290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Мастерская дьявола » Текст книги (страница 6)
Мастерская дьявола
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 23:30

Текст книги "Мастерская дьявола"


Автор книги: Яхим Топол






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

– Марушка, – говорю я, – это так похоже на нас!

Ну да, при взгляде на эти стенды мне мельком вспомнился Терезин, почти такие же висят и у нас в Музее.

А дежурная не унимается и все время рявкает на Марушку. Теперь она показывает на меня. За меня надо заплатить больше, поскольку я иностранец. «Билет для иностранца!» – наступает она нам на пятки. Напрасно Марушка втолковывает ей, что я западный эксперт и работаю на Министерство… Все министерства упразднили, гаркает тетка и за рукав тянет меня назад. Чтобы успокоить дежурную, я – как Лебо в свое время тетушек, когда те злились, что кто-то загадил кухню, – легонько шлепаю ее пониже спины, но в ответ получаю удар такой силы, что у меня аж искры из глаз сыплются. Я падаю навзничь и вижу, что она вдобавок хочет меня пнуть.

Тут у Марушки в руке что-то сверкнуло: это она молниеносно вколола дежурной в плечо иглу.

Дежурная валится на пол, а Марушка оттаскивает ее за ноги куда-то в полутьму. Надо бы помочь ей, но я продолжаю сидеть там, куда рухнул, на холодном мраморе. Из носа у меня течет кровь. Ну она мне и врезала! Я запрокидываю голову. Надо мной большая черно-белая фотография. Солдаты выбрасывают из машины детей. На земле уже выросла груда тел.

«Фашисты ликвидируют детский дом», – гласит подпись.

Рядом со мной опускается на корточки Марушка. Она часто дышит. Вынув носовой платок, вытирает мне с лица кровь. Потом переводит взгляд на фотографию.

– Это были сплошь сироты, потому что их родителей еще раньше убили коммунисты. Кто бы о них стал заботиться? Для таких детей немцы строили особые лагеря, где они быстро умирали. На фотографии их как раз привозят в такой лагерь. В Озаричи или Красный Берег. Это название ты мог бы запомнить. Хотя бы его.

– Ужасно.

– Что, у вас такого не было? Тебе это незнакомо? А должно бы, раз ты эксперт. Ты же наш западный эксперт, разве не так?

Носовой платок она мне отдала, и я продолжаю прижимать его к носу. Что это на нее нашло? Поучает меня… как Сара.

– Знаешь, сколько человек фашисты убили в Чехословакии?

– Наизусть не помню, но можно погуглить.

– Ровно 362 458! А знаешь, сколько здесь, в Белоруссии?

– Столько же?

Сжав кулаки, она возмущенно замотала головой. И подняла глаза ввысь. Она и впрямь не на шутку разозлилась! И всерьез топнула ногой! Ну да, она похожа на сердитую училку, распекающую школьника.

Я вернул ей носовой платок, и она сунула окровавленную тряпицу себе в карман. Кровь из носа у меня больше не идет, но все равно он весь забит сгустками.

– Здесь убили четыре миллиона человек. Эта цифра есть даже в книге рекордов Гиннеса! А знаешь, какое население было тогда в Чехословакии и какое – в Белоруссии?

– Не знаю.

– Одинаковое. Десять миллионов. Только вы были на западе! У вас ничего особенного не происходило! И этот ваш Терезин – просто лажа!

Почему она все время кричит на меня, эта девчонка? Может, это дежурная ее так достала, что она мне бесперечь читает нотации?

– Тут, в Белоруссии, были такие лагеря, каких свет не видывал! – не может она успокоиться.

– Марушка!

– Говорят, что якобы все эти лагеря смерти были в Польше. Чушь! Все турагентства возят экскурсантов в Освенцим! Этому пора положить конец.

– Марушка?

«Паучок» колет меня в бок. Но я не встану, пока рядом со мной на корточках сидит она. Надо бы переложить «Паучка» под стельку в ботинке. Или куда-то еще, спрятать его понадежнее. Но это позже.

Невидящим взглядом она смотрит не на меня, а сквозь меня.

Я вожу рукой у нее перед глазами, туда-сюда.

– Марушка, послушай!

– А?

– Что с дежурной?

– Спит. Во всяком случае, я надеюсь, – говорит Марушка и поднимается, отряхивая юбку, как будто на этом мраморе могут быть какие-то соринки. – Пошли.

