Текст книги "Ростов под тенью свастики"
Автор книги: Владислав Смирнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Я только слышала об этом расстреле, он был у нас и Нахичевани, по-моему, на 40-й линии. Может быть, он просто хотел прикрыться этим расстрелом?
Ш. ЧАГАЕВ. Рассказ продолжает обер-лейтенант Курт Майзель: «Вскоре школа разведки была расформирована, а офицеров распределили по батальонам и полкам ростовского гарнизона. Я был назначен командиром взвода охраны при железнодорожном вокзале. По мере осложнения на фронтах участились диверсии партизан на железной дороге. Только по линии Ростов – Батайск и Ростов – Таганрог было пущено под откос десять эшелонов с боевой техникой и живой силой. В декабре 42-го года, в канун Рождества партизаны подожгли пять складов с продовольствием и обмундированием. Из моего взвода убили и ранили десять человек. Гестапо и жандармерия не оказывали мне никакой помощи, и я оказался в затруднительном положении.
В ноябре была окружена под Сталинградом армия Паулюса. В январе началось отступление с Кавказа. Стала отступать и неудачно дислоцированная 4-я танковая группа Гота. В Ростове появились отступающие казачьи подразделения атамана Краснова и горские ополчения Азды Болдырева. Меня вызвали в штаб ростовского гарнизона и приказали возглавить сводный батальон из прибывших ополченцев. У меня был хороший переводчик из местных немцев, Отто Шульц. Распределив обязанности между командирами взводов и усилив охрану привокзальных улиц, я расставил русских ополченцев по квартирам, где они могли следить за подозрительными передвижениями в районах возможного совершения диверсий. Таким образом, мне удалось предотвратить восемь попыток нападения партизан.
В. СЕМИНА-КОНОНЫХИНА. Отец у меня был железнодорожником. Отступая, он попал в окружение под Армавиром. Обозники, которые жили у нас, ушли. Потом недолго, недели две, стояли у нас румыны. Они забрали у нас все, что можно было: посуду, ткани, даже ножницы портновские взяли.
И вот вскоре вернулся отец. И мы стали его прятать. Когда немцы стали отступать, их лавина: мотоциклы, машины, лошади снова покатилась мимо нашего дома. Останавливается как-то большой автомобиль. Выходят немцы, наверное, генералы. Все в черной коже, все блестит… И заходят в дом. У них была особая манера, они нас словно и не замечали. Разговаривают сдержанно между собой. Что им было надо – не знаю. А нас всех колотит. В соседней комнате прятался отец. А вдруг зайдут. Увидят и убьют на месте.
Д. ПИВОВАРОВА. Нас спасал Нахичеванский рынок. Как-то один раз мама принесла пирожок – на что-то выменяла, а в нем попался в фарше детский ноготок.
Мама ходила к подруге в Пчеловодную – это за 20 километров. Зимой. Ради горстки муки. Один раз по дороге обратно, это было уже в феврале наткнулась на наших убитых солдат, они были раздеты до нижнего белья Их собирали и складывали в сани, то наши уже подступали к Ростову.
А. ПАНТЕЛЕЕВ. Когда уже наши вошли в Ростов, видел я как падал на город горящий немецкий самолет. Он тянул в самый центр. Врезался в то самое место, где сейчас каменные буденновцы стоят. А мы жили совсем рядом.
Прибежали – еще пыль от взрыва не осела. Яма огромная и железки кругом валяются – все, что от него осталось. Меня до войны здесь как раз фотографировали. Теперь, когда по площади прохожу, – все это перед глазами так и стоит.
В. ВАРИВОДА. Когда в начале февраля в городе начали стрелять, мы вообще из дома не выходили. А 14-го вроде бы поутихло. Мы с соседкой за саночки и к реке – за водой. Глядь, на берегу два красноармейца сидят. Мы им: «Ребята, вы откуда здесь? А они смеются: «Мы вас освободили, а вы даже не знаете об этом!»
Б. САФОНОВ. В феврале на нашей улице перед уходом немцев из города стояла целая колонна автомашин. Это их дизеля с огромными прицепами-фургонами. А утром встали – никого нет, тихо. Смотрим из-за угла выглядывает наш солдат с автоматом. В город вошли войска в ушанках, в полушубках, наверное, сибирские части. А многие тогда прятались по бомбоубежищам, щелям. Только увидели наших – ура! Ура! Шум, восторженные крики! Отвыкли, соскучились!
А. ЛЕНКОВА. Я вступила в Ростов с нашими частями сразу после его освобождения. Часть, в которой я служила, была полевой, автобронетанковой мастерской – это завод на колесах, вплоть до электростанции. Двигались за фронтом, подбирая подбитую технику, и возвращали ее к жизни.
В Ростове нас сразу провели на территорию автосборочного завода. Теперь на этом месте вертолетный. Выгрузили, и мы тут же развернули в уцелевших цехах свое хозяйство. Кстати, в этих местах были до нас «немецкие ремонтные части. Удирая из Ростова, фашисты даже не успели прихватить инструменты, и они нам здорово пригодились, когда мы собирали трофейные моторы от всяких Оппелей и Деймлер-Бенцев.
8 марта 1943 года собрал нас, девчонок, замполит, поздравил с праздником, похвалил, что здорово работаем и сказал такую вещь: «Не все советские девушки такие, как вы. Есть, к сожалению, и другие. В газете «Голос Ростова» было объявление о том, что публичному дому для немецких солдат требуются сто красивых девушек. Так вот в первый же день было подано 300 заявлений…»
О том, как жили люди в только что освобожденном городе, мы могли судить хотя бы по тому, как нас кормили. Базы нашего снабжения отстали, и мы месяца полтора, если не больше (фронт остановился на целых полгода) ели одну рыбу. Больше наши хозяйственники ничего в городе достать не могли, не было хлеба. А еще страшнее – соли. Наши токари, фрезеровщики ухитрялись иногда выкроить минутку, чтобы выточить алюминиевую расческу и каким-то образом обменять ее у гражданских лиц, работавших на этой территории. Махорку доставать удавалось, а соль – нет. Мне лет десять после войны снились эти огромные белые рыбьи куски в мутной воде – единственная в то время пища.
Нашу часть немцы бомбили два раза в сутки – в два часа дня и в два часа ночи. Чтобы не терять технику и людей, нас летом отвели под Мечетку.
Знать бы мне тогда, что суждено дожить до победы, отпросилась бы у командира на целый день. И пришла бы на Ульяновскую улицу, где я жила до войны и о которой позже я написала книгу.
Е. МЕДВЕДЕВА. Мы жили в большом доме на Садовой, что рядом с университетом. У нас была отличная трехкомнатная квартира. Муж, Матвей Данилович, работал директором Ростовского Стройбанка. Дружил с Орджоникидзе, Ворошиловым. Мне сам Серго ручки целовал. Должность мужа соответствовала генеральскому чину. Его взяли в 37-м. Орджоникидзе тогда уже не было в живых, и я написала Ворошилову, но он не ответил. Перед войной мужа отпустили, и он ушел на фронт рядовым. Был ранен, пришел на костылях, но так как он был репрессирован раньше, несмотря на эту рану, его снова забрали, и он пропал без вести. Дочь после окончания 10-го класса в 41-м пошла санитаркой на фронт, сын, – офицер – тоже был в армии. Так я осталась одна…
В мою квартиру № 21 на четвертом этаже поселили солдат. Они меня не трогали, но и ни разу не дали что-нибудь поесть. У нас была огромная двухметровая ванна. Так вот они ее использовали как туалет. Было очень холодно и дерьмо замерзало. И они меня заставляли ее чистить, Но не это было самое страшное. Человек ко всему привыкает, и это я воспринимала как норму. Для меня смыслом жизни было ожидание своих детей. Я так ждала их стука в дверь! Дождаться свободы и детей! Вот что меня поддерживало. Боялась одного – упасть на улице от голода. Умру на улице, а дети придут и не найдут моих следов. Лучше уж, замерзнуть у себя дома. Обстрелов, бомбежек я не так боялась. И мне повезло. Сын был в составе частей, освобождавших Ростов. И дочь вскоре приехала. Когда они меня увидели, то едва узнали. Мне не было страшно, страшно было им. Сын меня тогда сфотографировал. Одна кожа да кости – возраст нельзя было определить. Как в Освенциме. Да Ростов при немцах и напоминал огромный концлагерь. Тот, кто не сотрудничал с немцами, жил ужасно. Вся Садовая была разрушена. Универмаг уцелевший да наш дом – как два зуба на пустой челюсти.
Мы, конечно, слышали о расстрелах, но не знали всей картины. А когда нам рассказывали о них после освобождения города, мы были поражены. Но острой ненависти к немцам все равно не было. И на пленных, которых мы видели, это никак не отражалось. Они были для нас несчастными людьми и никак не ассоциировались с теми, кто разрушил город и истязал его жителей, они были для нас как бы другими людьми. Конвоиры не запрещали давать им какие-то крохи, которые приносили ростовчане своим вчерашним поработителям.
В. КОТЛЯРОВА. Когда наши вошли, мы свободно, без опаски бегали по улицам. На заборах, столбах много было расклеено портретов Гитлера. Мы выкалывали ему глаза, а потом срывали эту вонючую харю.
В. ТУРБИН. Мы подошли к Ростову со стороны Ольгинской. Погода была ясная, солнечная. Весь Ростов лежал как на ладони, и зрелище было удручающее. Горело здание театра Горького, его «лоб» просматривается черти откуда: все в копоти, в развалинах. И у меня, истинного ростовчанина, аж сердце, как говорится, защемило от такой картины. Практически вся улица Энгельса была разрушена, Буденновский – тоже. Если говорить о злодеяниях немцев, о том, что они разрушили город, уничтожили столько людей, было первое впечатление, что мы никогда не в состоянии будем все восстановить. Завод «Ростсельмаш», замечательный образец нашего строительства, лежал в руинах. Кое-какие цеха полуразрушенные были, где немцы пытались восстанавливать свою боевую технику. Я не могу даже передать: у народа был какой-то подавленный вид. Оккупация хотя была непродолжительной, но отпечаток оставила очень тяжелый. Особенно психологический. Об улыбках, о смехе и говорить не приходилось. Ведь население из продовольствия практически ничего не получало. Все метались в поисках продуктов – это из рассказов моей матери. Когда я пришел в свою квартиру, там ничего уже не осталось, все ушло на менку. Если бы, допустим, где-то еще бы полгода мы не освободили Ростов, население основное погибло бы от голода.
А. КАРАПЕТЯН. Наши вошли в город с боями. Смотрю, по-над стенками пригибаются, бегут вдоль заборов. Немцы кое-где прятались, отстреливались. Наши поражали эту точку – и дальше.
Мы потом бегали, искали живых среди упавших, мороз-то ведь был большой. Собирали трупы убитых солдат и на улицах города, и за Доном. Солдаты лежали замерзшие в разных позах. Они уже были одеты хорошо, в валенках, тулупах. Мы громоздили их на санки перевязывали веревками и таскали в парк имени Фрунзе, складывали штабелями. Там ведь две братские могилы: одна 41-го года, другая – 43-го. Там, наверное, похоронены тысячи трупов. Хоронили убитых и в Кировском сквере. Помню, лежали две женщины-санитарки. Одной пуля разорвала горло, другой осколок снаряда разворотил всю грудь. Рубашка, гимнастерка, тело – все вывернуто. Собаки облизывали кровь, грызли мясо и страшно выли. Эти картины стоят перед глазами до сих пор.
В. ВИННИКОВА. Утром мы варили кукурузу. Заходят во двор наши солдаты. «Хозяйка, можно взять?» Мать: «Садитесь, ребята, я вам сейчас супу дам». Только руки помыли, стучат в окно: «Собирайтесь!» Они: «Вот так всегда, поесть не успеешь». Кукурузу за пазуху и айда на улицу.
Потом, когда они уже обосновались, я к ним с котелком ходила. Дает мне солдат котелок с кашей: «Валя, возьми». Я плачу. Он: «Отчего же ты плачешь?» – «Мало дали» – «Мало? Ты это сначала съешь!» А каша была с тушенкой, объедение.
Т. ХАЗАГЕРОВ. После ухода немцев, мы вернулись в свой дом. Первое, что увидели: весь наш этаж представлял из себя огромный туалет. Везде валялись фекалии. Вместо бумаги они использовали журналы с изображением красоток и своих политических вождей. Последние две комнаты были накрепко забиты. Я подумал: там, наверное, хранится что-то ценное. С большим трудом попал я туда. И что вижу: огромные кучи дерьма! Они превратили и эти комнаты в отхожее место.
Е. СЕРОВ. Когда немцы ушли, мы вернулись в свою квартиру. В нашей комнате висел портрет Гитлера. Бабушка рассказывала: я посмотрел, плюнул и ушел.
Н. КОРОЛЕВА. Мой муж был на войне с первого дня до последнего. Как ушел, так от него и не было вестей. Сын, Сергей, потом все ходил по городу его искал. Когда наши вошли в Ростов, стали говорить: на Каменке освободили наших пленных, их немцы не успели расстрелять. Я взяла сына за руку, и мы пошли туда – а вдруг его там найдем. Во время войны надежда была одной из самых сильных вещей.
Ш. ЧАГАЕВ. В городе было много немецких лошадей. Они находились в конюшнях на Нижне-Гниловской. Немцы не успели вывезти этих лошадей. И чтобы они не достались Красной Армии, послали бомбардировщики, и те разбомбили конюшни. И вот почти весь Ростов, узнав о побитых лошадях, нахлынул туда. Было настоящее паломничество. Люди шли с топорами и рубили эту конину. Месяца два ели котлеты из конского мяса.
М. ВДОВИН. Было еще два массированных налета немецкой авиации уже после освобождения города советскими войсками, 21 и 22 марта 1943 года. 21 марта налет начался где-то около четырех часов дня и продолжался около трех часов, а 22 марта самолеты прилетели в 11 часов дня и бомбили тоже несколько часов. Но что было для ростовчан удивительно – это мины-сюрпризы. Они принесли много жертв. Самолеты высыпали в этот раз очень много мелких бомб и мины-сюрпризы в виде авторучек, карандашей, карманных фонариков, разных шкатулок, детских игрушек, зажигалок… Достаточно было эту вещицу поднять – раздавался взрыв. Жертв после этих двух бомбежек было очень много. Осталось-много калек. Когда начались занятия в школах, в каждом классе было по 3–4 ученика – у того кисть оторвана, у того глаз выбит. После этого были еще одиночные бомбежки, но массированных налетов уже не было.
Как позже мы узнали: в Ростове из 47 тысяч домов было разрушено около 18 тысяч, то есть третья часть.
Л. ВВЕДЕНСКАЯ. Я вернулась в Ростов из эвакуации в марте 43-го года. И пришла в ужас. Когда я впервые перед войной попала сюда, влюбилась в этот прекрасный южный город. А сейчас он выглядел страшно. Весь центр был разрушен. Стояли коробки домов, зияли пустые окна. Люди рассказывали, в каких невыносимых условиях они жили. Но были и комические случаи. Одна женщина, она была музыкантом, говорила мне: у нее на постое расположились немцы и часто просили сыграть им что-нибудь и спеть. А по-русски они ничего не понимали. И она под веселую мелодию распевала им: «Как я вас всех ненавижу! Чтобы вы все подохли!» Они хлопали, благодарили. И она была рада, что хоть чем-то могла себя поддержать.
Ю. ТУРБИНА. После освобождения Ростова мы с подружкой Зоей Тимофеевой работали в эвакогоспитале на 6-й линии. Он и ныне госпиталь инвалидов войны. Весь вестибюль был забит ранеными, была очередь. Лежали раненые на соломе, больше там постелить нечего было. Перевязочного материала не хватало. Мы после своей смены забирали бинты домой, они были вшивые, мы их отваривали, скатывали. Работали тогда, не покладая рук и не считаясь ни с чем.
Мы досыта на себе испытали вся тяготы оккупации, потому, когда пришла Красная Армия, наша власть, у людей был подъем. Мы работали на восстановлении родного города и восстановили его в кратчайшие сроки. Хотя зарплату мы получали очень мизерную – 450–600 рублей. Первое время никаких магазинов не было. Были карточки: на хлеб, подсолнечное масло, макаронные изделия, крупы, сахар, если его не хватало, давали какие-то кондитерские изделия: пряники, печенье или конфеты. Но все продукты были лимитированы. Естественно, их не хватало, фронт-то ведь был недалеко. Я получала продукты на Кировском, там, где сейчас магазин овощной угловой. Все были прикреплены по районам. Я знала, если мы хлеб получим по карточкам, чтобы выжить, его нужно было обменять. Я продавала хлебный паек, покупала кукурузную или пшеничную муку и варила для того, чтобы еды было побольше. У меня еще был маленький братик, на 10 лет младше меня. Было много рыбы, ее глушили в Дону, но не было соли. Это был страшный дефицит – она стоила 40 рублей стакан на рынке.
Ш. ЧАГАЕВ. На Ростов-горе было много товарных складов, там находился железнодорожный узел, это район улицы Мечникова, Комсомольской площади. Там стояли немецкие составы, полные обуви, амуниции, продуктов. Лишь немцы ушли, их грабили, как только могли, с февраля до апреля. На всех вагонах наши, когда пришли, написали: «Заминировано!» Но народ очень просто решал вопрос: стоит вагон, его надо открыть, брали огромное бревно, бросали на дверь, смотрели, нет ли какой-нибудь проволочки. Орудовали, пока дверь не взрывалась, или же видели: мин здесь нет. Народ в этих вопросах был уже образованный самой войной. Немцы вообще-то хотели эти вагоны сжечь, да, видно, не успели, запалили пару – и все. Потом войска НКВД починили железнодорожный путь и отвели вагоны в Нахичевань-Донскую. Там их оцепила охрана.
М. ВДОВИН. Отступая из Ростова, немцы предприняли крупномасштабную диверсию: взорвали абсолютно все склады горюче-смазочных веществ, но в то же время не тронули бочки с метанолом. Таких бочек по Ростову было очень много. А как известно, внешне метиловый спирт от этилового ничем не отличается – только своими последствиями. Народ, конечно, стал растаскивать эти бочки и употреблять дармовой спирт. Начались массовые отравления со смертельным исходом, со слепотой. Была арестована целая группа людей, торговавших им. Людей предупреждали, чтобы они не пили его. У меня сохранилось несколько номеров газеты «Молот» того времени, в частности, за 3 марта 1943 года и, по-моему, за 10 марта. Номера выходили с крупными заголовками, с крупным шрифтом от облздравотдела, от органов внутренних дел. Говорилось о том, что распространяется метиловый спирт, и он опасен.
В. ТУРБИН. А у нас была до войны трехкомнатная квартира, а жили там мать и сестра. И чтобы не жить с немцами, они спустились этажом ниже и подселились в двухкомнатную, там оставалась тоже женщина с дочерью. Они мне рассказывали, что немцы были разные. Много было сволочей. Когда немцы только захватили город, отношение было очень паршивое. Но после Сталинграда оно резко поменялось. Было много предательства. Был приказ немецкого командования, чтобы казаки прошли регистрацию. Им было разрешено носить оружие, шашки, свою форму. Они становились на довольствие, начали получать пайки. На Миусе мы уже сталкивались с казачьими частями, которые сформировал в Ростове атаман Краснов.
Те, кто недолюбливал Советскую власть, больше всего и причиняли зла. Ведь немцы не знали, кто коммунист, кто активист, кто какую должность занимал. А предавала активистов наша сволочь. Я никогда не мог даже подумать: напротив нашей квартиры жил некий Панов, сам он инженер, строитель. И только немцы вошли, он тут же побежал регистрироваться, что он казак.
Ш. ЧАГАЕВ. В двадцатых числах февраля, когда наши были уже в городе, немецкий транспортный самолет летел над окраиной города. Наши истребители наскочили на него и расстреляли за какие-то считанные минуты. Он задымился и без всякого пикирования, плашмя упал в районе ботсада, это место сейчас застроено. Он погорел-погорел, потом погас. Все ребята, сколько нас было на улице, собрались ватагой и пошли туда. Сняли пулемет. Пилотов не было, они выпрыгнули. Наверное, их наши взяли, так как им деваться некуда было. Там, в основном, находились продукты: консервы, шоколад… Все это растащили. И еще долгое время жители вырезали куски алюминия, закрывали ими сараи, крыши починяли. У одного старика на крыше был алюминиевый, лист со свастикой.
М. ВДОВИН. Наши люди вели себя по-разному. Были, конечно, и полицаи. Но наша квартальная нам помогала. Она нас предупреждала. Например, сказала: прячьте мешки, немцы будут ходить по домам и их собирать. Прячьте теплую одежду, ее будут отбирать для солдат немецких. Когда наши вернулись в Ростов, объявили, что все квартальные, старосты, полицаи, кто работал в администрации оккупационных войск, должны пройти регистрацию. Проверочный пункт находился на улице Красноармейской, 7, там, где расположен авиатехникум. Все, кто не ушел с немцами, пришел туда. Их раз – и до свиданья. Я учился тогда в 68-й школе, она работала на углу Пушкинской и Буденновского, здесь сейчас – архитектурный институт. Ходил в школу мимо этого регистрационного пункта. И видел, как женщины носили арестованным передачи. Некоторых после проверки выпустили, некоторые вернулись через десять лет, а кто вообще не вернулся. А потом этот фильтрационный пункт был в одну ночь ликвидирован. Женщины-родственницы пришли к своим с очередной передачей, а им сказали: «Мы их всех мобилизовали в Красную Армию, они ушли Таганрог освобождать».
Война была жестокой, сколько было разрушений, но беспризорщины и сыпняка не было. Все безнадзорные дети сразу подбирались, определялись в детские дома. На всех станциях были открыты пункты санобработки. Пока ты не побываешь в бане, пока твое белье паром не обработают, не выдадут справку – нигде билета не продадут. Это было введено сразу после освобождения Ростова. Когда наши войска вступили в Ростов, первое, что открылось, – пекарни и бани.
А. КАРАПЕТЯН. Только война закончилась, пришли забирать мою сестру. Постучали ночью: тук-тук-тук. Забрали за то, что она при немцах работала посудомойкой в ресторане. Говорят: ты – комсомолка, ты должна была идти к партизанам, совершать диверсии. Просидела она пять лет.
Д. ПИВОВАРОВА. Когда наши освободили город, мы, дети, ходили в военный госпиталь. Читали стихи, пели песни. Помню как окрашивались добротой глаза раненых – они ведь вспоминали свой родной дом, своих детей. Нам давали за эти выступления по кусочку хлеба.
В Александровской балке в земле кто-то нашел мерзлую картошку и капусту. Мы там копались. По карточкам давали черную мучку, она хрустела на зубах, но нам казалась необыкновенно вкусной, лакомством была и макуха – жмых от подсолнечных семян. Немцы называли ее «сталинским шоколадом».
Мать после освобождения Ростова пошла на железнодорожный вокзал, устраиваться на работу. Ей отказали: «Ты была в оккупации». Куда идти? Чем кормиться? Раз зашла в госпиталь. В одной из комнат шла операция. Заглянула туда. Раненому отрезали ногу. Хирург увидел ее: «Держи жгут». Она натянула его, держит. Оглянулась, хирург режет мясо, дошел до кости. У нее все помутилось в глазах. И выпустила жгут. Кровь – фонтаном. Хирург: «Иди отсюда». А потом все-таки взяли – не хватало санитарок. Кормили тем, что оставалось от еды раненых.
Е. КРАСИЛЬНИКОВА. Позже, после окончания войны, стали в Ростов возвращаться те, кто был угнан в Германию, куда чуть и я не «загремела». Что они там делали, никто не знал. Но общественное мнение было таким: официальные власти всячески унижали этих людей, как будто они сами, по своей воле туда уехали. Их нигде не брали на работу. Находились и такие, кто показывал на них пальцем с осуждением. А в чем виноваты были эти люди? Ведь за укрывательство от работ в Германии грозил расстрел. Сколько они там настрадались, и здесь их за нормальных людей не считали.
В. АНДРЮЩЕНКО. Наши вернулись в Ростов со стороны Западного. Мне отец рассказывал: он стоял под Азовом и решил слетать домой на «кукурузнике». Хоть сверху посмотреть на свой дом. У них при штабе был ПО-2. Набрал он вяленых чебаков. И вот подлетает к нашему дому и хотел было сбросить рыбу сверху, но увидел походную кухню у нас во дворе. А ее возили на лошадях, и там торчали две оглобли от повозки. Он не успел их рассмотреть хорошенько – подумал: пушки стоят. Буду я чебаков бросать, а внизу еще решат, какой-то немец прилетел и бомбы кидает. И начнут, чего доброго, стрелять. Сел рядом на стадионе «Труд» и пришел домой и рыбу принес.
Т. ХАЗАГЕРОВ. Когда немцы в первый раз входили в Ростов в ноябре 41-го, у них было много боевой техники, при втором вступлении у них были уже и лошади. А когда отступали в феврале 43-го, из города уходила в основном только пехота. По впечатлениям – вот такие три стадии оснащенности фашистов!
Ш. ЧАГАЕВ. В начале февраля в Ростове участились налеты нашей авиации со стороны Батайска, со стороны юго-востока – это наступали наши. В это время немцы из разных потрепанных подразделений стали создавать отряды прикрытия. Они в это время отступали через Ростов с юга. Нас уже на улицы не стали пускать. Я обычно ходил со своей тачкой то за угольком, то за дровами – что попадет. Немцы начали готовить оборону в районе железнодорожного вокзала. И скоро мы стали слышать автоматные очереди, как будто шли уличные бои. А это наши захватили вокзал. Мы позже узнали, что это был батальон Мадояна, прорвавшийся в Ростов по льду. Мы один раз попытались спуститься к Темернику, там есть такая фабрика кожгалантерейная, нас обстреляли. Мы сразу убежали. И только когда утихли бои, а утихли они в ночь с 13-го на 14-е, мы целой ватагой ребят с разных улиц пошли на вокзал. Что там творилось! Кругом лежали трупы немцев. Наших было очень мало, в основном – немцы. Ведь наши засели в домах, а наступающим немцам укрываться особенно негде было. Они прятались и двигались между вагонами. Видимо, там прошли еще и наши кавалеристы, некоторые были порублены. Кто без руки, кто без головы, или вообще перерубленный пополам немец. Среди убитых были и танкисты, и даже летчики. Танкисты были в своих черных комбинезонах и шлемах, видел я одного громадного летчика, он был раздет до пояса, в одном кителе.
Пошли мы шастать по вагонам. Чего там только не было: и продукты, и шоколад, и шнапс, и одежда. Мы все это стали потрошить и грузить на свои тележки.
М. ВДОВИН. Нашего убитого солдата в шинели я увидел еще 9-го или 10-го февраля в конце Гвардейской площади, на углу Красноармейской улицы и улицы Сиверса. Очевидно, это был один из разведчиков из группы Мадояна. В это время его батальон оборонял железнодорожный вокзал. Немцы свободно еще ходили по городу, но уже готовились к эвакуации, взрывали и поджигали предприятия, административные здания.
Вот характерный пример немецкой пунктуальности. В ночь с 13 на 14 февраля раздался ужасной силы взрыв. Буквально во всех домах повылетали стекла, кое-где, как говорили, и двери. Это немцы взорвали все мосты, путепровод, где «десятка» трамвай ходит, путепровод перед пригородным вокзалом, на Каменке мост, станцию Ростов-гора, там до утра пожар был. И тишина. Утром выходим – наши! Чувство трудно описать. Радость необыкновенная! И удивление – глаза на лоб повылазили. Едут на санях, а сани тянут… верблюды. Армия из астраханских степей в Ростов вступала на верблюдах. Ну, конечно, встречи, слезы. А уже со второй половины дня через Ростов пошли машины: «зисы», «газики».
Ш. ЧАГАЕВ. Когда Ганс, который жил на нашей улице, уходил, он долго уговаривал свою возлюбленную Клаву уехать с ним, но она отказалась. Жила она одиноко, был у нее небольшой домик. И вот как закончилась ее жизнь. 15 февраля, когда немцев уже выбили, на заводе «Пролетарский молот» нашли древесный спирт, и молодые женщины, кто с горя, кто с радости, напились его. Смотрю: Клава идет и держится за забор – она ослепла. Чем только ее женщины не отпаивали спасти ее не удалось. Ночью она умерла. Она была очень отзывчивая. Всегда всем помогала. Женщины на нашей улице были тоже разные и с немцами погуливали. Но были очень добрыми. Когда наши пришли, пока не стали разбираться, некоторые женщины разъехались, кто на Украину, чтобы их не преследовали; уехала Наталья Душечкина, еще Лида, фамилию я ее забыл…
М. ВДОВИН. 14 февраля наши вошли в Ростов, а уже 15-го состоялся митинг городской. На площади у банка. Сам Никита Хрущев выступал. Газета «Молот» вышла 15 февраля. Газету продавали везде, она стоила 20 копеек.
А. КАРАПЕТЯН. Когда наши вошли в город, видел я такую картину: наш солдат с перевязанной рукой, сидя на лошади, гонял пленного немца. Тот стрелял в нашего и ранил его в руку. Красноармеец поймал его и стал водить по улицам и хлестал немца кнутом. У того уже и уши распухли, и одежда разодранная была. Рыжий такой парень, аж красный совсем. Остановились они около нашего дома, жители говорят: «Убей его лучше, что ты его таскаешь». А тот его снова хлыстом и дальше погнал. Так я и не знаю, убил он его или сдал.
В. ТУРБИН. Мы вошли в станицу Ольгинскую, это было 13 февраля. Сходу нам форсировать Дон не удалось, а на рассвете подтянулась артиллерия: «катюши». И после артиллерийского удара мы по льду перешли Дон. Впереди был Аксай, тут немцы уже особого сопротивления не оказывали. Они отходили, а их мелкие группы, которые оставались, приходилось уничтожать. Мы вышли на поселок 2-й; Орджоникидзе. У меня был хороший приятель, с которым мы учились в школе на Сельмаше, Володя Редникин, я забежал к его родителям, так как находились мы недалеко от его дома. Родители его мне рассказали, что Володю немцы арестовали. Еще в 41-м году был убит их офицер недалеко от улицы, где они жили. И когда немцы вторично захватили город, они не забыли этого и взяли заложников. Это лишний раз подтверждает: они не считались с тем, кто прав, кто виноват, брали всех подряд. Им важно было убивать людей, а остальных запугивать. И вот Володя был расстрелян вместе с другими заложниками, и родители нашли его в Богатянавской тюрьме.
Я попросил свое командование разрешения забежать домой. А одежда была какая: маскхалат, валенки… А 14 февраля была необыкновенная погода. Перед этим выпал снег и наступила оттепель. Вода ручьями текла. И вот я по воде – в валенках. Их достоинство, между прочим, в том, что вода из них быстро вытекает. Подхожу к своему дому, вижу – стоит мама, Федосья Андреевна, и сестра Надя – они оставались в городе. Отец, а он – непризывного возраста, был мобилизован и находился в районе Мурманска, обслуживал прожектора в войсках ПВО. Он был электриком. Я подхожу буквально вплотную к матери, она на меня смотрит и не узнает. Первой узнала меня сестра: «Веня!» Всех ростовчан поразило, что с нами практически никакой не было техники. Все было довольно примитивно. А почему? Когда мы подошли к Ольгинской, у нас было много танков, но они не могли переправиться по льду и пошли дальше, севернее. Вошла же в Ростов в основном пехота, артиллерия на конной тяге.
Радость людей была неописуемая. Но они были одновременно и растеряны, они видели немецкую технику, а тут пришли солдаты с винтовками да автоматами. У них была вначале неуверенность, что это реальная победа, что это не какой-то налет наших частей, а что они вошли навсегда. Даже мама меня об этом спрашивала.
Я тогда собственно даже домой не зашел, время было весьма ограничено. Пошел догонять своих. Мы шли через Чкаловский поселок, через Северный на Большие Салы.
