Текст книги "Журнал «Вокруг Света» №11 за 1960 год"
Автор книги: Вокруг Света Журнал
Жанр:
Газеты и журналы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Рабаул – Порт-Морсби
В период Международного геофизического года экспедиционное судно Института океанологии «Витязь» проводило исследования в западной части Тихого океана. В августе 1957 года «Витязь» посетил город Рабаул на острове Новая Британия (архипелаг Бисмарка), а в мае 1958 года – Порт-Морсби на Новой Гвинее. В эти места еще ни разу не заходило ни одно советское судно. Порт-Морсби и Рабаул – наиболее крупные населенные пункты административного союза, включающего область Папуа, северо-восточную часть Новой Гвинеи, архипелаг Бисмарка, северную группу Соломоновых островов и ряд более мелких островков. Область Папуа – владение Австралийского Союза. Остальные территории, имеющие общее название Новая Гвинея, находятся под опекой Австралии. О Рабауле и Порт-Морсби, о жителях этих городов, встречах и беседах с ними и рассказывается в этой статье.
Город на вулкане
Солнце стояло еще высоко, когда «Витязь» вошел в бухту Симпсона. Говорят, что эта бухта одна из красивейших в мире. Густая тропическая зелень отражалась в голубом зеркале воды; кое-где сквозь чащу виднелись красные крыши и белые стены домиков Рабаула, а чуть вдали возвышались конусы вулканов. Среди них выделяется массивный трезубец, состоящий из целого семейства вулканов – Мать, Северная дочь и Южная дочь.
Величественные колоссы, казалось, застыли в вечном покое. Но это только ощущение, и оно обманчиво. Дорого обходится Рабаулу пробуждение вулканов. Особенно сильно пострадал город в 1937 и 1941 годах, когда одновременно «проснулись» почти все крупные вулканы. Подземные толчки и колебания почвы ощущаются здесь постоянно, и даже голубая, на первый взгляд такая безмятежная гладь бухты в тихие, безветренные дни вдруг покрывается крупной рябью: бухта тоже кратер подводного вулкана и рябь на воде – результат периодического его сотрясения.
Сочетание вулканов и тропической растительности придают Рабаулу своеобразие и какой-то особенный колорит, определяют его лицо. Улиц в обычном понятии этого слова здесь нет. В глубь тропического леса устремляется довольно широкая асфальтированная дорога, вдоль которой разбросаны одноэтажные домики на сваях – так называемые «бунгало» с огромными окнами во всю стену, прикрытыми жалюзи из пластинок стекла. Это и есть городские кварталы.
Цветущие магнолии чередуются с развесистыми бананами и кустарниками алых бугенвилий, а рядом с домами – участки, засаженные ананасами. Признаться, мы были удивлены, что в городе нет кокосовых пальм. Вероятно, это объясняется соображениями безопасности: вдруг увесистый орех упадет прохожему на голову.
В центральных кварталах Рабаула располагаются магазины, административные здания и кинотеатр. Казалось бы, налицо все необходимые атрибуты современного города, за исключением... тротуаров. Да, да, самых обыкновенных тротуаров здесь нет.
Гид видит наше удивление и тотчас дает «квалифицированное» объяснение. Оказывается, почти все белые имеют машины, а специально для черных строить тротуары нет смысла. Вот она – логика колонизаторов!
Окраины города застроены щитковыми лачугами. Это «черные кварталы». Здесь живут меланезийцы – одна из основных групп населения Океании в юго-западной части Тихого океана. Они говорят на диалектах «малайско-полинезийской» языковой группы и населяют Новую Гвинею, архипелаг Бисмарка, Соломоновы острова. Новые Гебриды, Новую Каледонию, Фиджи. Их число превышает 2,7 миллиона человек. Меланезийцы – среднего роста, хорошо сложенные, с густыми, мелко вьющимися волосами. В состав этой группы населения Океании входят и папуасы. Они населяют преимущественно горные области Новой Гвинеи и отличаются от меланезийцев прежде всего языком, а также некоторыми обычаями. Любопытная деталь: меланезийцы татуируют тело, а папуасы раскрашивают.