Я следую за ней.

Мы минуем огромные залы, заполненные стендами, по стенам развешано оружие, старые военные и довоенные образцы, стоит даже гигантская пушка, но у меня нет времени осматриваться, я иду за девушкой – куда же она ведет меня в этом полумраке?

Пол здесь деревянный, паркетины поскрипывают от наших шагов, к тому же я малость соплю, и все эти звуки отчетливо слышны в тишине залов. Подожду, пока кровь в носу перестанет хлюпать, а потом как-то с этим разберусь. Зато руки у меня уже совсем не болят. Марушкина мазь оказалась куда лучше терезинской. Перед одним из стендов я все же останавливаюсь.

Деревянный макет. Подпись гласит, что это лагерь смерти Тростенец. Он был тут, под Минском.

Миниатюрные заграждения, вокруг – нитки колючей проволоки. Пылающие костры – из шпажек, иллюзию горящего огня создают крохотные лампочки. На кострах одна на другой лежат маленькие фигурки. На фанере нарисован дым, поднимающийся от трупов. Подпись: «Здесь уничтожали евреев из стран Запада».

Марушка шикает, я иду к ней.

Мы стоим у стены. Темный зал тянется в бесконечность. Окна пропускают тусклый лунный свет. На стене – огромная карта. Марушка немного отгибает ее – и надо же! Лифт. Я чувствую дыхание Марушки у себя на лице. Она больше не злится.

Это старый деревянный подъемник с вырезанными звездами, серпами и молотами. Может быть, на нем ездил вверх-вниз сам Сталин, когда в своем плотном графике урывал минутку, чтобы присмотреть за строительством Минска. Мы падаем в глубины. Я слышу, как разматываются всякие там канаты и цепи, потом лифт дергается и останавливается. Двери открываются, и нас охватывает холод. Марушка, надо думать, знает, где мы. Тут темно, сыро и зябко. Затем вспыхивает резкий свет, его луч хлещет меня по лицу.

Он опускает фонарик. Рослый мужик в резиновом плаще. Немолодой. С решительным подбородком. Суровый старикан.

Марушка говорит очень быстро, а он чеканит слова. Мы идем за ним. Во тьме вокруг нас мелькают огоньки. Мы приближаемся к огромной груде глины, где-то здесь должен быть генератор, я слышу гул мотора, все вокруг залито мутным желтым светом. Лампочки подвешены на высоком столбе. Тут палатка. Ящики, скамьи. Я топаю ногой – всюду глина. Мы в пещере? Потолка или свода не видно.

Огоньки вокруг нас – это от налобных фонариков. Теперь я их различаю, повсюду снуют молчаливые работники, которые вывозят из глубокой ямы тачки с глиной. Яма укреплена деревянными подпорками. Рядом с ней стоят продолговатые деревянные ящики.

Старикан в резиновом плаще по-прежнему ругает Марушку.

Я шевелюсь – это невозможно выдержать. Старикан шипит, Марушка резко разворачивается и исчезает во тьме.

Теперь он смотрит мне прямо в глаза, я стою как вкопанный.

– Марк Исаакович Каган, – представляется он и пожимает мне руку. – Вы изрядно опоздали. Но хорошо, что вы здесь, коллега. Из Терезина сюда добрались сносно?

Он отворачивается, мой ответ его не интересует, и мы опять шагаем в свете его фонарика. Я ищу глазами Марушку, скольжу по глине и в душе благодарю Алекса за прочные ботинки. Мы подходим к этой большой яме, лампочки там свисают с длинного шеста.

Каган освещает ящики. В них – трупы, давно истлевшие трупы, по одному-два в каждом ящике; иногда – только горы костей. Кожа на трупах выглядит как старое тряпье или бумага, покрытая слоем засохшего серого цемента. В некоторых ящиках лежат лишь черепа и скелеты. Из-за крыс тут наверняка дежурят специальные люди, это ясно.

В катакомбах нам подобные находки никогда не попадались, да и Лебо наверняка ограждал бы нас от такого, это было бы слишком.

Но я знаю, какой в подземельях воздух, и понимаю, почему какая-то часть трупов не сгнила до конца. В таком виде где-нибудь в терезинских подвалах можно было найти околевшую белку или собаку, а человеческие останки после войны в основном собрали специальные бригады. Хотя из-за оползней и изменения русла подземных потоков кости кое-где и оставались. Но, наверное, не в таком количестве.

