290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Мастерская дьявола » Текст книги (страница 9)
Мастерская дьявола
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 23:30

Текст книги "Мастерская дьявола"


Автор книги: Яхим Топол






сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Я иду осмотреть место нашей стоянки. От ветра нас защищает овраг, узкая лощина, рассекающая холм.

Двигаюсь дальше; между деревьями на каждом шагу кресты и камни с надписями. Я быстро нахожу телегу. Судя по следам, лошадь стояла прямо тут. Возможно, они оба на ней ускакали. Если спуститься вниз к подножью холма, я еще увижу их следы, там, где они пересекали поле.

На деревянной телеге под брезентом – ящики. Открываю ближайший ко мне, красного цвета. Нет, там не тсантсы, а обычные черепа. У одного во лбу пулевое отверстие – такое, что палец можно просунуть. Постучав по черепу, я кладу его назад.

Никаких запасов, оружия, одежды на телеге нет – сплошь образцы. Это мы тут бросим, думаю я. Плевать на образцы, пусть гниют. А мы уйдем отсюда. И куда-нибудь да выйдем. К какой-нибудь станции. Вдвоем. Так я прикидывал. Но внезапно началась пурга.

Сначала ветер швырял мне в лицо сорванную листву и небольшие ветки, потом деревья задрожали от шквала, заскрипели, ветром начало наметать снег с поля, стало трудно дышать, миг-другой – и от ледяного воздуха я уже почувствовал резкую боль в легких, отломанная ураганом двухметровая ветка пролетела у меня над головой… Я заполз в палатку.

– Буран, – говорю я Уле, которая сидит, опершись спиной о ящики.

– Это пурга, – отвечает она. – Отсюда нам уже не выбраться. Воды у нас два ведра.

Хотя склоны ложбины нас защищали, голову из палатки было не высунуть. От ветра перехватывало дыхание, слепило глаза, его порывы валили с ног. Телегу он точно сметет. Я представил себе разбитые коробки, летящие по ветру кости, размозженные о камни черепа…

– Ула! Ты тут всё знаешь. Когда это кончится?

В последний раз буря заточила ее на восемь дней. В прочном доме, с целой компанией товарищей по работе и запасом провианта и воды. У них были даже гитара и настольные игры! Тогда они собирали образцы в Сибири.

– Ясно.

– Скоро начнется снегопад, а когда буря уляжется, наступят морозы. Если никто не придет на помощь, шансов у нас почти нет, – говорит Ула.

Ночью – или когда мы думаем, что настала ночь, – мы спим, прижавшись друг к другу. Потом просыпаемся и едим хлеб.

Мне снится «Паучок». Он во мне. Растворится еще и меня отравит. Все эти данные и контакты захватывают мои внутренности.

Ула сидит рядом со мной с открытыми глазами и рассказывает о своей работе.

Ее группа была выбрана для рекогносцировки в местах захоронения людей в одной из областей Белоруссии, особенно пострадавших от радиации.

– После чернобыльской аварии радиоактивными отходами была заражена треть Белоруссии, – сообщает она. – Это называют радиационным геноцидом.

Весь день по жаре или под дождем они копошились у могил. Деревенские в них чуть ли не плевали. Все знают те места, где лежат мертвые, но это табу. Кто роет старую могилу, ломает ребра живым, говорят тут.

– Вот как?

«Что вы там роете? Оставьте их в покое, да и нас тоже!» – сказал им глава одного сельсовета. По ночам у них пропадали находки. То, что они с таким трудом выкапывали, кто-то возвращал назад. Они подозревали, что это были деревенские подростки. Когда Ула как-то пошла в магазин, ей пришлось соврать собравшейся толпе, что она голландка, а не немка. При этом жертвы были совершенно точно расстреляны НКВД.

– Как ты это поняла?

– По пулям. Но были и другие доказательства. Ты знаешь, что в зараженных областях заболеваемость раком у детей до сих пор в двадцать раз выше, чем в других местах? Продукты туда приходится привозить…

– Ула, это кошмар!