Меланезийцы работают на плантациях кокосов и какао, служат шоферами, грузчиками в порту, домашней прислугой. Но за равный труд они получают в 3—4 раза меньше, чем белые. После 11 часов вечера меланезиец, если только он не домашний слуга, не имеет права находиться на улице; в некоторые магазины черным вход воспрещен. Средние школы – формально смешанного типа. Но меланезийцу попасть в школу, а главное – удержаться в ней, чрезвычайно трудно: слишком высока плата за обучение.
Очень немногие из меланезийцев получают специальное образование. Но и те, кому удастся это сделать, живут гораздо хуже, чем белые. Однажды мы посетили вулканологическую и сейсмическую станцию, на которой ведутся постоянные наблюдения за действующим вулканом Матупи. Там мы разговорились с молодым меланезийцем. Его зовут Даниель. Наш новый знакомый окончил специальную школу и теперь работает на станции наблюдателем. Внешне Даниель отличается от остальных меланезийцев только тем, что у него в густой шапке волос спрятан карандаш, а в набедренной повязке – записная книжка.
Мы спросили, сколько он зарабатывает.
– О, неплохо. Пять фунтов в месяц. Но если бы я был белым, то получал бы восемнадцать-двадцать. Извините меня, я сейчас освобожусь, только проведу наблюдения, – добавил он и стал быстро взбираться по внешнему почти голому склону вулкана.
Мы последовали за ним. На внутренних стенках кратера были видны громадные скопления чистой кристаллической серы, а из жерла фонтанировала горячая вода и выходили газы. Даниель быстро закончил работу, и мы стали спускаться вниз.
Обратный путь был не из приятных. Мы осторожно и очень неуверенно шли по острым каменистым выступам. Даниель, улыбаясь, спокойно шел впереди, не обращая никакого внимания на неровности.
– Неужели вам не больно ходить босиком? – спросили мы.
– Я привык. К тому же обувь стоит три-четыре фунта. Вот и приходится ходить босиком иногда даже по еще не остывшей лаве.
– Какие у вас перспективы на будущее? Он пожал плечами.
– Никаких. Я знаю, что наукой мне заниматься не дадут. Если ничего не изменится... – добавил он.
Наступил вечер, и нам пришлось гулять по совершенно темным улицам – в городе нет освещения. Местные жители рассказали нам, что почти ежедневные колебания почвы и подземные толчки не позволяют установить столбы для уличного освещения; именно поэтому в Рабауле отсутствует и городской водопровод. Приходится собирать дождевую воду в цистерны, которые стоят около каждого дома.
Рабаульский вечер преподнес нам еще один, на этот раз приятный, сюрприз. К нашему большому удовольствию, мы не познакомились с комарами и москитами, обычными спутниками тропических сумерек. Не видели мы и ядовитых змей. Но как только солнце село, из леса вылетели громадные темные существа и стали медленно и величественно планировать над нами. Это были летучие лисицы. Днем они спят в кронах больших деревьев, по нескольку сот на одном дереве.
Летучие лисицы – близкие родственники летучих мышей, но значительно превышают их размерами: размах крыльев у них достигает полутора метров.
Однажды к нам подошел смуглый юноша в белом костюме.
– Меня зовут Фернандо, – представился он. – Я знаю, что ваша страна – родина шахматных чемпионов, и мне бы очень хотелось сыграть с русскими. Но будете ли вы играть с... желтым?
– Почему бы нет. Сыграем с удовольствием!
– Вы это серьезно?
– Нет для нас ни черных, ни цветных, – ответил кто-то словами песни, – приходите вечером.
И вечером Фернандо пришел, но не один, а с целой интернациональной компанией любителей шахмат. Здесь были малайцы, китайцы и японец. Состоялся товарищеский матч между сборной Рабаула – и командой экипажа «Витязя».
Каждый день, как только темнело и на небе появлялся ромб Южного Креста, у борта «Витязя» начинался вечер русских и меланезийских песен и танцев. Ритмичные танцы островных жителей сменялись вальсом и «Русской» под баян. Кое-кто из наших моряков, к неописуемому восторгу меланезийцев, быстро освоил и местные танцы...
Когда «Витязь» покидал Рабаул, многие пришли провожать нас. Говорят, так здесь не провожали еще ни одно судно.
На девятом градусе южной широты
Порт-Морсби раскинулся на маленьком гористом полуострове. С одной стороны тянутся портовые сооружения, пакгаузы, с другой – пляж Эла. Рядом с портом жилых домов очень мало, и это особенно заметно с наступлением темноты, когда лишь кое-где в окнах вспыхивают огни, а серые приземистые банки и белые административные здания смотрят на город темными глазницами окон...
Вдоль ослепительно белой полоски пляжа Эла, в тени развесистых деревьев, – роскошные коттеджи, дальше – более скромные бунгало. Здесь живет белое население Порт-Морсби. Отроги гор выходят прямо к заливу и как бы прерывают вереницу белых зданий. Берег становится пустынным.
Только через полтора-два километра начинаются многолюдные «туземные» кварталы. Крошечные лачуги из тоненьких дощечек, пыльные узкие улочки. Какой резкий контраст с фешенебельными кварталами Порт-Морсби! Но это не единственное местожительство коренного населения.
В бухте легко покачиваются изящные каноэ с балансиром-поплавком из бревна, расположенным параллельно корпусу каноэ. Балансир не дает каноэ опрокинуться даже при сильном волнении моря. Это плавучие деревни. На каноэ живут целые семьи папуасов и меланезийцев вместе с домашней птицей, козами и свиньями.
На окраине города, в тени кокосовых пальм, раскинулся большой рынок. Под навесом из огромных банановых листьев и просто на земле разложены оранжевые апельсины, ветки с молочно-желтыми бананами. Груды кокосовых орехов и маленькие зеленые орехи бетеля, перемешанные с известковым порошком. Эта смесь является тонизирующим средством.
Между стволами пальм на туго натянутых веревках– гирлянды причудливых тропических рыб. На плетеных циновках в живописном беспорядке разложены моллюски, гигантские морские черепахи.
Не менее живописны и сами люди. Женщины носят только юбки из травы, остальную одежду им заменяет затейливая татуировка. У мужчин вокруг бедер обернут кусок цветной материи. Многие татуированы, но не так красочно, как женщины.
По вечерам, когда спадал зной и по заливу, словно воскрешая легенду о «Летучем голландце», бесшумно скользили украшенные зелеными и красными лампочками – искусственными огоньками «святого Эльма»– нарядные яхты, на пирсе обычно собирались группы чернокожих жителей Морсби. Здесь-то мы и познакомились с портовым рабочим Мира-оа. Высокий и стройный, словно выточенный из темного дерева, с густой шапкой вьющихся волос, папуас все время улыбался нам красными от беспрестанного жевания бетеля губами.
– Я родился далеко отсюда, в стране болот, там, где вызревает саго. Однажды к нам приехал миссионер и открыл школу. Я тоже стал учиться.
– Интересно, чему же вы учились! – спросили мы.
– О, я сейчас, извините.
Мира-оа куда-то исчез и вскоре появился с толстой книжкой. Изданная в Австралии специально для миссионерских школ, эта книга весьма отдаленно напоминала учебник. Наряду с библейскими легендами » и изречениями здесь приводились сведения по географии разных стран. Какой уровень этого «учебного пособия» – судите сами. На карте нашей страны были отмечены лишь три города: Петербург, Москве и Тобольск! Комментарии, как говорится, излишни.
– Как же вы попали в Морсби? – спрашиваем у Мира-оа.
– О, это долгая история. Иногда к нам приезжали на лодках жители деревень, расположенных около Морсби. Они меняли глиняные горшки на саго. Я попросился, и меня взял с собой в лодку один старик. Некоторое время я жил в деревне Гануа-бада, а потом стал работать здесь в порту. Мне бы очень хотелось учиться. Я так люблю машины...
И мы вспомнили слова одного прогрессивного антрополога: «Если бы австралийцы посылали в Новую Гвинею больше учителей, то очень скоро среди папуасов были бы свои инженеры и врачи».
Невдалеке от города, на берегу залива, раскинулась папуасская деревня на сваях.
В деревне идеальная чистота. Хижины построены преимущественно из тонких дощечек, крыши, а в некоторых домах и стены сплетены из пальмовых листьев. Кокосовые пальмы господствуют над деревней, они окружают каждый домик. Они дают папуасу пищу и питье, крышу и топливо. Циновки, ширмочки в хижинах, сумки для продуктов, своеобразные сумочки, наподобие больших кошельков для денег, – все это делается из пальмовых листьев. Когда мы приехали в деревню, то были поражены тишиной и пустотой, которая царила там. Казалось, она вымерла, и только толпа ребятишек, игравших возле вытащенных на берег каноэ, шумно приветствовала нас... Такое затишье объяснялось тем, что жители пригородных деревень тесно связаны с городом – там они работают, торгуют на рынке и т. д.
Вторая поездка в деревню, на этот раз в глубь острова, была более удачной. Папуасская деревня, куда мы приехали, расположилась прямо у дороги. Хижины здесь, так же как и в прибрежной деревушке, стоят на сваях. Окон, как правило, нет – их заменяют щели. Между прочим, Новая Гвинея является центром распространения свайных построек. Кроме этого района, они встречаются также в Индонезии и на побережье Юго-Восточной Азии.
Домики состоят из одной комнаты. Мебели в них нет – ее заменяет груда плетенных из травы и пальмовых листьев циновок, в некоторых домах мы видели ширмы. Посудой служат довольно большие глиняные горшки. Под домиками живут куры и свиньи.
Старый папуас продемонстрировал нам искусство обращения с луком. Лук длиной около полутора метров изготовляется из пальмового дерева с тетивой из пальмового волокна. Обычно в этом качестве используется волокно особого вида пальмы – ротанга. Стрелы тростниковые, с костяными наконечниками, без оперения...
Мы обратили внимание на то, что у некоторых детей неожиданно рыжая, а то и совсем светлая шевелюра. Возник спор. Многие делали самые фантастические предположения. Но вскоре все наши сомнения были разрешены. Нам объяснили, что светлая шевелюра отнюдь не является каким-то особым антропологическим признаком. Оказалось, что матери просто красят детям волосы известью.
Много интересных сведений могли бы мы узнать у папуасов, но нужно было возвращаться в Морсби.
...За несколько дней пребывания на Новой Гвинее мы познакомились с меланезийцами и папуасами, которых в той или иной мере коснулась цивилизация. Конечно, охота с луком в наши дни выглядит несколько парадоксально. Но мы не забывали о том, что в 1954 году австралийская геологическая экспедиция обнаружила на северных склонах Снежных гор племя, живущее в условиях каменного века, что в непроходимых лесах и горных долинах центральных районов страны еще обитают люди, которые совершенно не знают цивилизации. На земле в наши дни есть места и вовсе не исследованные наукой.
В. Войтов и
Л. Пономарева
Если тропа знакома
Отряд геологов заканчивает утомительный маршрут... Тяжела поступь идущих. За плечами – увесистые рюкзаки. В них образцы пород. Там, за лесистым увалом, геологи разобьют лагерь и проведут ночь у костра. А на рассвете снова в поход. И хотя разведчики впервые в этих местах, они пойдут по знакомой тропе. Маршрут уже нанесен красной чертой на карту, испещренную пометками и цифрами, которые понятны только специалистам.
Маршрут известен! В этих словах для геолога кроется ожидание закономерной удачи. Ведь разведчики не ищут полезные ископаемые вслепую, надеясь на счастливый случай. В долгих и трудных походах им помогает неразлучный спутник – геологическая карта. Это яркая, красочная карта. Она напоминает мозаику. Лист бумаги пестрит синими, желтыми, зелеными пятнами. Каждое цветное пятно – это условно обозначенные на карте отложения пород. Взглянув на карту, геолог видит, в каких породах ему следует искать те или иные полезные ископаемые.
И тем, кто только собирается стать разведчиками подземных кладов, кого зовет близкая геологам стихия, карта наверняка поможет в выборе правильных маршрутов. Конечно, молодым геопоходчикам никто не даст в руки готовые образцы таких маршрутов, которые сразу же приведут к предполагаемым месторождениям полезных ископаемых. Но если начинающие поисковики научатся пользоваться геологической картой, будут следовать советам опытных геологов, они, несомненно, добьются успеха.
Прежде чем начать поиски, геолог уточняет, что и как он должен искать на определенных участках пути – другими словами, он должен изучить район разведки. Попробуем мысленно попутешествовать по огромной территории нашей Родины. Мы не только ознакомимся с полезными ископаемыми, которые встречаются в разных географических областях Советского Союза, но и проведем рекогносцировку будущих маршрутов.
Кольский полуостров. Сурова здешняя природа. Неуютны серые скалы. Но в морщинистых складках пород таятся несметные богатства. А.Е. Ферсман говорил, что впечатления о Хибинах составили в его жизни целый научный эпос, который почти 20 лет заполнял его думы, будил новую научную жизнь, желания, надежды.
Если набросать грубую схему расположения пород на Кольском полуострове, то она будет выглядеть примерно так.
Широкой лентой окаймляют полуостров породы гранитового и гранодиоритового состава. Именно в этих породах на Кольском полуострове встречаются полиметаллические жилы с самыми разнообразными минералами. В центральной части полуострова тянутся хребты Хибинских гор, сложенные в основном из светло-серой крупнозернистой породы, называемой нефелиновым сиенитом. Эта порода знаменита тем, что в ней как в шкатулке, запрятаны основные массы ценного промышленного сырья – апатита.
А к северо-западу от Хибинских гор, в Монче-тундре, среди темно-зеленых габброидных пород геологи разыскали выходы медно никелевых руд.
Сейчас на Кольском полуострове разрабатываются крупные месторождения мусковита – прозрачной слюды, известняка, пирротина – сырья для сернокислотной промышленности, и многих других ценных минералов...
А теперь перенесемся «с дальнего севера в сторону южную к грядам Кавказских гор. Поисковики много поработали в этой горной стране. Составлена довольно подробная геологическая карта массива. И все-таки на Кавказе геологам нередко приходится сталкиваться с «белыми пятнами». Ведь карту нередко «зарисовывали» сверху с помощью аэрофотосъемки. Там, где над вершинами, ущельями, горными долинами пролетал самолет, геологи на время освобождались от маршрутов. Так что в глухих районах Центрального Кавказа и его юго-восточных оконечностях осталось немало участков, которые еще ждут очной ставки с поисковиками. Какие в этих местах могут находиться полезные ископаемые, пока никто не знает.
Если геопоходчики по указанию специалистов направятся в эти районы, они не только пройдут хорошую школу работы в полевых условиях, но и смогут принести немалую пользу.
Мы рассказали всего о двух крупнейших минерально-сырьевых базах нашей Родины. А сколько еще у нас областей, где не прекращаются геологоразведочные работы: Урал, Саяны, Алтай, Восточно-Сибирское плоскогорье... Энтузиасты массового геологического похода, отправившись в эти области, окажут большую помощь разведчикам-профессионалам. Но прежде всего геопоходчики должны хорошо изучить условия залегания полезных ископаемых, научиться понимать язык геологической карты, проложить поисковые маршруты. Тогда и на знакомой, изученной тропе геопоходчик найдет немало полезного.
С. Глушнев Этой статьей редакция заканчивает публикацию материалов в разделе «Страница геопоходчика». В 1961 году в журнале будет напечатан ряд новых очерков и статей, посвященных замечательному молодежному движению – массовому геологическому походу.
Дикие бананы
Полное его имя было Буи Куанг Тунг, но мы называли его просто Тунгом. Он был во Вьетнаме моим постоянным спутником. Спутником, надо прямо сказать, отменным.
Тунг отличался вежливостью, был весьма деликатен, мягок, услужлив и улыбчив. С присущей ему добросовестностью он в первые же дни провел тщательный опрос, касающийся моих привычек, склонностей и замыслов, старательно записывая все это в блокнот. Со своей обычной улыбкой Тунг вежливо уговаривал, чтобы я изложил ему все свои желания. Что мне оставалось делать? Я вывалил на стол свои книги, изданные на разных языках, и с помощью репродуцированных фотографий изложил Тунгу направление моих интересов: лесные звери, джунгли и живущие в них племена.
Мое намерение совершить поездку в автономную провинцию Таи и Мео, с заездом в Лай Чау на северо-западе Вьетнама, встретило в Ханое сочувствие. Министерство культуры ДРВ организовало специальную экспедицию. В ее распоряжение были предоставлены две автомашины – грузовик и советский «газик». Разумеется, ехал со мной Тунг, а также симпатичный Люу Тхи Дьен, руководитель экспедиции, мой «адъютант» By Бои Хунг и другие.
Изнуряющая жара уже спала, дожди прошли. В Дельте жатва была почти закончена, для крестьян наступила пора отдыха. На дорогах было много людей в широкополых шляпах, почти у всех за плечами – ноша. Люди шли торопливым шагом.
Из воды многочисленных рек и речушек торчали какие-то нескладные гигантские сооружения. Местами их было так много, что они походили на кладбище адских машин. Повсюду, где только была вода, человек пытался загнать рыбу в сеть. Несоответствие между огромными приспособлениями для ловли и скромным результатом улова свидетельствовало о трудолюбии людей и их беспримерном терпении.
С четверть часа следил я за одним рыбаком, который то и дело погружал в воду огромную сеть на длинном шесте и поминутно вытаскивал ее. Он не поймал ни одной рыбки, но завоевал мое искреннее уважение своей нерушимой стойкостью: с утра он еще ничего не выловил, но и не думал отступать.
Край тысяч рисовых полей, широкий и ровный как стол, с многочисленными селениями, укрытыми в бамбуковых рощах, край каналов и мутных рек с низкими берегами ничем особенно не отличался, разве что плодородной почвой. Но когда Тунг вздохнул и сказал: «Как тут красиво!» – я понял его.
Воздух был насыщен бодрящей свежестью, а страна – великой историей.
Сразу после выезда из Ханоя мы увидели на западной стороне горизонта в голубоватой дали горы, к которым приблизились после часа быстрой езды. Многосотметровые. крутые скальные громады одиноко торчали среди низин. Потом они постепенно слились в горные цепи. Тут, на плодородных горных склонах, жили люди племени муонг довольно многочисленного народа, славившегося своим акробатическим «танцем бамбука».
В то время как идущие люди вели себя так, как и на всем белом свете, то есть сходили с дороги, уступая путь автомашине, собаки почти никогда не делали этого. Чаще всего они лежали, растянувшись во всю длину, откинув хвост. Глаза их были открыты, они видели надвигающуюся угрозу смерти, но ни разу не дрогнули, а шофер, не желая давить их, вынужден был объезжать.
Почти перед Хоа Бинем мы приблизились к большой реке и поехали вдоль ее берега. То была Черная река – после Красной реки самая большая водная артерия Северного Вьетнама.
Хоа Бинь – городок с более чем двумя тысячами населения – расположен в том месте, где Черная река вырывается из ущелий гор Сип Сонг Чо Таи и образует широкую рисовую долину. Это последнее сосредоточение вьетнамцев: на запад отсюда живут только национальные меньшинства.
Если посмотреть на цветную этнографическую карту Вьетнама, увидишь, что коренное население находится лишь в самой Дельте и вдоль морского побережья. Зато в горах, то есть на девяти десятых территории, карта испещрена самым невероятным образом, словно картина футуриста.
Когда мы въезжали в город, меня поразило необычайное оживление и праздничное настроение жителей. На главной и, кажется, единственной улице собралось множество людей, особенно молодых. Было 7 ноября, годовщина Октябрьской революции.
Вооруженные фотоаппаратами, мы смешались с толпой. Я, единственный в Хоа Бине европеец, вызывал понятную доброжелательную сенсацию. В глазах местных жителей я стал юбиляром: хотя тут и знали, что поляк – не русский, но Польша и Советский Союз находились рядом – где-то там в Европе, так далеко от Хоа Биня!
Не было конца взаимным представлениям, рукопожатиям, улыбкам. Я сердечно жал руку учителю и начальнику полиции, десятки протянутых ко мне рук молодежи и детских ручонок...
Тунг, Хунг и Дьен слегка краснели от удовольствия, особенно Тунг. Он поговорил с молодежью и сказал мне:
– Вам, товарищ, известно, как мы любим нашего президента и почему называем его «Дядюшка Хо»?
– Разумеется, известно.
– Так вот, здешние дети назвали вас Дядей! – с торжеством заявил Тунг.
Взбесившаяся дорога
Проснулся я внезапно. Была еще ночь, хотя время подходило к рассвету.
– Мот-хаи-ба-бон! – раздавались во дворе за стеной резкие слова команды и топот бегущего по земле отряда.
Тем временем в остальных частях города гремели все те же четыре слова: «мот-хаи-ба-бон», что просто означало «раз-два-три-четыре».
Что же оказалось? Молодые любители спорта будили своих земляков на гимнастику и энергично гнали от них сон. Было четыре тридцать утра. В этот час во всех селениях Северного Вьетнама раздавались те же самые окрики. Мужественный народ набирался сил для трудового дня.
Солнце еще не вышло из-за гор, когда после сытного завтрака мы выступили в поход. Ночная мгла быстро рассеивалась. Сразу за Хоа Бинем мы потеряли из виду Черную реку, но все еще держались вблизи русла маленьких речушек.
Долины значительно сузились и превратились в ущелья, заросшие негустым лесом. Мы проехали несколько километров, но не увидели ни одного человеческого жилья, словно это была какая-то пограничная полоса. Действительно, когда снова появились строения, они были уже иными, чем вблизи Хоа Биня, – все стояли на сваях.
– Это постройки таи? – просил я Тунга.
Племя таи всегда строит дома на сваях, даже если грунт абсолютно сухой.
– Нет. Здесь живут муонги, – ответил он.
Это была деревушка с несколькими, преимущественно новыми, бамбуковыми хижинами, живописно разбросанными по склону вдали от дороги. Утреннее солнце магическим блеском окрашивало в розовый цвет все взгорье вместе с хижинами и вонзающимися в небо стволами пальмы арека.
В деревушке жил находчивый и остроумный народ. Ручей, шумно бегущий с гор в долину, муонги использовали как источник механической энергии. Берега ручья едва ли не на каждом шагу были усеяны мельницами всех калибров, приспособленными для лущения риса и других работ.
В нескольких километрах от «деревни водяных механиков» находилась роща арековых пальм, расположенная у самой дороги. Я выскочил из «газика» и сфотографировал рощицу. И хорошо сделал – это были последние пальмы арека. Горы все более покрывались буйным лесом, но стройных и грациозных пальм я, к сожалению, нигде уже больше не встретил. То были жительницы теплых долин.
Вскоре дорога пошла вниз, и мы снова оказались у Черной реки, которую в этом месте – в Чобо – нам предстояло форсировать на моторном пароме. Могучая река так была сдавлена цепями горных хребтов и зажата в крутых берегах, что образовывала дальше к югу двадцатикилометровую излучину, которую наша дорога пересекала по хорде. В общем мы два раза переправлялись через реку – под Чобо и под Суйрутом, после чего дорога отошла от нее на много дней пути. Лишь в Лай Чау – в нескольких стах километрах выше – мы снова оказались на берегах Черной реки. Причина этого «бегства» дороги от реки заключалась в наступающих на нее со всех сторон диких горах. Местами, как, например, при впадении реки Маук в Черную, горы срывались в воду тысячеметровыми обрывами, напоминающими каньоны Колорадо. Сколько существует мир, ни один турист не взглянул еще на эту чарующую глухомань.
В Суйруте нас ждала вынужденная остановка в течение нескольких минут, так как грузовик никак не мог вскарабкаться на берег. Деревушка состояла из дюжины хижин. И все они были... лавочками. В торговый день сюда спускались с гор за солью и другими необходимыми товарами люди из племен ман и мео, а из горных долин приходили таи. В Суйруте было в этот день тесно, как в рыбачьей сети после хорошего улова, и шумно, как в потревоженном улье.
Во время остановки я достал сачок и начал ловить бабочек. В этой поездке я не собирался делать больших коллекций, как это было в Южной Америке. Просто мне хотелось собрать некоторые экземпляры, чтобы потом установить, какие виды, где и когда я встретил.
Начало ноября здесь соответствует нашему сентябрю – это время жатвы и конец сезона мошкары. Сколько же их было здесь месяца два-три назад, если и сейчас летало столько бабочек! Да еще каких! Большие, темно-коричневые, почти черные, с фиолетовым металлическим отблеском. Трудно описать прелесть их полета, когда они, словно живые драгоценности, порхали среди растений. Позже я рассматривал их под стеклом и вздыхал – такую красоту надо видеть живой и непременно на ее родине. После смерти бабочек остается лишь тень их прелести.
На дороге перед лавчонками разлились лужи. Бабочки летали над ними медленно, горделиво. Я знал, откуда такое спокойствие. Бабочки эти издают запах, который внушает отвращение их врагам. Ни одна птица или ящерица на них не польстится. Некоторые бабочки пахнут резедой, другие – медом или ванилью.
Данг Лю, наш экспедиционный доктор, не был ни птицей, ни ящерицей, но, увидев, что я трогаю бабочку пальцами, он явно встревожился. Приблизившись, Данг Лю осуждающим взглядом следил за моей беготней. Потом отошел, начал копаться в своей походной аптечке и вскоре вернулся с бутылкой и ватой. Меня охватило любопытство: что он еще придумал?
– Солнце уже высоко, припекает! – заботливо сказал юноша. – Нельзя так бегать!
– Это правда, безумно жарко! – охотно подтвердил я и показал на бутылку. – А это что?
– Прошу вас, товарищ, оботрите руки и вычистите ногти! Вот спирт!
– А зачем обтирать руки?
– От этой дряни к человеку передаются разные болезни.
– Доктор, – воскликнул я, – в своей жизни мне удалось наловить не меньше двадцати тысяч таких бабочек – и ничего!
Невозмутимый Данг Лю смерил меня испытующим взглядом, в котором было холодное недоверие, потом спросил:
– Где это было?
– В Южной Америке, на Мадагаскаре, в Канаде...
– Угм-м... – пренебрежительно ответил доктор и без дальнейших церемоний стал обтирать мои пальцы спиртом.
За Суйрутом началось безумие природы. Горы нахмурились и рассердились, джунгли ошалели, дороги взбесились. Такой дикости и такого хаоса я нигде на свете еще не видел. Какой-то сумасшедший великан в гневе разрыл хребты и склоны, а из всего этого месива вырывались к небу десятки и сотни ободранных вершин, будто в отчаянии взывая о помощи. Это было великолепно и волнующе.
На горах господствовали дебри, такие же необузданные, как и сами горы. Эти джунгли ни в чем не уступали самой буйной растительности на склонах Анд в бассейне Амазонки. Огромные деревья-патриархи не были здесь редкостью. Они утопали стволами в пушистых фестонах лиан, а вьюнки, кустарники и деревья создавали фантастический ковер зелени, сквозь который только изредка взгляд проникал в сумрачную глубину леса. Древовидные папоротники, высокие как липа, жили тут в вечной сырости. Был в этих джунглях какой-то пафос затаенной угрозы. Не хотелось верить, что это настоящие деревья. Так и казалось, что это развешанные кулисы и декорации фантастической оперы.