Один из работников направляется со своей тачкой в нашу сторону. Каган подзывает его, светит в тачку фонариком – она полна костей. Их привез парень с косичкой на голове, тачку по мокрой глине он двигал с трудом.

Парень останавливается у пустого ящика, на его руках перчатки, он вынимает кости и складывает их внутрь.

Низкий массивный стол я поначалу и не заметил. На нем лежат монеты, какие-то бумаги, несколько гильз, старые пожелтевшие фотографии. Каган наводит на все это луч своего фонарика.

– Само собой, мы копаем тайно, – говорит мне Каган. – И вы видите, в каких условиях. Но результаты у нас уже есть. Катынь – это ничто, скажу я вам, коллега! – хлопает меня Каган по плечу. Он явно хочет излучать дружелюбие и старается изо всех сил, но от него исходит лишь напряжение, как от столба, заряженного электричеством. Один за другим он берет со стола предметы. – Самый нижний слой – довоенный, – сообщает Каган. – Таких предметов тысячи, может быть, тысяч десять. Потому-то Музей после войны построили именно здесь. Чтобы закрыть место казней.

В руке у него кусок материи.

– Это нашивки НКВД, – говорит он. – В могилах всегда что-то сыщется. Фотокарточка семьи за подкладкой. Командирский шеврон. Разломишь затвердевший комок грязи – и найдешь обрывок газеты, из которой палачи делали самокрутки с махоркой.

Вдоль ящиков мы идем дальше, к очередной яме, больше похожей на кратер. Налобные лампы освещают узкие, бледные девичьи лица. Странно они выглядят, эти девушки, вроде как светлячки в грязной яме. В руках у них мелькают щеточки и совочки.

– Классический слой времен войны, – говорит Каган, показывая на яму. – Евреи. В войну над нами было гетто. Немцы уничтожили всех его обитателей и сожгли его. Никто о нем не знает.

Он снова освещает стол. Кучка предметов. Покореженные, ржавые куски металла. Точно такие мы таскали из терезинских подземелий для Лебо. Погнувшиеся английские булавки, заколка, маленький блестящий кружочек – может быть, расплющенная пуля. И еще что-то.

– Зубы! – ударяет Каган по столу. – Деревенские, согнанные в гетто, зубы не лечили, но интеллигенты без какой-нибудь там пломбы, а то и протеза не обходились. Здесь все вместе. А тут у нас что?

И Каган показывает мне значок, миниатюрный серебряный череп. Потом берет из кучки другие такие же и подносит к моим глазам – ну да, пуговицы. Он светит своим фонариком мне прямо в лицо, я отшатываюсь – и врезаюсь спиной в парня, везущего тележку. Похоже, не случайно он подобрался к нам поближе, да еще и товарища, тоже в заляпанных резиновых сапогах, с собой прихватил. И девушки вылезают из ямы и подтягиваются к нам. Видно, не хотят пропустить объяснения своего шефа, Кагана.

– Пленных немцев расстреливали здесь же, при этом они должны были сами рыть себе яму вблизи еврейских могил. Есть в этом какая-то мрачная ирония истории, правда?

И Каган подсовывает мне все новые пуговицы с немецкой формы, пряжку ремня со свастикой, значок с черепом… Девушки же берут все это у него из рук и складывают обратно на стол. Хотел бы я с ними поговорить! Мне тут лекции ни к чему. Я на подземные могилы вдоволь насмотрелся, хватит с меня. На всю жизнь. А этот Каган прогнал Марушку, и я на него злюсь. Разглядываю девушек – кого же они мне напоминают?

И наконец меня осеняет… ну да, точно такие же бледные люди, искореженные внутренней болью, приходили к нам, да, конечно, это нароискательницы… вот девушка кладет на стол пряжку, у нее жесткий взгляд, но когда она смотрит на Кагана, ее глаза чуть теплеют.

Каган поворачивается, и мы следуем за ним, изгвазданные парни, девушки из ямы… мы высоко поднимаем ноги, грязь вокруг нас так и брызжет, а мы идем к тому столбу, где гудит генератор. И там я вижу других людей, стоящих или сидящих на ящиках и на скамьях. Молодежь. Работники Кагана.

И он начинает говорить, обращаясь к ним и ко мне.