Члены ее группы уезжали один за другим. Травмы во время работы, диарея из-за плохой воды, депрессия. И стали возникать проблемы с работниками, присланными Министерством. Множество образцов пропало.

Я похлопал ее по плечу и протянул две синие таблетки, которые извлек из кармана. Она проглотила их и запила водой.

– В Октябрьском мы нашли могилы, в которых были сотни людей. Их убили либо раздетыми догола, либо в летней одежде, которая совсем истлела. Пули и гильзы – от самых разных типов оружия, и больше ничего, никаких документов, монет за подкладкой, клочков газет в обуви, девчачьих заколок – ничего, никаких опознавательных знаков!

– А зубы? – спрашиваю я, вспомнив подземелье Кагана. А может, пещеру – не знаю, как назвать то, где мы были.

– Зубы всякие, и чиненые, и запущенные, – отвечает Ула и делает мне знак не перебивать ее. – Мы провели скорректированный радиоуглеродный анализ скелетов, – продолжает она, – чтобы определить время убийства. Ну, а потом, по идее, должна сказать свое слово генетика. Если в могиле поляки или, скажем, русские, особой разницы между ними не будет. Но если это были солдаты вермахта или евреи, тогда различия уже заметны. Только никому об этом не говори, ладно? Эта самая генетика пользуется не слишком хорошей репутацией.

– Не скажу, – пообещал я.

– Это был адский труд. Сколько раз я, даже и по ночам, под дождем, водила в растерянности лопаткой по краю ямы, размышляя, кто кого здесь убивал. Советские – советских, немцы – советских и других евреев, или немцы вместе с советскими – других советских людей? И учти еще, что все они делятся на белорусов и русских, украинцев и русинов, а кроме того, есть поляки, прибалты и прочие. Прости, а ты кто?

– Чех.

– Хм. Их я не знаю. Так кто же в этих могилах? Вот главный вопрос. Здесь, на Востоке, не составлялись списки, как у нас. А местные даже столько лет спустя молчат.

– Ула… Наверное, у них есть на то причины.

– Страшная путаница! Как бы то ни было, без плана благоустройства мест захоронения Белоруссии в ЕС не попасть. Даже если падет диктатура. Ни за что! В объединенной Европе просто не могут оставаться какие-то безымянные ямы с трупами. Все это надо привести в порядок, почистить.

Я молчу. Да уж, хорошо они почистили Терезин, эти ученые.

– Послушай, Ула, а не все ли равно, кто лежит в этих могилах?

– Тут ты ошибаешься! Это очень важно. Тут вопрос денег. Потому что кто должен это оплачивать? Все это благоустройство? Повсюду в Европе в местах скорби висят флаги. А на Востоке по размокшим полям бродят вороны и клюют черепа. Ужас.

– Нуда, тут была настоящая мастерская дьявола!

Протянув руку к стене из ящиков, Ула дает мне полотняный мешочек. Я запускаю туда пальцы. Пуговицы. Медали. Пряжка со свастикой, значки с изображением черепа. Их целая куча!

– Федор и Егор со своими дружками, – шепчет Ула мне на ухо. – Мы их застукали, когда они при свете луны бросали в ямы эсэсовские пуговицы. Зачем? Затем, чтобы все это благоустройство оплачивала Германия. Но это же несправедливо!

Ула расплакалась и опять закуталась в одеяла. Я положил мешочек назад в ящик. Отломил себе кусок хлеба, запил водой. Синие таблетки поддерживали мои силы. Снаружи завывал ветер и, по всей вероятности, шел снег. Нам в палатке было тепло. Овраг защищал нас от бурана. Ула говорит ужасные вещи, но так тут все устроено. В общем, мне не очень-то и плохо, думаю я.

Потом из-под одеял высунулась ее ладонь. Чернота под обломанными ногтями – наверное, из-за раскопок. Она схватила меня за руку и притянула к себе. Я рад был забраться к ней под одеяла.

По ее щекам катились слезы.

– Знаешь, я тоже одна из тех живых, чьи ребра ломает рытье старых могил, – признается она.

– Что?!

– Я была совсем маленькой девочкой, когда нашла те фотографии. Мама прятала их за буфетом. Понимаешь, мой отец был здесь в войну. Капитан вермахта. Но ты не думай, мне еще и пятидесяти нет. Папа был самым молодым капитаном во всей армии, ясно?

– Да, – отвечаю я. О своем отце я ей рассказывать не хочу.

– Так вот, а на тех фотографиях… рядом с отцом – трупы деревенских… Отец улыбается. Мама говорила, что они тогда освободили какую-то деревню от большевиков и застали там все это. Ну а я чуть с ума не сошла.

– А он что?

– Он повесился, когда я была еще младенцем. Его я расспросить не могла. А в школе я начала читать всякие мемуары, смотреть фильмы, потом стала изучать архивы – и думала, что совсем обезумею от ужаса. Тут уже дело было не в моем отце, а вообще…

– В том, что все это случилось?

– Да. Когда ты осознаешь, какой ужас может твориться, и это впивается тебе в мозг, ты уже другой человек, не такой как все. В тебе это остается. «Как они могут ходить в школу, играть в пинг-понг, бегать на свидания?» – думала я о своих подружках. Ведь надо кричать во весь голос, чтобы положить конец злу! Я была как одержимая. Повсюду мне мерещилось зло. В каждом человеке. И вскоре подружек у меня не стало.

Я протянул Уле кусок хлеба. Она отложила его на потом.

– Такая жестокость непостижима для ума! Человеческий разум к этому не приспособлен. Но я поняла, что должна попытаться сама искупить этот ужас. Хоть в какой-то степени. Я могла стать монахиней и молиться. Могла отправиться в Калькутту и помогать там больным проказой. Но я занялась наукой. Меня это вернуло к жизни. Ну, что было, то было. А теперь я здесь.

Ула вылезла из одеял и села, глядя на меня.

– Послушай, коллега, а ты скорее исследователь или музейщик?

Я вспомнил терезинские катакомбы, а потом Алексов музей.

– Скорее музейщик, – отвечаю.

– Так вот, мы сейчас на Черном холме. Сюда привозили горожан и тут их убивали. Сталин уничтожил двадцать процентов русской интеллигенции, а белорусской – все девяносто. Массовое захоронение в Куропатах здесь знает каждый. А Черный холм белорусские археологи обнаружили всего несколько лет назад. Из тогдашних исследователей уже никого не осталось. Президент сделал так, что кто-то пропал без вести, а кто-то эмигрировал. Но это тебе наверняка известно.

Я, по правде говоря, и понятия об этом не имею, однако киваю. Когда Ула ведет такие ученые речи, она напоминает мне Марушку и Сару. Но, глядя на Улу, я думаю только о ней.

– Куропаты – это на окраине Минска, – уточняет она. – А президент решил проложить через Куропаты шоссе. Место всенародной памяти исчезнет.

– Он отправит туда бульдозеры?

– Угу, – кивает Ула и опять принимается шарить среди своих коробок. Я прикидываю, что, если буря усилится, она сметет эту нашу стену. Нет, я даже думать об этом не хочу.

Она достает бутылку. Это водка.

– Под этим холмом может быть пятьдесят, сто, а то и двести тысяч убитых, – задумчиво произносит Ула. – Столько же, сколько в Куропатах. Здесь тоже должна была работать наша команда. Но люди президента врали, обещая, что позволят нам проводить исследования. Теперь, когда президент расправился с оппозицией, он и сюда запросто пригонит бульдозеры. Кроме горстки сумасшедших, никто уже и слышать не хочет об этих ужасах. Как будто их не было.

Водку я раньше не пил. Протягиваю руку, чтобы открыть бутылку, но Ула вертит головой, и – раз! Пробка уже у нее в руке.

– Это было приготовлено для празднования, – говорит она, чокаясь пробкой с горлышком бутылки, и печально поясняет: – Чтобы отметить основание музея «Мастерская дьявола». Но эта страна пока не созрела для такого музея. И знаешь почему? Потому что дьявол здесь еще вовсю усердствует!

Она хохочет, и я с вместе ней. Снаружи воет ветер. В темноте мы садимся как можно ближе, чтобы видеть друг друга, и хохочем до кашля, не в силах остановиться, пока не падаем в изнеможении на ворох одеял. Мы по очереди отхлебываем из бутылки, а потом засыпаем.

В какой-то момент Ула бормочет: если начнутся морозы, мы умрем. Она говорит это, потому что так оно и есть.

За стенками палатки – пурга.

Мы непрерывно спим.

Я высовываю голову – снаружи уже нет мешанины ветра с дождем, и буря больше не завывает… по замерзшей белоснежной равнине в нашу сторону движутся машины, президентские бульдозеры, разноцветные, как Улины ящики… да, это те же самые машины, что крушили стены домов в Терезине. Мы встаем. Пойдем им навстречу. С Улой я равнину перемахну играючи.

Нет, это был только сон. Меня разбудил ее плач. Ветер, проникающий в ложбину, по-прежнему сотрясает брезент палатки. Ула сжалась в углу. Я ложусь к ней.

Через день-другой мы пробуем выйти наружу, однако нам удается сделать только пару шагов. Мы поддерживаем друг друга, но идти против ветра не можем. Приходится вернуться. К тому же мы ослабели от голода. И синих таблеток у меня осталось всего несколько штук.

Мы лежим, прижавшись друг к другу, закутавшись в одеяла. Греемся. Может быть, так зябко нам от голода. Ночью мне кажется, что Ула куда-то исчезает, растворяется. Тогда я обхватываю ее и крепко держу.

Мы все время спим.

Наконец я просыпаюсь: вокруг будто что-то изменилось. Я встряхиваю головой. Вот в чем дело: снаружи тихо! Высовываю голову. Солнце. Я выползаю из спального мешка, вылезаю из палатки.

Многих, очень многих деревьев больше нет. В тех местах, где были их зеленые кроны, проглядывает равнина.

Солнце поднялось уже высоко. По насту идти будет удобно.

Ула жмется у выхода из палатки. Оглядывает округу. Тишина завораживает.

Мы, конечно, двинемся в путь. Куда-нибудь да выйдем. Спасемся. Да. У нас непременно получится!

Слова благодарности

Ярославу Форманеку и Аннеке Худалла, которые отправили меня готовить мой первый репортаж из Терезина. Мэру этого города Яну Горничеку и историку из Музея гетто Войтеху Блодигу – за время, которое они мне уделили, и за их терпение, с извинениями за то, что я не умею абсолютно реалистично писать о демонах. Эдгару де Бруину, который с самого начала участвовал в этой истории, – за его советы и энтузиазм. Доре Капраловой, без чьей поддержки и идей я, вероятно, не написал бы эту книгу. Аделе Ковачовой – за первое и Зузане Юргенс – за последнее критическое прочтение. Терезе Ржичановой – за «Козью книжку». Стефану Круллю – за воодушевлявшие меня беседы. Михаэле Стойловой – за то, что помогала мне ориентироваться в языке друзей. А также Сергею, Арине и Марийке, которые показали мне места, где была мастерская дьявола.

Берлин, DAAD, 2009

Чешский писатель Яхим Топол (р. 1962) – признанный классик современной европейской литературы. В молодости Топол был ключевой фигурой чешского культурного андеграунда. Из произведений, созданных писателем за последние 25 лет и снискавших ему заслуженную славу, «Мастерская дьявола» (2009) – самый известный его роман. Изданный на 20 языках, теперь он переведен и на русский.

}]{

{книжники}

«Мастерская дьявола» – гротескная фантасмагория, черный юмор на грани возможного. Жители чешского Терезина, где во время Второй мировой войны находился нацистский концлагерь, превращают его в музей Холокоста, чтобы сохранить память о замученных здесь людях и возродить свой заброшенный город. Однако благородная идея незаметно оборачивается многомиллионным бизнесом, в котором нет места этическим нормам. Где же грань между памятью о преступлениях против человечности и созданием бренда на костях жертв?

notes

Примечания

1

Павел Зайичек (р. 1951) – чешский поэт и музыкант, основатель андеграундной группы Dg 307 (1973). Названием группы стал шифр психиатрического диагноза «Временные психические расстройства – ситуационный невроз», позволявшего юношам избежать службы в Чехословацкой народной армии. – Здесь и далее примеч. пер., если не оговорено иное.

2

Современная польская писательница, романист и драматург (р. 1983). Эпиграф взят из ее интервью 2009 г., помещенного на портале iliteratura.cz.

3

Панкрац – исторический район Праги, получивший свое название по находящейся на его территории старинной церкви Св. Панкратия. С конца XIX в. под тем же названием известна тюрьма, построенная здесь в 1885–1889 гг.

4

Осторожно, мины! (нем.)

5

Пребенда (лат.) – в католических странах с XII в. – доход от церковной должности.

6

Это и ряд других названий городских объектов, как и многие реалии Терезина, в романе вымышлены.

7

Терезин (нем.).

8

Здесь – село в Восточной Словакии.

9

Александр Дубчек (1921–1992) – чехословацкий государственный деятель, в 1968–1969 гг. – первый секретарь Коммунистической партии Чехословакии, возглавивший процесс реформ, известный под названием «Пражская весна». Руководство СССР сочло курс чехословацких коммунистов-реформаторов контрреволюционным, и 20 августа 1968 г. вооруженные силы пяти стран – участниц Варшавского договора (Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и СССР) вторглись на территорию ЧССР под предлогом защиты социализма. Дубчек и другие чехословацкие партийные руководители были арестованы и на самолете отправлены в Москву. Во избежание кровопролития Дубчек подписал так называемый Московский протокол, предусматривавший, в частности, пребывание в ЧССР постоянного контингента советских войск. Демократические преобразования в ЧССР были надолго свернуты.

10

Большинство названий городских объектов Минска, как и описываемых в романе белорусских реалий, представляет собой плод авторского воображения.

11

В действительности «Салодкi фальварк» – название сети кафе-кондитерских в Минске, существовавшей до 2017 г.

12

Это стихотворение написал в 1995 г. белорусский поэт Славомир Адамович. – Примеч. авт.

13

Путешествие за ужасом (англ.).

14

В действительности в древнерусском тексте «Слова о полку Игореве» такой фразы нет.

15

Устная история (англ.).

16

Рассказы деревенских жителей здесь и далее навеяны книгой документальных свидетельств о зверствах, совершавшихся в Белоруссии согласно плану «Ост», которую составили Алесь Адамович, Янка Брыль и Владимир Колесник; первое издание: «Я з вогненнай вёски», Мiнск: Мастацкая лiтаратура, 1975. – Примеч. авт. Русское издание: «Я из огненной деревни», Москва: Известия, 1979.

17

Вернер Магнус Максимилиан фон Браун (1912–1977) – один из основоположников современного ракетостроения, немецкий, а с 1955 г. – американский конструктор ракетно-космической техники. Создатель первых баллистических ракет, конструктор печально известной модели «Фау-2». Член НСДАП, имел звание штурмбаннфюрера СС. В мае 1945 г. сдался американским войскам и был переправлен в США, где получил новую фиктивную биографию. Считается «отцом» американской космической программы.

18

Жан Амери, наст. имя Ханс (Хаим) Майер (1912–1978) – австрийский писатель, эссеист, кинокритик. Во время Второй мировой войны примкнул к бельгийскому Сопротивлению, был арестован гестапо, прошел через несколько лагерей смерти. Автор одной из самых заметных книг о Холокосте «За пределами вины и искупления».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю