. Но вместо этого через несколько минут она внезапно стихла. Апельсинка, раздраженно причмокивая, отвернулась, и гиена с опущенной головой попятилась, юркнув за истерзанное тело зебры. Акулы, так ничего и не обнаружив, перестали биться о шлюпку и, похоже, уплыли прочь. Наконец-то воцарилась тишина.

В воздухе повис смрад – резкий, отвратительный запах ржавчины вперемешку с экскрементами. Кругом все было в крови, уже сгущавшейся в бурую корку. Где-то прожужжала одна-единственная муха, и звук этот отозвался во мне болезненным, тревожным сигналом. В тот день ни один корабль так и не показался на горизонте, а день между тем подходил к концу. Когда солнце скользнуло за горизонт, умерли не только день и бедняжка зебра, но и мои родные. Второй закат породил сомнения, а они – боль и горе. Все погибли – какой теперь смысл это отрицать. Но как такое понять сердцем! Потерять брата – значит потерять того, с кем вместе ты мог бы расти, кто подарил бы тебе невестку и племянниц с племянниками, – они расцвели бы на твоем древе жизни новыми побегами. Потерять отца – значит потерять верного советчика и наставника, того, кто поддерживал бы тебя, как ствол – ветки. Потерять мать – это… все равно что потерять солнце над головой. Все равно что… впрочем, простите, лучше не продолжать. Я повалился на брезент и всю ночь напролет лил горькие слезы, обхватив голову руками. Гиена большую часть ночи обжиралась.

47

Наступил день, влажный и хмурый; дул теплый ветер, небо было затянуто плотным серым пологом облаков, будто сшитым из грязных простыней. Море не изменилось. Оно размеренно раскачивало шлюпку вверх-вниз.

Зебра все еще была жива. Уму непостижимо. В боку у нее зияла дыра фута два шириной, похожая на кратер только что извергшегося вулкана; недоеденные внутренности вывалились наружу – они то мерцали, то отливали холодным блеском, – но в главных ее органах жизнь пока теплилась, едва-едва. Зебра лишь подергивала задней ногой да время от времени помаргивала. Я был в ужасе. Никогда не думал, что живое существо может выжить с такими ранами.

Гиена нервничала. Она даже не смогла протиснуться в свой закуток и спрятаться от дневного света. Может, оттого, что обожралась и брюхо у нее разбухло донельзя. У Апельсинки тоже было недоброе настроение. Она тоже нервничала – и все скалилась.

Я оставался на прежнем месте, свернувшись калачиком на носу. У меня не было сил – ни физических, ни душевных. Я боялся, что если попробую снова взобраться на весло, то не удержусь и свалюсь в воду.

Зебра умерла около полудня. Глаза у нее остекленели, и на очередные наскоки гиены она уже никак не реагировала.

После полудня ярость вспыхнула снова. Напряжение достигло немыслимого предела. Гиена скулила. Апельсинка ворчала и громко причмокивала. В какой-то миг их грозные вскрики слились в один оглушительный ропот. Гиена перескочила через труп зебры и набросилась на Апельсинку.

По-моему, я уже говорил, насколько опасна гиена. Для меня же это было так очевидно, что я распрощался с Апельсинкой еще до того, как она кинулась защищаться. Но я недооценивал ее. Недооценивал ее храбрость.

Она с размаху хватила гадину по башке. Вот это да! Сердце мое дрогнуло – от любви, восхищения и страха. Не помню, говорил ли я, что когда-то она была совсем домашняя? Но бессердечные хозяева из Индонезии отказались от нее. История Апельсинки была как две капли воды похожа на судьбу других домашних питомцев, однажды ставших неугодными своим хозяевам. А происходит все так: зверушку покупают, когда она еще совсем крохотная – просто очаровашка. Хозяева на нее не надышатся. Потом она подрастает, нагуливает аппетит. И вот выясняется, что держать в доме эдакую громилу решительно нет никакой возможности. Зверь набирается сил – и с ним уже не совладать. В один прекрасный день служанка вытаскивает простыню из его уголка, чтобы простирнуть, или хозяйский сын потехи ради вырывает из лап животного лакомый кусок – но даже из-за таких пустяков зверь злобно оскаливается, пугая всех домочадцев. И на другой день он уже радостно скачет на заднем сиденье в семейном джипе за компанию со своими человекообразными братьями и сестрами. И вот мы в джунглях. Пассажиры млеют от восторга. А вот и полянка. Короткая разминка – пешком. Тут вдруг джип с ревом срывается с места, только комья земли летят из-под колес, – и домашний любимец глядит вслед тем, к кому так привязался, а те провожают его взглядом через заднее стекло удаляющегося джипа. Питомца попросту бросили. Но ему этого не понять. К жизни в лесу он приспособлен ничуть не лучше своих человекообразных сородичей. Он все ждет, когда они вернутся, силясь побороть страх. А их все нет и нет. Солнце заходит. Он начинает тосковать, да так, что жить не хочется. И через несколько дней погибает от голода, если не какая-нибудь другая напасть. Если не задерут собаки.

Такая же горькая участь ожидала и Апельсинку. Но, к счастью, она вовремя попала в Пондишерийский зоопарк. И осталась доброй и послушной. Помню, когда я был маленький, она обнимала меня своими ручищами и все рылась у меня в волосах пальцами, каждый длиной с мою руку. Она была молодой самочкой – и просто следовала материнским инстинктам. А когда выросла во всю свою природную стать, я уже держался от нее подальше. Думалось, я знал Апельсинку так хорошо, что мог предугадать любой ее жест, – знал не только ее привычки, но и все, на что она вообще способна. Но этот взрыв гнева и неудержимой отваги убедил меня, что я ошибся. Потому как знал ее лишь с одной стороны.

А она взяла и хватила гадину прямо по башке. Да еще как! Голова у гиены хрястнулась о банку, к которой она только что подобралась, да с такой силой, что передние лапы подкосились, – и я решил, что челюсть у нее разлетелась вдребезги вместе с банкой. Но через мгновение гиена снова вскочила, ощерившись, – у меня тоже волосы на голове встали дыбом, – хотя злобы у нее заметно поубавилось. Она попятилась. Я торжествовал. И радовался за храбрую мою Апельсинку.

Правда, недолго.

Взрослой самке орангутана нипочем не одолеть взрослого самца пятнистой гиены. Доказательством тому – сама жизнь. Да будет это известно всем зоологам. Будь Апельсинка самцом, будь она настолько огромна, как мне того хотелось бы всем сердцем, – другое дело. Однако, хоть она и жила в зоопарке как у Христа за пазухой, ела вдосталь и порядком раздобрела, все равно вес ее едва дотягивал до 110 фунтов. Самки орангутанов раза в два меньше самцов. Но дело даже не в весе и не в грубой силе. Апельсинка сумела бы за себя постоять. Дело скорее в ловкости и опыте. Что плодоядный зверь смыслит в резне? Почем ему знать, куда кусать и как цепко держать? Будь орангутан огромен, как гора, будь ручищи у него крепки, как молоты, и гибки, как плети, а клыки длинны и остры, как клинки, и при этом он не будет знать, как пользоваться этим оружием, – толку от него никакого. Гиена же одолеет человекообразную обезьяну и одними челюстями, потому что знает, чего хочет и как добиться своего.

Гиена вернулась на прежнее место. Вспрыгнула на банку и схватила Апельсинку за запястье раньше, чем та успела ее ударить. Апельсинка жахнула гиену по башке другой рукой, но от удара гадина только злобно зарычала. Тогда Апельсинка принялась кусаться, но гиена оказалась ловчее. Увы, Апельсинка не успевала отбиваться, а если и защищалась, то беспорядочно. Она боялась – и страх был ей только помехой. Гиена, отпустив ее запястье, тут же со знанием дела вцепилась ей в глотку.

Онемев от жалости и ужаса, я глядел, как Апельсинка колошматит гиену куда придется, клочьями вырывая из нее шерсть, в то время как гиена все крепче сжимает челюсти у нее на горле. Апельсинка вела себя, как человек, до последнего вздоха: в глазах – ужас чисто человеческий, да и хрипела она так же – по-человечески. Она попыталась было вскарабкаться на брезент. Но гиена с силой ее одернула. И они вместе рухнули с банки на дно шлюпки. Теперь я слышал только шум возни, а видеть – ничего не видел.

Я – следующий. Это было ясно как день. Я с трудом приподнялся. Но сквозь слезы, застившие мне глаза, почти ничего не видел. Но я оплакивал не моих родных и не грозившую мне смерть. Я был слишком потрясен, чтобы думать об этом. А плакал я от непомерной усталости – давно пора было перевести дух.

Я решил перебраться подальше на нос. Там брезент был закреплен втугую, а посередине малость провисал; мне же предстояло одолеть по нему три-четыре трудных, пружинящих шага. Надо было переступить через сетку и отвернутый край брезента. А это оказалось не так-то просто: ведь шлюпку качало беспрестанно. В том состоянии, в каком я тогда находился, это было сродни сложнейшему горному переходу. Когда я оперся ногой на среднюю поперечную банку и ощутил ее крепость, меня это ободрило так, как если бы я ступил на твердую землю. Я встал на банку обеими ногами, радуясь, что стою крепко. Правда, у меня кружилась голова, но с приближением решающей минуты в моей жизни от этого все чувства только обострились. Я выставил руки перед собой – как еще было защищаться от гиены? А она уже уставилась прямо на меня. Пасть у нее была в крови. Апельсинка лежала здесь же, рядом с трупом зебры. Руки широко раскинуты, коротенькие ноги сложены вместе и чуть вывернуты. Точь-в-точь Христос на кресте, только обезьяний. И безголовый. Да, головы у нее уже не было. Из перегрызенного горла била кровь. Глаза мои не могли на это глядеть, разум отказывался это понимать. И я потупился – чтобы собраться с последними силами перед тем, как схватиться с гиеной.

И тут у себя между ног, под банкой, я заметил голову Ричарда Паркера. Она была громадная. Размером с Юпитер – во всяком случае, в моем воспаленном воображении. А лапища – что пара томов Британской энциклопедии.

Я перебрался на прежнее место и затаился.

Всю ночь я бредил: мне чудилось, будто я сплю и просыпаюсь оттого, что увидел во сне тигра.

48

Своим прозвищем Ричард Паркер был обязан одному нерадивому чиновнику. В Бангладеше, в округе Кхулна, неподалеку от Сундарбана, пантера нагоняла страху на все тамошнее население. Как-то она утащила маленькую девчушку. Все, что от нее осталось, – крохотная ручонка с красновато-коричневым узорчиком на ладошке и парой пластмассовых браслетиков. То была седьмая жертва хищницы за два месяца. И на этом дело не кончилось. Следующей жертвой стал крестьянин: зверюга напала на него в поле среди бела дня. Она утащила бедолагу в лес, сожрала большую часть его головы, оторвала кусок правой ноги и слопала все внутренности. Тело же его потом нашли на ветвях дерева. В ту ночь селяне устроили засаду, думая подстеречь и прикончить пантеру, но та как в воду канула. Тогда в Управлении по охране лесов наняли бывалого охотника. Тот засел в подвесной беседке на дереве у реки, где хищница нападала дважды. А к колышку на берегу реки привязали козу. Охотник просидел так не одну ночь. Он-то думал, что стережет старого, дряхлого самца со стесанными зубами, который только и горазд что нападать на нерасторопного человека. А тут как-то ночью выходит из леса здоровенная тигрица. С одним-единственным тигренком. Коза ну блеять. Тигренок, которому с виду было месяца три, на нее даже не глянул. А потрусил прямиком к реке – и давай пить. Мать – следом за ним. Если взять голод и жажду, то перевесит жажда. Только утолив жажду, тигрица обратила внимание на козу, решив утолить и голод. У охотника было два ружья: одно с боевыми патронами, а другое со снотворными стрелами. Хоть тигрица и не была людоедкой, она объявилась слишком близко от деревни – и могла стать угрозой для местных, тем более что с ней был тигренок. Охотник вскинул ружье, заряженное стрелами. И выстрелил в тот миг, когда тигрица собиралась наброситься на козу. Тигрица пришла в ярость, взревела и кинулась прочь. Снотворные стрелы усыпляют не медленно, как чашка доброго чая, а мгновенно – как бутылка крепчайшего спиртного. К тому же чем больше животное дергается, тем быстрее действует снотворное. Охотник вызвал по рации подручных. Те нашли тигрицу аж за двести ярдов от реки. Она все еще была в сознании. Задние лапы у нее парализовало, но передними она пока шевелила, и довольно бойко. Когда люди подошли поближе, она хотела пуститься наутек, но не тут-то было. Тогда она повернулась к ним и вскинула одну лапу – в знак угрозы. Но тут же оступилась и рухнула наземь. И вскоре Пондишерийский зоопарк обзавелся парочкой новых тигров. Тигренка подобрали неподалеку, в кустах: он сидел и пищал от страха. Охотник, которого звали Ричардом Паркером, взял его голыми руками и, памятуя, с какой жадностью тот лакал воду в реке, прозвал его Водохлебом. А чиновник из транспортной конторы на станции в Хоуре оказался набитым дураком, притом чересчур старательным. В результате в сопроводительных бумагах, которые мы получили вместе с тигренком, было черным по белому написано, что зовут его Ричардом Паркером, а охотника – Водохлебом по фамилии Бесфамильный. Отец хохотал до упаду, ну а тигренок так и остался Ричардом Паркером.