Он взобрался на ящик и протянул обе руки в глубь пещеры… или как назвать то место, где мы находимся… как будто ощупывая пальцами ту грань, до которой доходит слабый свет лампочек и за которой простирается тьма.

– Теперь нам предстоит снять самый последний слой, – говорит Каган, возвышаясь на ящике в резиновых сапогах и, будто какой-то страшный колдун, простирая руки в темноту. Его слушают стоя, у кого-то в руках кирка, у кого-то – лопата, и никто не кашлянет, не шаркнет ногой… Сейчас Каган говорит уже в полную силу, и его могучий голос разносится по всему подземелью. – Да, теперь мы будем копать глину, копать там, где тираны заставляли ваших родителей, ваших дедушек и бабушек, вставать на колени. Вы знаете, что о белорусах, которые убивали белорусов, эта власть не дает и пискнуть. Но мы проломим эту стену молчания! Забыть об ужасах прошлого – это значит принять и новое зло, – взывает Каган к молодежи.

И вдруг он выхватывает у одной девушки, стоящей ближе всех к нему, и показывает остальным совочек, который она держала в руке.

– Видите? Довольно копнуть землю – и дом тирана рухнет! – восклицает он.

Девушке нравится, что Каган выбрал именно ее, хотя она немного стесняется.

Каган спрыгивает с ящика.

Встав рядом со мной, он хватает меня за руку.

– Ваша работа в Европе, ваши свято хранимые места погребения, которые люди могут свободно посещать, служат нам примером, уважаемый коллега, – произносит он во всеуслышание, не переставая трясти мою руку. – Терезин есть в любой энциклопедии, в любом учебнике, – продолжает он, обращаясь уже только ко мне. – Мы тоже хотим занять свое место на карте мира. И верим, что вы нам в этом поможете.

Каган потрясает моей рукой, его люди наблюдают за нашим братанием, и тут раздается пронзительный, терзающий нервы звук. Сирена. Прерывистый вой сирены, от которого начинают мигать все эти желтые лампочки.

Тревога.

Замерев в оцепенении совсем ненадолго, все вокруг разом задвигались, некоторые бросаются в темноту, но меня Каган тащит к палатке, и я не сопротивляюсь, так как в этот момент вижу, как Марушка отгибает уголок брезентового полога… мы залезаем внутрь, Каган, пошарив внизу, поднимает деревянную крышку люка, там ступеньки, слабо подсвеченные лампочками, мы молча спускаемся по лестнице, Марушка сразу за мной, за нами следуют остальные.

Затем я иду за Каганом по длинному тоннелю – и вот мы, наклонив головы, наконец выходим к поезду. Маленькому составу из вагонеток, как будто предназначенному для детей.

Каган, Марушка и я садимся в одну из вагонеток, к нам еще втискиваются какой-то парень и две девушки, запыхавшиеся, измазанные глиной, за ними из тоннеля поодиночке выходят другие и тоже садятся в вагонетки. Соседняя с нами заполнена закрытыми деревянными ящиками. Каган тихонько посмеивается.

– Знали ли вы, коллега, что есть страны, где археолог может выглядеть как Индиана Джонс, хо-хо-хо?

И мы поехали. Вагонетки местами малость дребезжат; медленно, но верно мы продвигаемся вперед. Не понимаю, как такое не пришло в голову нам в Терезине! Такой замечательный поезд. На нем могли бы ездить, к примеру, пожилые туристы. От Музея на кладбище к крепостным стенам. И дети! Они бы так не выматывались…

– Куда мы едем? – спрашиваю я сидящего рядом Кагана.

– В штаб партии. Нашей оппозиционной партии. Там мы собираем наши находки, – отвечает он.

– А это не опасно? – осведомляюсь я, засомневавшись.

– В нашем проекте заинтересованы и оппозиция, и власти. Вашей миссии здесь ничто не угрожает, – наклоняется ко мне Каган. Я не вижу его лица, но вонь от его резинового плаща ударяет мне в нос.

– И где же штаб вашей партии?

– В Минске.

Ну да, где же еще, думаю я. Мне уже хочется в какое-нибудь другое место. Но если бы я знал, где скоро окажусь, сидел бы на скамье вагонетки как пришитый!

Последний слабый огонек исчез за поворотом тоннеля. Мы погружаемся в кромешную тьму и холод. Мне хочется взять Марушку за руку, но не могу же я шарить тут ощупью вокруг себя, так что от моей идеи приходится отказаться. А полной темноте вокруг я на самом деле рад, она позволяет мне избавиться от сгустков крови в носу. Прилюдно я бы постеснялся.

Потом я сую руку в карман и вынимаю «Паучка». Перекладываю его в один из своих чудесных ботинок, в носок, и еще пальцами ощупываю там эту маленькую вещицу. Мы медленно движемся в непроглядной тьме и молчим. Да и о чем говорить? И так ясно, что за нами гонятся.

10.

Когда в конце концов показался свет, вагонетки со скрипом остановились. Мы выходим. Опять тесный тоннель и очередная деревянная лестница. Поднимаемся, Каган первым, кто-то наверху придерживает крышку люка. Мы в доме. Голые деревянные стены, высокий потолок. Никакой мебели, одни ящики. Повсюду ящики, новые, пахнущие деревом, и старые, покореженные, от которых несет засохшей грязью. Все с заколоченными крышками. Каган здоровается с группкой мужчин и женщин… дружеские объятия. Я жду Марушку – и тут замечаю его. Отделившись от остальных, он движется в мою сторону.

– «Паучок» с тобой? – спрашивает Алекс.

Когда-то давно я сказал ему, как называю эту штучку.

– Лучше отдай его мне сразу, а то как знать, сколько у нас потом будет времени, – говорит Алекс.

– Из-за чрезвычайного положения, да? – уточняю я.

– Что бы ни случилось, держись меня, вот что я тебе скажу. Так где он у тебя? – наседает Алекс Напористый. Кажется, чуть ли не вчера мы с ним общались в Терезине. Теперь на нем спецовка с широкими карманами, из которых торчат плотницкий метр, клещи и всякие другие инструменты. В руке отвертка, с шеи свисают проводки. Он выглядит как ремонтник. Таким я его еще не видел.

Люди, работавшие под Музеем, один за другим выходят на поверхность. Деревянный пол сразу покрывается отпечатками грязных подошв. Молодые парни, девушки. Вот было бы пополнение для «Комениума», подумалось мне. У нас бы им понравилось, продолжаю я мечтать, следуя за Алексом, мы медленно движемся куда-то в заднюю часть помещения, расталкиваем людей… Вот только эти нароискатели, пожалуй, будут покрепче наших студентиков. У копателей вид усталый и злой. Похоже, они здорово раздосадованы, что из-за тревоги им пришлось бежать. Мда, они точно посуровее наших, в этой стране все суровее и безумнее, чем у нас. В Терезине девушки, вместо того чтобы орудовать совочками, продавали бы сувениры. А вместо того чтобы слушать речи этого грозного Кагана, беседовали бы с Лебо. По вечерам они курили бы красную травку, пили и танцевали. И не были бы такими бледными. Да что говорить… Дай им Бог! И тут я замечаю Марушку.

У нее на руках малыш, второй цепляется за ее юбку; Марушка прижимает губы к детской макушке, покрытой нежным пушком, шепчет что-то.

Там, в углу комнаты, много детей и женщин, в том числе пожилых.

– Хочу тебе кое-что показать. Такого у вас в Терезине не было.

Мы проходим за ширму. Я снова всматриваюсь в полумрак, ощущая в ботинке «Паучка». Но что потом? Что будет со мной, когда я передам его Алексу? Куда я денусь? Вот вопросы, которые я должен обсудить с паном Напористым. И как можно скорее. Он берет меня за локоть, и мы идем дальше.

В заднем сумрачном помещении несколько манекенов в человеческий рост стоят и сидят, согнувшись на стульях.

Это не невесты, как та девушка с блестящей повязкой на лбу. От всех этих людей пахнет затхлостью.

Вдруг один из стоящих манекенов шевельнулся… я чуть не вскрикнул от неожиданности…. он раскрывает мне навстречу объятия… Я недоверчиво таращусь на его лицо. Смуглый человек со сморщенной кожей, нос торчит как клюв. Такого старика я еще в жизни не видывал, Лебо и Каган могли бы в детстве ходить в садик, где он был бы воспитателем.

Мой шок становится еще глубже при звуках голоса, издаваемых этой развалиной.

– Здравствуй, товарищ, – говорит он по-чешски и обнимает меня. При этом он пошатывается, так что я с трудом удерживаю его. Длинные нервные пальцы древнего старикана дрожат, как птичьи коготки. Наконец он шлепается в плетеное кресло, которое проворно подсунул ему Алекс. – Лучшие воспоминания! – хрипит он. – В Миловице у нас у каждого был свой домик с садом и цветочной клумбой! – После этих слов он опускает голову на грудь и засыпает, посвистывая клювом.

Но от него не исходит такой запах, как от манекенов рядом, нормально от него пахнет.

Выясняется, что Луис Тупанаби был преподавателем Алекса в институте биохимии в Миловице. В Чехии – там, где стоял самый большой советский гарнизон.

– Он еще и узник концлагеря, – говорит Алекс, поправляя теплое одеяло на плечах своего учителя. – Фашисты заставляли его делать тсантсы.

– Тсантсы? – переспрашиваю я, думая, что Алекс, раз он теперь у себя дома, мог употребить какое-то непонятное белорусское словечко.

– Ну, апельсинчики, потом покажу. А для нашего музея Луис сделал очень много, поверь.

– Да?

– Он уже страшно старый. Наверное, скоро умрет, – сказал Алекс, положив еще одно одеяло Луису на плечи, а другим укутав ему ноги. На ногах – домашние тапочки в горошек. – Слушай, – продолжает Алекс, – я, например, встречался со Спилбергом в Лос-Анджелесе. Он собрал там архив Холокоста, где на тысяче телеэкранов тысячи выживших рассказывают свою собственную историю. Хорошо. Но ведь люди, когда что-то смотрят по телевизору, скоро об этом забывают. А вот наш Музей они никогда не забудут.

– Музей? – спрашиваю я, озираясь вокруг. Какой Музей? Кроме манекенов, тут только ящики с находками.

– Мы создаем Музей в Хатыни, – объясняет Алекс. – Это будет самое потрясающее памятное место в мире. Тут, в Белоруссии, существовала настоящая мастерская дьявола. Самые глубокие могилы – тут, в Белоруссии. Но о них никто не знает. Поэтому-то ты здесь.

– Вот как! – говорю я, чтобы не молчать.

Нынешний Алекс в рабочем комбинезоне уже не совсем тот, каким он был в Терезине. Там он учился. Здесь – командует.

– Мне необходимы все базы данных Лебо, причем срочно! – выпаливает он. – Необходима твоя помощь. Ты сейчас здесь – и куда еще ты можешь податься? А мне нужны деньги, ясное дело, – отчеканивает Алекс Напористый, и я ловлю в его голосе те же нотки, что в речах Кагана на месте массовых захоронений.

И тут мы слышим звук. Застываем. Вот опять: бух! Как будто копер ударяет в стену дома. Все трясется. И снова. Это петарды, не гранаты. Но разрывы мощные.

Мы ломимся сквозь ширму назад, туда, где все остальные. Люди забегали. Эти петарды у всех у нас еще на слуху. Кто-то кричит – девушка или ребенок. И снова: бух в стену!

Кому-кому, а мне не надо долго объяснять, что происходит. Они опять тут. Полицейские, которые в Минске наступают мне на пятки, куда бы я ни шагнул. Впрочем, я малость ошибся. Это были не полицейские.

Приказ из мегафона трудно не понять. Выходить по одному, руки за голову. Кто-то уже открыл дверь. Или ее выбили с улицы?

Снаружи свежо, но холода не чувствуется. Раннее утро. Встает солнце.

Я собираюсь выйти, подняв руки над головой, даже делаю уже шаг вперед, но Алекс втаскивает меня обратно. Рядом с ним ухмыляется Каган.

– Держись поближе ко мне, – говорит Напористый. Похоже, он начинает меня слегка раздражать. Люди выходят наружу. Голос в мегафоне повторяет приказ.

Из дома все выходят молча. Без паники, без криков. Может, они были готовы к такому повороту? Люди идут медленно, мимо меня проходят две девушки, работавшие в яме. Кажется, я узнаю и парня с косичкой. Лица с горящими взорами. И только через какое-то время я замечаю, что эти нароискатели выходят вовсе даже не с поднятыми руками!

Парень, идущий мимо, машет палкой, из которой торчат гвозди, еще один оборванец в резиновых сапогах несет кирку. Да ведь их тут целая армия, этих нароискателей! Очкарики, девчонки, на вид сплошь тощие математики, мечтатели-поэты, безумные компьютерные гении, молодежь в рваных джинсах и вельветовых штанах, в рабочих комбинезонах и заляпанных кедах, они выходят на улицу так же, как шли по тоннелю, тихо, один за другим, и почти у каждого в руках что-то такое, чем можно ударить, хлестнуть – словом, как-то защититься.

Той, кого я ищу глазами, среди них нет. Не знаю, может быть, она вышла в числе первых.

Мы остались одни в пустом доме, сбоку от меня – Каган… Алекс держит меня за локоть, и мы тоже выходим. Алекс ногой захлопывает за нами дверь.

Из снежной белизны выступают заиндевелые кусты. Где-то вдали видны панельные дома. Вокруг нас – низкорослые березки, кустарник, там-сям – кучи кирпича, ржавые железяки. Похоже на стройку.

Мы слышим гул, лязг металла, совсем близко. И вот его уже видно, он сминает деревья и кусты перед собой, от гусениц отскакивают камни. БТР, на зелено-желтой броне которого горят красные звезды. Рядом с водителем стоит высокий человек в камуфляже: одной рукой держится, чтобы не упасть, в другой у него мегафон. Среди кустов идет пеший строй, тоже в камуфляже, на всех каски, в руках оружие.

Что мне делать? Спрятаться в кустах, вернуться в дом, кричать, что я иностранец? Алекс, как будто почуяв мое смятение, совершенно спокойно говорит: «Делай как я, окей?»

Бронетранспортер и пешая шеренга минуют кучи кирпича, цепь солдат стремительно прокладывает себе путь сквозь кустарник, наш отряд на площадке перед домом окружен.

И тут мы их замечаем… вначале они по одному, по двое трусят за солдатами, а когда цепь останавливается перед нашей ватагой, эти люди выступают из-за деревьев и собираются толпой, они трясут перед нами кулаками, у некоторых в руках жерди, куски кирпича, они совсем близко, в воздухе свистит камень, за ним другой, парень передо мной валится на землю с кровавой раной на голове, в рев толпы вливаются злобные вопли, это визжат женщины за спинами солдат; мужики, которые грозят нам, одеты в ватники, спецовки и спортивные куртки, я хорошо помню такие же отъевшиеся вертухайские рожи, мне ли не узнать мурло тюремщика… командир на БТР подносит ко рту мегафон, а солдаты разворачиваются и направляют свои стволы в воздух над головами крикунов: армейские защищают нас от толпы!

Командир показывает на наш отряд.

– Терпению белорусского народа приходит конец! – кричит он.

Парень рядом со мной крепко сжал палку. Его рука с побелевшими костяшками пальцев подрагивает.

Здоровяк на БТР поднимает над головой мешок. Обычный серый мешок.

– Расследование еврейских злодеяний привело нас сюда! – вещает он в рупор, указывая на дом. – Вот откуда оппозиционные и еврейские организации травят наш город!

Толпа ревет, очередной камень попадает в цель, кто-то вскрикивает от боли. Солдаты берут оружие наизготовку. Воцаряется тишина.

Командир демонстрирует толпе мешок, трясет им над головами солдат, поворачивается к нам.

– Евреи и оппозиционеры кормят своим дерьмом крыс, – говорит он в мегафон. – А те потом гадят в каналы. Они хотят уничтожить Город Солнца. Так что, получится это у них или нет? – орет он, размахивая мегафоном. И все эти люди опять выплескивают на нас свою ненависть.

Командир поднимает руку. Он чуть ли не танцует на своем БТР на глазах у всех.

– Президент смотрит! – кричит он, швыряя мешок на землю; мешок начинает дергаться и извиваться, у всех от изумления перехватывает дыхание… оттуда лезет клубок огромных крыс – облысевшие, злые, зубастые, грязные, они грызутся друг с другом в приступе ярости, но тут раздается: бах! бах! бах! Это командир выпустил в крыс всю обойму, расстрелял крысиное гнездо так, что остались только окровавленные ошметки… и кто-то в толпе выдохнул: а-ах!

– Как поступить с гнездом изменников? Пощадить их? Или покарать? – слышится из мегафона.

Короткое затишье. А потом раздается рев. Толпа бросается к солдатам. Те склоняют оружие, нападающие пробегают между ними и стайками мчатся на нас, палки и дубинки опускаются нам на спины, на головы, на меня обрушивается страшный удар, кто-то бережно прикрывает мою голову, меня куда-то тащат, я слышу хрипы, топот ног… на что-то натыкаюсь, это толпа прижала меня к бронетранспортеру, а его командир… он подает мне руку, я хватаюсь за нее, оттолкнувшись ногой от чего-то мягкого, и валюсь на сиденье… командир тем временем вытягивает наверх еще кого-то, Алекса… и мы едем, медленно раздвигая толпу… я замечаю горстку наших, что отбиваются, стоя спиной к дому… да, они держат оборону, машут палками, порой сверкает кирка, это последнее, что я тут вижу: лица здешних несгибаемых, упорных искателей нар… с поля битвы мы выезжаем по снегу на асфальтированную дорогу, командир сидит передо мной, теперь он ведет БТР, возле него примостился Каган, а из одеял рядом выглядывает – ну да, Свистящий Клюв, тот самый профессор Луис Как-его-там… поворачиваюсь, а за мной на заднем сиденье – Марушка… я даже глаза закрыл, чтобы не разочароваться, чтобы поверить, что она и вправду едет с нами… в этом городском районе пусто и тихо, должно быть, это окраина Города Солнца, мы как раз проезжаем мимо понурых коробок панельных домов.

В глазах у Марушки стоят слезы.

Я наклоняюсь к ней, чтобы ощутить ее дыхание, и тут она бьет меня по лицу.

– Я думал, ты рада, что мы опять вместе, – выговариваю я с трудом, медленно, чтобы не прокусить себе язык в этой тряске.

– Рада, мать твою, еще бы! Потому что ты мое задание. Только поэтому. А своих детей мне пришлось оставить там. Из-за тебя.

Больше мы не разговаривали.

11.

Солнце встало над лесами, окутанное туманом, БТР движется вперед, лес вокруг густой, мы тут словно в укрытии, ползем вверх по косогору, и на повороте я без раздумий соскальзываю по броне в сугроб, а когда машина скрывается за поворотом, набираю в легкие побольше воздуха, встаю и бреду к лесу, я должен попытаться… по пути я срываю с себя бинты, намотанные этой кровавой Мэри, они мне уже не понадобятся, я отовсюду уходил, как только мне выпадал шанс, но вот примет ли меня лес?.. Я думаю о Марушкиных детях, она близка с Алексом, с этим ничего не поделаешь, так что я иду прочь… однако в паре шагов меня поджидает Каган, он подходит ко мне и отвешивает оплеуху.

Только я не какой-нибудь его ученик, не студентик, ха… я озираю лес, да, Каган, ведь тут я смогу закопать тебя где угодно, когда мы разберемся между собой… он смеется мне в лицо.

– Как же твои студенты, сволочь? – цежу я, но он совсем не злится, а лишь хихикает.

– В каждом поколении лучших приносят в жертву, это говорил еще Франциск Скорина, а он был настоящий гуманист, не чета нам, – отвечает Каган и ухмыляется. Затем поворачивается и идет назад, я шагаю за ним – а что мне остается?

Алекс помогает мне вскарабкаться на бронетранспортер, приговаривая: «Не дури, или мы тебя свяжем. Куда тебе идти? Замерзнешь!»

Мы опять едем. Я чувствую прикосновение на своем плече. Марушка, открыв сумку с красным крестом, дает мне таблетку и конфету, и я беру. Она тоже одну глотает.

За елью, ветки которой прогибаются под снегом, стоит парень: ушанка, на груди ружье, темные очки. Он машет, и мы сворачиваем, въезжая по еле заметной тропе в такой густой лес, что в первый момент я не могу даже вдохнуть воздух. Но потом все же вдыхаю.

Деревянный домик, изгородь, стол под навесом, вокруг – деревянные скамьи, в очаге горят поленья, рядом несколько бородатых мужиков в камуфляже, один из них, в красной лыжной шапочке, щелкает каблуками и отдает честь, командир спрыгивает с БТР, мужики бережно спускают вниз профессора в одеялах, его длинные тонкие ноги болтаются в воздухе, Алекс сухо распоряжается… другие бородачи носят на стол под навесом бутылки и тарелки, я голоден – и тут я вдруг соображаю, куда надо перепрятать «Паучка»… а иначе что будет со мной? в этой глуши? когда я им его отдам?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю