355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Всеволод Бенигсен » Раяд » Текст книги (страница 1)
Раяд
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 01:58

Текст книги "Раяд"


Автор книги: Всеволод Бенигсен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Всеволод Бенигсен
Раяд

Раяды – племя древних номадов (кочевников), обосновавшихся в начале VI века на территории северо-восточной части современной Москвы. Тогда же ими было основано и поселение, именуемое Раядом. Однако убедительных доказательств существования раядов до сих пор нет. Советские историки эту теорию отвергают как лживую и антинаучную.

«Большая Советская Энциклопедия», 1927 год


«Ангелы летят!» – вскричали бесы,

В страхе побросав багры и вилы.

А вдали угрюмою завесой

Демоны летели чернокрылы.

Неизвестный поэт, XIX век

I

Стояла ранняя московская весна, слякотная и промозглая. Субботним вечером около московского кинотеатра «Планета Кино», взметнув фонтан серой жижи, затормозил черный «мерседес». Из него вышел высокий темноволосый мужчина, одетый в черное пальто. Следом из машины вышла его жена, невысокая крашеная блондинка, а за ней их сын, мальчик лет семи. Мужчина взял за руку сына и направился к дверям кинотеатра. Следом, испуганно озираясь, засеменила женщина.

И хотя улица перед кинотеатром была не малолюдна и прекрасно освещена, мужчина явно торопился как можно быстрее пересечь открытое пространство от мостовой до дверей здания.

– Пап, а пап! А попкорн мне купишь? – несколько раз дернул отца за руку ребенок, с трудом поспевающий за широкими шагами мужчины.

Тот, не сбавляя темпа, кивнул головой.

Зайдя в кинотеатр, все трое направились к кассам, где глава семейства, наклонившись к окошку и протягивая тысячерублевую бумажку, сказал:

– Три, пожалуйста. Один детский, два взрослых. На 19.00.

Молодая кассирша с плохо скрываемым удивлением посмотрела на троицу, а затем несколько раз оглянулась по сторонам, словно не решаясь выполнить просьбу.

– Я неясно выразился? – процедил мужчина, кажется, теряя терпение.

– А вы на меня голос не повышайте, – ответила кассирша, беря деньги. – Не нравится, идите в другой кинотеатр.

Мужчина побледнел и сжал зубы, так что желваки ходуном заходили под небритой кожей щек. Он стал судорожно придумывать ответный выпад, но не успел – кассирша распечатала три билета и молча протянула их вместе со сдачей в окно.

Мужчина сгреб деньги и билеты, потоптался на месте, видимо, все еще придумывая, как «срезать» кассиршу, но тут его дернул за руку сын.

– Пап, мы попкорн хотели, – напомнил он.

– Да-да, – рассеянно кивнул мужчина и направился к буфету.

Жена покорно двинулась следом, опустив глаза.

У стойки с «киноснедью» он попросил большую порцию попкорна.

– Эй, куда без очереди-то? – неожиданно раздался за спиной чей-то голос.

Мужчина оглянулся. Сзади стояла троица молодых людей.

– А где тут очередь? – спросил он.

– А мы что, не очередь? – сказал худой белобрысый парень и нагло посмотрел мужчине прямо в глаза.

– А что ж вы стоите и ничего не берете? – спросил мужчина, невольно сжав огромной ладонью маленькую руку сына.

– А мы, может, думаем, – ответил приятель белобрысого. – А ты подходишь, как будто у себя дома, никуда не смотришь. Я приеду в твою Армяниюи начну без очереди лезть, мне, поди, секир-башка сделают. Да-нэт? По-русски понимаешь?

Мужчина инстинктивно дернулся, но почувствовал, что жена держит его за локоть.

– Не надо, – тихо сказала она.

– Ты жену слушай, – усмехнулся белобрысый, – дольше проживешь.

Мужчина сделал глубокий вдох-выдох и процедил:

– Ну ладно... Еще поговорим.

– Была бы охота, – хмыкнул белобрысый.

– Короче, хотите что-то взять, берите быстрее, – добавил мужчина, сверкнув глазами.

– Ни хера ж се! – возмутился белобрысый. – Ты мне еще прикажи.

– А мы передумали, – сказал вдруг приятель белобрысого. – Бери что хочешь, разрешаем.

Сын, которого совершенно не интересовала перепалка взрослых, нетерпеливо дернул отца за руку:

– Пааап! Ну давай уже! Фильм начинается!

Мужчина перевел глаза на сына, затем на продавца и наконец выдавил:

– Нам большую порцию попкорна. Сладкого.

Тот лениво зачерпнул пластиковым ковшом белесый попкорн и наполнил картонный стаканчик.

У входа в кинозал молодая билетерша взяла протянутые билеты, но, прежде чем оторвать корешки, тоже несколько раз взглянула на мужчину и нерешительно-вопросительно посмотрела по сторонам, словно ждала чей-то подсказки. Мужчина кинул на нее холодный взгляд и вошел в зал.

На экране шел анонс будущих фильмов и большая часть зрителей уже сидела, хлюпая кока-колой и хрустя попкорном. Мужчина пропустил вперед себя сына и жену, и они стали продвигаться к своим местам по ряду, переступая через ноги сидящих. Зрители неохотно вжимались в спинки кресел, пропускали опоздавших, однако ног не убирали.

Во время сеанса мужчина несколько раз опускал правую руку на левое бедро, как будто щупал подкладку пальто. При этом он не отрывал взгляда от экрана и даже пару раз засмеялся, наблюдая за комедийными коллизиями. В какой-то момент он зачерпнул из корзинки сына горсть хлопьев и напряженно посмотрел по сторонам, но быстро вернул взгляд к экрану, тем более что там началась громкая и полная спецэффектов сцена погони. Мгновенно застыли жующие попкорн челюсти, зависли в воздухе пластиковые стаканы с кока-колой, и весь зал замер в ожидании развязки. В тот момент, когда оркестровое сопровождение дошло до звукового предела, мужчина вдруг ясно услышал за спиной чей-то хрипловатый голос:

– Ну что, обезьяна черножопая, весь свой выводок привел?

Мужчина попытался обернуться, но неожиданно вздрогнул всем телом и обмяк. Его правая рука безжизненно повисла на ручке кресла и горсть попкорна заструилась с ладони на пол. Сразу после этого сидящий сзади молодой человек в бейсболке нахлобучил на голову капюшон, встал и двинулся по рядам на выход. Поглядывая на экран, он дошел до двери, где скрылся за темными бархатными шторами.

Еще через пару минут сын, глядя на экран, начал дергать отца за рукав.

– Па-а-ап! Я хочу в туалет! Па-а-а-ап!

От очередного толчка сына мужчина начал заваливаться набок и неожиданно рухнул всем телом на пол. Изо рта темным червем выползла струйка крови, а в прорезь распахнувшегося во время падения пальто стала видна кобура с торчащей из нее металлической рукояткой пистолета. Жена с криком бросилась к нему. Сеанс был остановлен, а зрители выведены из зала. Потом прибыли милиция и скорая. Следователь стал лениво осматривать место преступления, врач – труп мужчины. Прибывший со следователем фотограф щелкал цифровой камерой. Санитары стояли у дверей и курили. Один из милиционеров записывал показания наиболее сознательных граждан.

Наконец следователь потянулся и, крякнув, повернулся к врачу.

– Ну что там?

– Что-что, – пробурчал тот, поднимаясь с колен. – Проникающее ранение сердца острым предметом, предположительно заточкой.

– Мгновенная смерть?

– А то! Заточка прошла через спинку кресла, да еще и почти вышла через грудную клетку. Силу удара представляешь?

– Представляю, – кивнул следователь и неожиданно зевнул. Потом тряхнул головой.

– Блин, ни хера не выспался, две смены подряд дежурю. И надо же – 105-я нарисовалась. Что он тут делал-то?

– Кино смотрел, – мрачно ответил врач.

Следователь снова зевнул и раскрыл паспорт мужчины.

– Оганесян Ашот Аствацатурович. Ну и отчество. Хера лысого выговоришь.

Один из милиционеров подошел к следователю и сказал что-то на ухо, кося глазами на паспорт погибшего мужчины.

Следователь замотал головой:

– О-ой, блин, что ж ты раньше молчал?

Милиционер пожал плечами.

– Ну всё. Теперь налетят к нам чекисты. А жена с дитем где?

– Увезли. Она в полуобморочном состоянии была. Чего с нее толку?

Следователь еще поцокал языком, потом кивнул врачу и вышел из зала. Врач в свою очередь кивнул курившим санитарам.

Один из санитаров толкнул второго, кивнув на носилки:

– Бери гамак, пошли чебурека забирать. Зачехлили его.

Они протиснулись между рядами и стали приподнимать тело мужчины, но из-за узости прохода несколько раз стукнули его головой об кресла.

– Алло, эскулапы, – поморщился, заметив это, следователь. – Вы бы его еще пинками к скорой гнать стали. Поднимите нормально. Это важная шишка.

Наконец труп был вынесен.

Между пустыми рядами осталась только небольшая темная лужица крови. В ней белыми корабликами плавали хлопья выпавшего из руки попкорна.

II

Е. ВИНОГРАДОВ – МОСКОВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ С. К. ГЕРШЕЛЬМАНУ

7 января 1908 года

Дорогой Сергей Константинович,

поелику знакомы мы не первый год, смею надеяться, подобное обращение не будет воспринято Вами как фамильярность. Вы знаете, что я не имею привычки беспокоить Вас по пустякам. Тем более понимая Вашу занятость. Впрочем, мы, историки, склонны к долгим вступлениям и философствованиям. Посему к делу.

У меня к Вам огромная просьба. Мой ученик, чрезвычайно талантливый молодой человек Александр Переверзин, собирается в ближайшее время приступить к археологическим раскопкам фактически на территории Москвы. Не утомляя Вас деталями, скажу, что в недавно найденных им летописных хрониках монаха Даниила Волжского обнаружилось мимолетное упоминание о неких раядах, предположительно славянском племени, жившем как раз на территории Москвы. Он, как и я, полагает, что это не частность, не рядовое уточнение, которое просто требуется внести в учебники по истории Древней Руси, это нечто большее. Вы лучше меня знаете, с какой бумажной волокитой ему придется столкнуться. Я Вас очень прошу. Для московских чиновников Ваше слово весит больше всех исторических доводов. Окажите моему ученику в этом нелегком начинании содействие. Как Ваше здоровье? Ваш покорный слуга, профессор Е. Виноградов

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

15 июля 1913 года

Горячо любимый и уважаемый Евгений Осипович, Россия объявила войну Болгарии, начался новый виток российской волокиты. Тем не менее, то, что достигнуто в результате нашей работы, трудно будет отрицать даже самым скептичным критикам – раяды существовали. Как существовали кривичи, древляне, поляне, радимичи, вятичи. Основной вопрос, конечно, в том, что это было за племя, как жило и куда исчезло. Но одно то, что их политический центр Раяд находился почти на территории Москвы, факт удивительный и несомненный. (...) Также несомненно и то, что раяды обладали письменностью. Однако пока специалисты по праславянским рунам дешифруют эти записи, пока мы сможем получить информацию, что называется, из первых рук, пройдут десятилетия. А что делать нам? Видимо, набраться терпения. Тем не менее хроники Феофана Затворника, найденные в Новгородском монастыре профессором Любашевым, продолжают преподносить сюрпризы. Одна из самых обширных его записей, известная как «Радоват'е», оказывается, совсем не есть размышления Феофана о некоем абстрактном государственном управлении. По всем приметам, эта запись целиком и полностью посвящена раядам, и только им. Более того, подлинное название этого труда совсем не «Радоват'е», а «Раядован'е», но некоторые горе-исследователи предпочли закрыть глаза на непонятную им закорючку между буквами «а» и «д». По этому поводу у меня вышел забавный спор с ассистентом профессора Кожемякина Коршуновым. Коршунов, который, как известно, быстро теряет самообладание, когда исчерпывает все аргументы, вошел в ярость столь неописуемую, что с досады швырнул в окно стул. На его беду под окнами стоял экипаж какого-то полицейского чина, кажется замдиректора департамента полиции. Стул вылетел в окно и приземлился прямо на голову несчастному извозчику, который как раз дожидался это высокопоставленное лицо. Поднялся шум. Бедного Коршунова обвинили в покушении на жизнь государственного чиновника и забрали для расследования по факту революционного терроризма. Если бы не Кожемякин и не мое свидетельствование, пришлось бы ему худо.

Надеюсь, я вас немного позабавил.

Искренне Ваш,

Александр Переверзин

III

Пол и потолок. Земля и Небо. Привычные заменители Ада и Рая. Две наглядные крайности существования человека. Впотолок мы глядим редко. На пол чаще.

Человек вообще есть существо приземленное. Homo terranius, так сказать.

Он проходит по жизни, устремив взгляд вниз. Его так с детства приучили родители. «Смотри под ноги», – говорила мама и ловила за капюшон, когда человек падал, споткнувшись об какую-нибудь корягу. И была права. От земли только и ждешь, что она выкинет какую-нибудь пакость – яму, колдобину, коровью лепешку. Короче, что-то мерзкое и до боли (часто в прямом смысле) подлое. Нет, конечно, сверху тоже падают всякие пакости, типа птичьих «сюрпризов». Но это вещи малопредсказуемые. Земля же предсказуема. Надо только под ноги смотреть. Мы привязаны к земле, мы от нее зависим. Земля – это конкретика. Небо – это абстракция, бесконечная и непознаваемая. Мы знаем, что уйдем в землю, но верим, что попадем на небо. Потому что земля – это постоянное надоедливое напоминание нашей бренности, а небо – намек на возможную вечность. Земля подчеркивает бессмыслицу и копеечную простоту нашего бытия, небо дает веру в смысл и сложность. «Витать в облаках» – плохо, но «ползать по земле» унизительно. Все люди в глубине души хотят летать, как птицы, и верят, что после смерти их мечта (пусть и без привычной оболочки) осуществится и они взмоют ввысь. Андрей Болконский, например, смотрел на небо. Это стимулировало его предсмертный мыслительный процесс. Что, если б он лежал, уткнувшись носом в землю? Испачканное лицо и заляпанные глаза. Полная темень и отсутствие каких-либо мыслей. Нет, земля – это проза. Небо – поэзия. «Боже мой», – закатываем мы глаза к небу. «Тьфу ты, черт», – плюем мы на землю. Рай и ад, таким образом, обретают вполне конкретные формы. Между ними – наша жизнь. Потом человечество построило дома и создало мини-суррогаты Земли и Неба: пол и потолок. Но мы по-прежнему «возводим глаза к небу», хотя над нашими головами потолок, и по-прежнему «роем носом землю», даже если речь идет о работе в офисе, – ну не пол же носом рыть. Конечно, пол не может полностью заменить землю с ее притяжением, а потолок не может заменить небо с его манящей перспективой. Тем не менее лежать на кровати и смотреть в потолок (а иногда и поплевывать в него) – это вроде нормально, а вот лечь на живот и устремить свой взгляд за край кровати на пол – это уже странно: то ли депрессия, то ли сумасшествие...

Но именно так, лицом вниз и устремив взгляд на пол, лежал Костя. Он проснулся час назад, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся, но заставить себя снова заснуть так и не смог. В голове была звенящая пустота, и только одна мысль каучуковым мячиком колотилась о стенки черепа – мысль о Веронике.

Самым сложным было принять ее смерть как факт.

Ее нет. Но не просто здесь и сейчас. Она не у матери, она не у подруги, она не в больнице... Ее больше нет. Вообще. Нигде. Нельзя ее увидеть. Нельзя услышать ее голос. Нельзя отослать эсэмэс с просьбой перезвонить. Ничего нельзя. Он вспомнил, что когда-то, еще до рождения Леночки, они с Вероникой сильно разругались. Она ушла ночевать к подруге, он к другу. Зачем надо было уходить обоим, если в их распоряжении была отдельная квартира и один из них прекрасно мог бы в ней остаться, он до сих пор не понимает, но на то она и молодость, чтобы совершать странные поступки. И все это время, пока они снова не помирились, он знал – она есть. Просто где-то есть. Не важно где. От одной этой мысли было хорошо. Он не был ревнив.

Костя лежал на животе, свесившись через край кровати, чувствуя, как кровь расплавленным свинцом приливает к голове и, казалось, еще немного и, следуя знаменитому закону Архимеда, вытеснит эту невыносимую мысль о Веронике. Но голова все тяжелела, а мысль нисколько не собиралась покидать насиженное место. Глядя на пол, он неожиданно вспомнил, как когда-то в детстве старший брат дал ему маленькое зеркальце и предложил приложить его к носу, чтобы, глядя в него думать, что идешь по потолку, а не по полу. Люстры вдруг превращались в торчащие из земли препятствия, дверные притолоки в барьеры, через которые надо было перешагивать, а фотографии на стенах висели вверх ногами. Он шел, воображая, что идет по потолку. Это было ни с чем не сравнимое ощущение невесомости. Но, шагая «по потолку», он не заметил оттопырившийся угол ковра на полу и, споткнувшись об него, упал. Побег в иллюзорный мир оказался болезненным – из носа брызнула кровь. С тех пор он старался не отрываться от реальности. И что в результате? Реальность ударила его куда больнее. Он бы предпочел улететь в любую иллюзию, лишь бы там была Вероника. Но не мог. Ему даже сны не снились. Может, потому что он почти не спал. Так, дремал с полузакрытыми глазами.

О смерти Вероники Костя узнал, находясь в служебной командировке в Беларуси. Дурацкий обмен опытом между российскими и белорусскими спецслужбами. Когда ему позвонили из Москвы и сообщили страшную новость, он только переспросил внезапно осипшим голосом: «А Лена?» Это был принципиальный вопрос. Если бы в тот злополучный день, а точнее момент, Лена оказалась, не дай бог, рядом с мамой, он мог бы натворить глупостей. И даже совершить то, что некоторые люди считают признаком слабости, а некоторые, наоборот, силы. Но Лена была в порядке, и надо было как-то жить дальше. Жизнь с Леной без Вероники – это другая жизнь, но все же жизнь.

В тот же день он вылетел в Москву.

В самолете Костя попытался напиться до потери пульса, но организм отчаянно саботировал появление алкоголя в крови. И сколько Костя ни вливал в себя бесцветную жидкость, предложенную услужливой стюардессой, не ощущал ничего, кроме растущего внутри напряжения. По опыту он знал, что принадлежит к тем, кого алкоголь совершенно не расслабляет, но других средств в запасе не было.

Кроме этого полета, все остальное до похорон Вероники прошло в каком-то тумане и стерлось из памяти напрочь.

После же похорон Костя перешел в состояние полусна. Отводил Лену в школу, сидел перед телевизором, почти не понимая, о чем там говорят, затем забирал Лену из школы и снова садился перед телевизором. Пару раз он наведался в прокуратуру к следователю, чтобы выяснить, не удалось ли найти ту самую «копейку», которая сбила Веронику и скрылась с места преступления. Но следователь разводил руками – свидетелей мало, а «копеек» в Москве предостаточно. Один из очевидцев утверждал, что водитель притормозил, заметив, что сбил пешехода, но, видимо, испугавшись, дал деру. Другой говорил, что водитель не притормаживал и, возможно, даже не заметил, что задел кого-то, – улица без фонарей, а время суток темное. Тем более что Вероника была в черном плаще, а «копейка» ехала с тусклым ближним светом. По городу шныряют стаи бродячих собак, и глухой удар о крыло для водителя еще не повод, чтоб тут же тормозить. Ничего не выяснив, Костя оставил следователя в покое и вернулся к своему затворничеству, но через некоторое время понял, что сойдет с ума, если продлит непредвиденный отпуск еще на неделю. И он твердо решил в понедельник выйти на работу. Сегодня был понедельник.

Он лежал на кровати, свесив голову через край, глядя на ворс потертого ковра на полу. Когда-то здесь стояли домашние тапочки Вероники – два лопоухих серых слоника. Теперь их носит Леночка. Они ей до смешного велики.

Погруженный то ли в свои мысли, то ли в полудрему, он только сейчас заметил, что будильник на мобильном телефоне отчаянно пищит. Надо было вставать. Лене в школу. Ему на работу. Костя вернул голову на подушку и с полминуты лежал с закрытыми глазами. Вероника была там, а Лена здесь. Земля и небо. Ад и рай. Пол и потолок. Костя разрывался между ними.

IV

Целый год Кроня провел в Казахстане, занимаясь расчетами для строительства защитных конструкций на местной атомной электростанции. Оторванный от мира (по крайней мере, цивилизованного), он так глубоко погрузился в область своей любимой прикладной математики, что потерял всяческую связь с политическими, экономическими, культурными и прочими событиями, которыми полна повседневная жизнь простого человека. За это время он отрастил бороду, похудел, загорел и был скорее похож на южноамериканского повстанца, прячущегося в джунглях от правительственных войск, нежели на ученого специалиста, озабоченного проблемами прикладной и строительной механики. По Москве первое время он скучал, проклиная контракт, связавший его по рукам и ногам, но часто звонил отцу, за которым ухаживала дальняя родственница, и смотрел российское телевидение. Затем пообвыкся, пообтерся, выучил несколько фраз по-казахски и ушел с головой в привычную расчетную деятельность. Год пролетел довольно быстро.

С деньгами его, конечно, надули. Заплатили в два раза меньше, чем обещали. Кроня отнесся к этому по-философски, то есть попытался набить морду главе фирмы, занимающейся строительством. До мордобития, впрочем, дело не дошло, так как на подступах к кабинету его просто задержали многочисленные охранники и секретари. А после вытолкали взашей. Но все-таки половину обещанного он получил (остальную половину вычли, якобы в счет расходов, связанных с его пребыванием в Казахстане, что в контракте вообще никак не оговаривалось) и теперь наконец мог вернуться домой в Москву. В день несостоявшегося мордобития Кроня неожиданно почувствовал такую страшную тоску по своей московской квартире, друзьям-приятелям, институту, что с ходу позвонил в авиакомпанию, чтобы заказать билет домой. Но, оказалось, что он, как назло, попал в какую-то сезонную давку, и билеты есть только на самолет, вылетающий через неделю. Как у заключенного, который за два дня до освобождения совершает идиотский с точки зрения трезвомыслящего человека побег, у Крони возникло непреодолимое желание выбраться из этого опостылевшего провинциального городка любым способом – хоть пешком, хоть автостопом. Желание было тем сильнее, что через пять дней Кроне исполнялось сорок лет, а встречать второй день рождения подряд на чужбине было уже выше его сил. Но, слава богу, в отличие от воздушного транспорта, железная дорога оказалась не так загружена, и уже на следующий день Кроня со всем своим немногочисленным скарбом сел в поезд Астана—Москва.

Его соседом по двухместному купе оказался хмурый мужик лет сорока пяти русской наружности и плотного телосложения, который проигнорировал появление Крони и первые несколько часов упрямо молчал, лежа на своей полке и качаясь в такт поезда. Кроня же, слегка отвыкший за год фактического отшельничества от разговоров, к молчанию соседа отнесся уважительно и со своей стороны тоже не проявлял никакой активности. Так они пролежали, каждый на своей полке, пять часов кряду, безмолвно уставившись в потолок и отчаянно изображая сон.

На шестом часу разлитое в воздухе обоюдное молчание, подобно затвердевающему от смешивания с водой цементу, стало обретать неприятную плотность и походить на скрытую и невнятную угрозу. Кроне даже показалось, что дышать стало тяжелее. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, кашлянул и постарался отвлечься привычным хобби. Хобби заключалось в том, что Кроня вспоминал случайно оброненные фразы или увиденные объявления и представлял их в виде названия какого-нибудь литературного или кинопроизведения. А также переделывал известные пословицы и поговорки на юмористический лад. Сейчас ему пришло в голову такое объявление: «Исправляю горбатости и прочие деформации. Доктор Могила».

Довольный удачным началом, Кроня погрыз заусенец на указательном пальце правой руки и продолжил мыслительную гимнастику.

Но тут сосед вдруг скинул ноги на пол и предложил выпить. Кроня, удивленный его неожиданным пробуждением, сначала вяло отмахнулся, но потом тоже присел за столик.

– Кронид. Можно просто Кроня, – протянул он руку слегка подобревшему соседу.

Сосед вопросительно вскинул брови, но руку пожал.

– Кузнецов. Можно просто Кузя.

– Да нет. Кронид – это не фамилия, – засмеялся Кроня. – А имя. Сокращенно – Кроня. Полное – Кронид. Болгарское вроде. Но я не болгарин, – тут же поправился он. – В честь деда, в смысле моего прадеда, назвали. А его так назвал мой прапрадед, его отец. И никто толком не знает, что оно значит. А вообще я Кирилл.

– Ничего не понял. А Кронид? – удивился сосед.

– Ну, это так родители назвали, но я, когда паспорт получал, переправил на Кирилла. Да ну его, этого Кронида...

Но в итоге, понимаешь, все равно для всех Кроней остался. Так что вроде как два имени.

– А-а, – мрачно протянул сосед. – Ну тогда я Леня. Я – человек простой. Из рабочей семьи. Моим родителям было наплевать на всякие семейные традиции. Значит, русский?

– Ну да, – кивнул Кроня. – Говорю же, просто болгарское имя дали.

Леня достал бутылку водки, отвинтил крышку и молча заполнил Кронин стакан из-под чая до половины. Кроня поморщился от такой щедрости, но останавливать соседа не стал. Из такого стакана, да еще и в подстаканнике, можно было не опорожнять за раз, а тихонько отпивать по мере надобности, не провоцируя при этом традиционное русское «обижаешь» или «так не пойдет».

– Ну? За что выпьем? – заискивающе-панибратски поднял свой стакан Кроня и добавил осторожно: – За Родину?

Кроня решил, что раз он оказался в купе с представителем народа, надо выпить за что-то высокое – по его мнению, простой русский человек любит пить за высокие, но ясные материи типа «За Россию», а интеллигенция, наоборот, за что-нибудь вызывающе вычурное, типа «За трехстопный ямб с перекрестной рифмой».

– Ой, нет, – неожиданно поморщился сосед. – За Родину пить не буду, как, впрочем, и за «народ», «свободу», «человека с большой буквы» и прочую хрень.

– Почему? – опешил Кроня, чья теория прямо на глазах дала трещину.

– Потому что терпеть не могу ни Родину, ни человечество. А народ так просто ненавижу.

– Какой? – удивился Кроня.

– Да любой.

И сосед неожиданно хрястнул кулаком по столу.

Кроня нервно вздрогнул и тихо спросил:

– Что, вообще любой?

– Ага, – шмыгнул носом Леня. – Не люблю я вот этих обобщений. Когда пьют за народ, у меня ощущение, что пьют за какую-то безликую серую массу. А зачем я буду за них пить? Они – для меня, как яйца, из которых ничего не вылупилось. Вот я вылупился. Вырос в бараке, детство провел в военном городке, студентом жил в общаге. И везде какая-то хлюпающая серая масса. В гробу я ее видел. А главное, знаешь, что удивительно? – Сосед слегка наклонился вперед и шепотом, словно доверял великую тайну, сказал, глядя Кроне в глаза: – Она везде одинаковая. Понимаешь? Я ж мотаюсь по всем этим республикам нашим бывшим. Да и по городам разным. Тоска, одним словом. А мы бегаем и типа счастье для них строим. А зачем? Ведь жизнь дается один раз. А один раз – не пидорас. Но эта масса наступает и чего-то требует. А это, может, я от нее хочу чего-нибудь потребовать. Ты понял, нет?

Кроня смущенно кивнул, но промолчал – сосед оказался философом. Правда, к какой философской школе можно отнести подобные путаные мысли, Кроня сказать затруднялся.

– В общем… будем! – поднял свой стакан Леня.

– Ну да, – поддержал Кроня, радуясь, что они наконец добрались до выпивки.

И они выпили.

В течение следующего часа Кроня вывалил на соседа историю всей своей жизни, включая развод с женой и последний год контрактного отшельничества. Сосед кивал (причем вполне уместно, а не, как большинство выпивших, невпопад), изредка подливал водки и беззвучно выпивал свою порцию, но, кажется, совершенно не пьянел. Кроню же быстро развезло. Вскоре он уже сыпал невнятными проклятиями в адрес руководства казахской электростанции, не заплатившего ему положенной суммы, расхваливал ум и красоту бывшей жены, а между проклятьями и комплиментами пытался доказать важность математической физики в приложении к вопросам строительства и архитектуры. И даже попытался что-то начертить на салфетке, но та быстро порвалась, и Кроня, скомкав ее в шуршащий комок, резким размашистым движением отбросил к окну и с досадой сплюнул.

– Ну и хрен с тобой, – сказал он вдогонку неудавшемуся эскизу и полуприкрыл глаза.

– Значит, целый год вдали от дома, цивилизации и тому подобное? – спросил сосед.

– Ага. И тому подобное, – пьяно качнул головой Кроня, отчаянно пытаясь удержать в стабильном положении неумолимо опускающиеся веки глаз.

– Не понравилось, значит, в Казахстане?

– Ннне-а, – мотнул головой Кроня и, смирившись с неизбежным, закрыл глаза. – А деньги… ну и хер с деньгами. Еще… заработаю. Меня тут… пригласил… знакомый… точнее, реме… рекомендовал.

– Понимаю, – как-то уж совсем неприлично трезво откликнулся сосед. – Деньги – не главное.

Кроня приоткрыл один глаз и вопросительно посмотрел на соседа.

– Ты думаешь? – спросил Кроня, слегка склонив голову набок, как пес, получивший невнятную команду от своего хозяина. – Нет, конечно… правда твоя, но... Слушай... меня что-то здорово раз… развезло.

Сосед пропустил эти слова мимо ушей.

– Прости, – собрав остатки воли в кулак и неестественно артикулируя, сказал Кроня. – А ты, собсна, чем занимаешься?

– Я? Бизнесмен, – ответил сосед и закурил.

– А поконкретнее?

Последнее слово далось Кроне особенно тяжело и прозвучало как «пакретнее».

Леня, впрочем, смысл разобрал.

– Сейчас вот ездил в Астану заключать контракт с нашими партнерами по поставке шарикоподшипников с одного российского завода.

– У них что, нет своих шарикошип... – Кроня поморщился, но справился, – шарикоподшипников?

– Есть. Но говеные, – сказал сосед и расхохотался.

Кроня слабо улыбнулся.

– Ну, не только шарикоподшипники. Мы еще строим. Консультируем. Много чего. Впрочем, это скучно, – сказал сосед и резко задавил почти целую сигарету в кусочке фольги из-под сигаретной пачки.

– Ну-у-у... не то чтоб скучно, – решил не обижать соседа Кроня. – Но… конечно, не сравнить с моей математикой.

И залился пьяным смехом – шутка показалась ему очень удачной.

Сосед улыбнулся.

– Но вообще, – продолжил Кроня, насупив брови, и мотая головой из стороны в сторону, как китайский болванчик. – Шаки... шарикошипники – тема интересная. Может, мы могли бы… э-э-э... посор... посотрудничать.

На это сосед вообще никак не отреагировал. Кроня почувствовал, что несет бред, и попробовал исправиться.

– Ну и как тебе Казахстан? – спросил он из последних сил.

– Да ну их, – брезгливо отмахнулся сосед. – Уроды раскосые. Так и норовят кинуть.

– А русские не норовят?

– Не-а, – засмеялся сосед. – Русские норовят быть кинутыми. А это большая разница. Хотя все одно – биомасса. А ты-то сам – москвич?

Кроня кивнул головой так, что стукнулся подбородком о грудь.

– И где в Москве?

– Что? Живу? – приоткрыл один глаз Кроня. – В этом… – он махнул правой рукой куда-то в сторону серой занавески на окне, – в Северо-Восточном, ну, в общем, Щербинская... улица.

– А-а, – понимающе кивнул сосед.

– А ты что, знаешь?

– Знаю, знаю. Даже лучше, чем ты думаешь. Я там жене квартиру оставил, когда мы развелись. Жене и детям.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю