Текст книги "Арбузники (Рассказы)"

Автор книги: Владимир Веревкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

ПОБЕДА МАЛЫША

Малыш приходил на трэк[6]6
  Трэк – беговая дорожка.


[Закрыть] ежедневно в восемь часов утра. Славное время!.. Солнышко еще не успеет нагреть воздух. Небо холодным голубым блеском свешивается вниз. Мимо клуба, спеша на рынок, идут женщины с сумками для продуктов.

В такое время шагать в трусах по пустым тенистым площадкам и трэку немного неприятно. В трусики поддувает холодный воздух, и хочется закрыться руками от неприятного, несогретого ветра…

Травка покрыта росой, но солнце лезет выше, и роса испаряется. Ежедневно в такое славное время Малыш начинал свой пробег.

Никто никогда не видал Малыша на тренировке в вечерние часы. Он предпочитал вставать раньше, до занятий пробежать нужную дистанцию, взять холодный душ, – и после этого отправиться на работу.

В клубе на Малыша не возлагали больших надежд. Больше того, – на него не возлагали никаких надежд. Черномазый, сухощавый, не очень сильный, с короткими ногами… Куда ему! В клубе были великолепные экземпляры бегунов. Шесть футов – рост. Дыхание, грудь, ноги – красота. Его считали рядовым членом клуба, и, пожалуй, это вполне справедливо. Он был таким же, как и остальная сотня членов.

Разница между ним и большинством заключалась в тренировке: он относился к советам своего тренера очень серьезно и точно следовал тренировочному календарю.

А стайерская[7]7
  Стайер – бегун на длинные дистанции.


[Закрыть] тренировка – самая трудная. Дистанция в пять тысяч метров, обычная для тренировки на дальние дистанции, очень изнурительна, – особенно вторая тысяча: дыхание еще налаживается, но начинают ломить косточки у щиколотки. К концу второй тысячи все, что было неправильного в дыхании, подпирает и сдавливает легкие. Самые отчаянные выдыхи не могут избавить бегуна от этой неприятности. Все окружающее ложится на плечи и мешает думать, дышать и бежать… Злое упрямство овладевает мыслями. Только злость тянет вперед и заставляет забыть обо всем. А лукавая третья тысяча соблазняет бегуна сделать шаг в сторону… Сойти…

Если третья тысяча побеждена и оставлена позади, то дистанцию можно считать пройденной; но вся штука в том, чтобы ее пройти…

Пробежать пять тысяч раз-другой – не так трудно для бегуна, но проводить правильно регулярную тренировку, чуть не каждый день бороться с самим собой и несколько минут мучительно думать – сойти или нет? – вот это уже значительно труднее. Но вот это-то и создает силу, укрепляет дыхание, вырабатывает выносливость…

Малыш хотел сделать себя крепким. Он не думал о рекордах, не выступал на состязаниях, – он тренировался. Он прежде всего думал о том, какую пользу приносит он тренировкой своему организму.

Малыш был смуглым, суховатым, низкорослым пареньком с серыми глазами.

☆

Вот другой. Он – клубная звезда. О нем говорят с уважением старые спортсмены и с благоговейной робостью – новички. Кто его сделал звездой? Кто помог ему ставить рекорды, занимать первые места, ехать на состязание за границу?.. Он ленив. Он уверен в себе. У него прекрасное, сильное тело, чуточку, может быть, полное, но только чуточку. Каждое движение показывало на его ногах и спине игру мышц. Когда он бежал, то ноги сами покрывали метр за метром.

И с какой стати ему, при его данных, мучить себя скучной тренировкой? Он приходил в клуб больше затем, чтобы провести приятно вечер и поплавать в расточаемых по его адресу похвалах.

Межклубное состязание, назначенное на середину июля, подтянуло всех. Каждый стал внимательно относиться к тренировке. Раз в неделю тренеры раздавали листки с календарным планом на неделю, обмеривали спортсменов и проверяли дыхание.

Он презрительно усмехался и иногда пробегал тысячу-другую метров, приятно радуя глаз зрителей легкостью бега.

Он начнет тренироваться к всесоюзным состязаниям… Он может спокойно спать: на таком состязании у него нет конкурентов… Он вне конкурса…

☆

– Приготовиться!..

– Внимание!..

– Марш!..

Восемнадцать участников взяли старт[8]8
  Взяли старт – начали бег.


[Закрыть]. Пошли ровно, вытянувшись по бровке, выравнивая дыхание. Волнение, лихорадочная дрожь перед началом бега кончились с первым метром по хорошо уплотненному гравием и песком трэку. На трибуне пестрели сотни лиц, знакомых и незнакомых участникам. Лица жадно всматривались и пробовали определить достоинства бегущих.

В пять часов солнце греет умеренно, и легкий волнующий южный ветер ласкал загорелые и крепкие тела бегунов.

Ленточка участников быстро растянулась на двести метров. Вел Малыш. Промассированная мускулатура переливалась при каждом движении. Тело покрывалось легкой испариной, и его каждый длинный шаг говорил о силе. Он шел легко, – его легкие, сердце и ноги работали четко, без перебоев. Он два года под-ряд побеждал на дистанции в 10.000 метров. Каждый поворот трака был ему отлично знаком. Зрители сочувственно улыбались, а судья у финиша и секундометристы с удовольствием отмечали сделанные круги. Два с половиной – 10 осталось.

Первый кивал головой и тем же темпом шел дальше. Конкуренция? – Нет, он о ней не думал, Между ним и остальной группой бегущих с каждым метром увеличивался интервал[9]9
  Интервал – промежуточное расстояние.


[Закрыть]. Не ускоряя темпа, он только чуть удлинял шаг, выбрасывая вперед ногу в беговой туфле. Незаметно для своих сил он отбрасывал других участников.

Судьи, секундометристы, зрители и спортсмены ни на мгновение не сомневались в результате бега, думали только о претендентах на второе и на третье место. Последним в ленточке шел Малыш. Казалось, что дунь сильный норд-ост[10]10
  Северо-восточный ветер.


[Закрыть],– и черномазого Малыша снесет с трэка на поле, или к зрителям, на трибуну.

Волосы Малыша сбились, губы плотно сдвинулись, глаза смотрели прямо перед собой. Руки с крепко сжатыми кулаками помогали телу сохранять равновесие.

Зрители не следили за Малышом. Спортсмены не обращали на него внимания, а мальчишки-папиросники избрали его мишенью для насмешек.

– Х-ходу… ходу, Малыш!.. За тобой первое место…

На второй тысяче метров ленточка участников начала рваться. Первый отбрасывал остальных и был уже на полкруга впереди, когда Малыш на повороте отошел от бровки и обошел партию в 10 человек. Мальчишки загоготали, а остальные недоверчиво покачали головой:

– Зарежется!.. Сдохнет!..

Два круга Малыш шел седьмым. Два круга первого не отпускали дальше, чем на двести метров. На третьей тысяче Малыш, также на повороте, отошел от бровки, обошел шесть человек и быстро начал приближаться к первому.

– Большой и маленький! – шутили на трибуне. – Сейчас сойдет.

Но Малыш не сходил. Метр за метром он уничтожал расстояние между собой и первым.

Первый слышал стук шагов, но не поворачивал головы. Зачем? Стоит ему прибавить, – и шаги останутся вне его слуха. И он прибавил; но стук шагов не отдалился. Он прибавил еще: стук преследовал на той же дистанции.

«Кто это?» – думал он. «Ну, все равно… На следующем повороте я его зарежу»…

И шаги первого стали не только удлиняться, но и ускорили темп бега. Как ему хотелось повернуть голову и встретить соперника взглядом!.. Посмотреть на него… Но гордость, прежние рекорды и спортивная злость не позволяли ему сделать головой это маленькое движение.

Между тем пройденная дистанция в три тысячи метров дала себя почувствовать.

Участников обливали на поворотах водой. Холодная влага смывала обильную испарину и вдохновляла бодростью и свежестью. Рты ловили стекающие капли. Ленточка бегунов окончательно порвалась на мелкие куски. Зрители потеряли счет кругам и перестали разбираться, кто за кем и кто от кого на сколько кругов.

Неутомимые судьи отмечали в своих листках проходимые круги и время. Часть зрителей устремила свое внимание на тенистые площадки и баскетбол. Мальчишки, взобравшиеся на забор, окружающий стадион, исчезли со своих «литерных» мест.

Публика толпилась у мороженщика. Большая дистанция притупила внимание зрителей, и большинство разрешило себе небольшой перерыв в несколько минут перед последними, самыми интересными кругами.

Старт взяли восемнадцать человек. В середине бега все восемнадцать сильно растянулись. У многих стали лопаться шнурки на трусиках. Некоторые обнаружили в своих желудках и под ложечкой внезапное присутствие колик. Словом, – куча неприятностей.

В результате шесть человек, в разное время, в разных местах, по тем или иным мотивам, сошли с дорожки и скрылись в клубе. На стайерских[11]11
  Стайерские дистанции – дистанции больше 1.500 метров.


[Закрыть] дистанциях такие случаи неизбежны. Из десяти начинающих бег финишируют[12]12
  Финишировать – кончать. Финиш – конец.


[Закрыть] две трети.

Оставшиеся на трэке продолжали проходить круг за кругом. Каждый последний выбирал себе конкурента и старался обойти его. Часть старалась сохранить дыхание и относительную свежесть.

Но таких благоразумных было немного.

Темп бега у всех замедлился. И как перед грозой наступает затишье, так перед приближением финиша, за три круга, в воздухе повисло напряжение и с мрачной настойчивостью началась борьба за метр-секунду.

Все, даже последние, заметно подтянулись.

К финишу подвезли кадку с водой. Фотографы репортеры стали приготовлять зеркалки. В помещении клуба легкоатлеты массировали ноги готовясь к следующей дистанции. Сошедшие принимали душ.

– Сойдет! Вот увидите. Куда ему, заморышу выставить Шурку! Он смеется… Вот увидите когда дело дойдет до финиша, Шурка пошлет всех к анафеме. И придет первым…

– Тоже, тянется… Килька эстонская!

Каждый говорил о причине, столкнувшей его с дорожки. Но каждый сошедший в душе жалел о своем поступке. Небольшое, чуточное напряжение воли… Не поддаться желанию спокойно, ни куда не торопясь, опустить ногу на землю и пойти шагом в сторону… Пересилить минутную слабость, – и все шло бы прекрасно. Конечно, никто не думал о первом месте. Но кто знает, – второе третье, четвертое наконец… Ведь не придет же вторым наглый Малыш…

Так думали. Налицо было другое – нехорошее и упрямое. Ноги отдохнули, хотелось бежать на дорожку и показать всем спортивную злость. Увы, сделанный в сторону шаг, один маленький шаг, – такой сладостный и манящий в минуту усталости, – уже был сделан, и взять его обратно не представлялось возможным.

На поле оператор и режиссер Госкинохроники накрутили еще несколько метров поворота, засняв сценку обливания бегущих водой. Потом установили аппарат у финиша и уселись на лавочку около судьи.

С начала бега прошло десять минут. Есть в жизни человека моменты, когда и десять минут кажутся вечностью.

Нельзя сказать, чтобы такие моменты в жизни встречались часто, но когда вам хочется спать, и у вас болят зубы, или когда вы ждете поезда, – то десять минут произведут впечатление адской пытки. Ждать десять минут завтрака или обеда, и слышать в соседней комнате стук тарелок, ножей и вилок, чувствовать ароматный запах супа или жареных котлет, и знать, что нужно ждать десять минут… О, тогда десять минут обретают неожиданную способность растягиваться и превращаться в часы…

☆

Он терял силы, ему изменяла выдержка, но он никогда не потеряет гордости. Он никогда не повернет головы и не посмотрит на своего противника… Противника!.. Если он пойдет таким темпом еще два круга, от его противника останется одно воспоминание. Его противник узнает, как идти за ним, рекордсменом и лучшим стайером союза.

Шаги четкие, не отстающие, навязчивые шаги сзади, портили ему настроение, дразнили его, мешали ему жить и спокойно делать дистанцию. Он не успевал следить сразу и за нервными обрывками мысли, и за ритмом шага, и за дыханием.

Когда он пытался успокаивать сердце и следить за дыханием, – четкие удары отбивали у него в голове мотивы марша. Только он начинал успокаивать мысли, как сейчас же сбивался темп бега и срывалось учащенное биением сердца дыхание, и начинались колотья в боку.

Брызги и потоки воды, попадая в рот, напоминали затхлый остывший чай. В лицах на трибуне он видел одни иронические взгляды, а брошенные и пойманные сочувствующие улыбки казались сплошным издевательством.

Зрители подбадривали его криком, но он их не слушал. Над Малышом смеялись, предсказывали ему немедленный конец, но он не обращал внимания.

☆

На том же своем любимом повороте, против правого конца трибуны, у угла, свободно сделав несколько глубоких вдохов и выдыхов, – Малыш обошел первого. Взрыв удивления и негодования с трибун не произвел на него никакого впечатления. Не облегчил он и бешенство обойденного.

– Пускай ведет!..

– Не обходи!

– Спокойней, Шурка! Спокойней!

– Он зарежется!

– Береги силы!

Но он ничего не слыхал. Из последних сил, сбереженных на хороший финиш и, кто знает, может быть, и на новый рекорд, он решил проучить «выскочку», «мелюзгу», вздумавшую стать на его пути.

Но как ни ускорял он темпа, и ни удлинял шага, – ничего у него не выходило.

Малыш легко, не выказывая никаких признаков усталости, шел впереди.

На финише столпились заинтересованные. Сверяли время на секундомерах[13]13
  Секундомер – прибор для измерения скорости.


[Закрыть] и обсуждали происходившее.

Никто уже не смотрел на других участников, отставших более, чем на четыре круга. Внимание всех было приковано к двум соперникам: к высокому, нагонявшему маленького, и к маленькому, спокойно, без особого напряжения, уходившему от высокого.

Напряжение, крики со стороны и вид маленькой, сухой черной фигуры окончательно выбили из равновесия рекордсмена. В боку адски закололо, и он не мог глубоко вздохнуть. К горлу подступили тошнотворные клубки, а глаза заволоклись яркими зелеными, красными и желтыми пятнами.

– Сдох!.. Зарезался!..

Судья на финише бросил:

– Последний!..

Он тяжело взмахнул руками и брякнулся на землю тут же, у стойки. Его взяли на руки и унесли в клуб.

А Малыш все шел вперед. По его темпу можно было подумать, что дело идет не о десяти тысячах метров, а о каком-нибудь пустяке. Так ж совершенно ровно поднималась его грудная клетка, губы были плотно сжаты, а серые глаза смотрели вперед, не обращая внимания на шум. Он шел, с каждым метром прибавляя скорость. Судья и секундометристы приготовились и натянули ленточку. Зрители приникли к барьерам. Фотографы и репортеры столпились на финише. Оператор забрался на судейскую вышку в трибуне и вертел.

– Если мой секундомер не часы с архииерейской будки, то мы зарегистрируем новый рекорд, – сказал один из секундометристов.

Широкая белая ленточка на финише крепко натянулась, приглашая победителя прорваться.

Оркестр заиграл туш. Малыш уверенным темпом, хорошим и для тысячеметровой дистанции подходил к финишу.

БЕЛЫЙ АРАП

I

– Да… это было моей первой блестящей победой…

Николай Омченко разделся и разгуливал по досчатому настилу купальни.

– Я прекрасно работаю во всяком виде спорта; даже акробатика не представляет для меня никаких тайн. Я делаю блестящие стойки. Например, у нас в центре есть небоскреб, и я делал на перилах крыши этого самого небоскреба стойку. Не какую-нибудь минутную, а великолепную пятнадцатиминутную стойку. Дело было утром. Я еще не завтракал. Тут же в ресторане я заказал себе стакан кофе, хлеба с маслом, и – видели бы вы рожи официантов, когда я, стоя на одной руке и на одном плече, пил кофе с бутербродами и после закурил папиросу «Наша марка»… Имейте в виду: я курю папиросы только «Наша марка»… Помню, подошел ко мне заведующий рестораном и говорит: «Умри, Коля, – лучше ничего в жизни не сделаешь». Да. И денег не взял. «Стыдно, – говорит, – такой талант, и вдруг – брать деньги»…

Слушателей у Омченко было двое. Один – телеграфист с зачесанными назад волнистыми волосами и прыщиком на самом кончике носа, другой – толстый мальчишка лет шестнадцати.

Оба обалделыми глазами смотрели на худого высокого парня с желтоватыми глазами, а тот ходил по купальне, поеживаясь и посматривая на солнце.

Часы показывали девять. Омченко приехал с московским скорым, намеревался пробыть два-три дня, прочесть доклад о парижской олимпиаде и ехать дальше в родной город, куда его пригласили для участия в спортивном состязании.

– Но то, что я проделал в Америке, не может сравниться ни с чем. Ун-н-ни-кум!.. Как вам известно, в Соединенных Штатах есть водопад Ниагара, то-есть Ниагарский водопад. На берегу, в специальных кабинах, делали бочки и предлагали любителям сильных ощущений проехаться в бочке вниз. Я смотрел, смотрел, – и думаю: «Покажу я им номер. Знай наших!»… Да… «Я, – говорю, – тоже хочу проехать вниз». – «Что ж, – говорят они мне, – вам как бочку: по первому разряду или по второму?» – словно гроб на похороны. «А что, – спрашиваю я, – какая разница?» – «По первому, – отвечают мне, – разряду – с вином и подушки обиты бархатом, а по второму – без вина, и подушки обиты клеенкой под кожу «крокодил». – «Чепуха, – говорю, – зачем мне бочки? Я без бочек». Они рты пораскрыли: «Как, – говорят – так?» А туристы, разные лорды-морды, обступили. «Ну, скажите, как интересно!»… «Вот шутник!»…

Я на всех нуль внимания. Плюю… Зашел в домик, надел купальный костюм. У водопада одну бочку с какой-то леди приготовили к спуску. «Что ж, – говорю, – съедем»… Только ее, бочку, отпустили, – я в последний раз курнул, и вдогонку – бух!..

У телеграфиста и краснолицего мальчугана замер дух. Они впились глазами в Омченко.

– На первых порах обожгло. Холодно и слишком быстро. Я это у бочки примостился. Постукиваю, говорю: «Как, леди, самочувствие?» Она отвечает мне: «Ничего. Может, хотите конфетку?»… Плыли, плыли мы… Наконец, я здорово замерз, – думаю: хватит… Смотрю вниз, – спуск кончается. Вода гудит, как миллионная толпа… Камни, пена, брызги… Ничего не разберешь. «Стой! – говорю я себе. – Дуем назад!»… И что же? Раз, два, – я, понимаете, стилем кроуль, – и наверху… Все, конечно, кричат ура и угощают…

Рассказ Николая Омченко был прерван диким кашлем телеграфиста. Фуражка упала со скамейки на пол. Он судорожно вздрагивал и кашлял, кашлял… Мальчуган сбросил с себя чары рассказа и усердно бил телеграфиста по спине.

Когда его кашель утих, Омченко недоумевающе и с сожалением спросил его:

– Мой молодой гениальный друг Маркони, что с вами?

– Подавился, – отвечал телеграфист. – Уж очень вы здорово…

Омченко не стал слушать, подпрыгнул на месте, хлопнул себя по бедрам, взбежал на вышку и прыгнул в воду… Прыгнул хорошо.

☆

Местная газета сообщала:

«Приездом из Москвы чемпион-атлет Николай Омченко сделает доклад о парижской олимпиаде 1924 года с личными впечатлениями и диапозитивами».

Афиши, выпущенные за день до доклада, говорили несколько более подробно и сообщали, что доклад состоится в помещении городского театра имени наркомпроса Анатолия Васильевича Луначарского.

В день доклада произошла маленькая неприятность, и на дверях театра в записке сообщалось о перенесении доклада в помещение летнего открытого театра в городском саду.

Докладчик явился вовремя. Но зато оказалось, что опоздала большая часть зрителей. Присутствовала местная спортивная молодежь, гуляющая публика и много мальчиков по входному принципу: дети бесплатно.

– Уважаемые товарищи спортсмены, – начал докладчик, – я сообщу только фактический материал. Проиллюстрирую его туманными картинами и поделюсь личными впечатлениями о столь значительном для спортивного мира зрелище, как парижская олимпиада 1924 года.

Омченко честно изложил достижения олимпийских игр по всем видам спорта, иллюстрируя каждый из номеров диапозитивами, сделанными с кадров киноленты. Познакомил он также слушателей с отдельными героями олимпиады и по окончании официальной части программы перешел к личным впечатлениям.

– Парижская олимпиада прошла перед моими глазами, как кино-лента на экране. Я всех участников знаю лучше, чем родных теток, и со многими вступал в честное единоборство.

– Так, с марафонцем[14]14
  Марафонский бег – бег на 42 километра (около 40 верст).


[Закрыть] Кенигсеном мы пробежали нога в ногу, голова в голову, всю дистанцию и поставили – правда, неофициально, – новый мировой рекорд, несмотря на то, что по пути останавливались в кафе-ресторанах, завтракали, обедали и, конечно, для храбрости чуточку выпивали.

Спринтер[15]15
  Спринтер – бегун на короткие дистанции до 800 метров.


[Закрыть] пастор Лиддль (он был известен своей щепетильностью и не участвовал в воскресных состязаниях, ссылаясь на то, что грех работать в день отдыха). Этот самый пастор отказался пробежать со мной сто метров, но – как я слышал потом, – он боялся, что я его покрою.

Если бы мы выступили на-ряду со всеми – посмотрели бы вы тогда на рекорды! Один я наверняка улучшил бы штук пять.

Вот тоже плавание: Джонни Вейсмюллер, величайший пловец в мире, говорит мне: «Николай Омченко, ты – гений, а не пловец».

И правда, нечего таить греха, я плаваю…

– Товарищ лектор, ограничим время докладчику, – раздался голос из публики.

По рядам пронесся зловещий кашель, и Омченко понял, что ему пора кончать.

☆

При выходе его встретили ребята, ученики местной школы плавания.

– Товарищ чемпион, можно вас попросить устроить показательное состязание по плаванию?

– О, конечно, я с своей стороны согласен. Дело в том, что мое время расписано до последних минут. Меня ждут на губернскую олимпиаду. В центре тоже. Но дела не дают мне забыть о моем долге перед делом физкультуры. Ради вас, ради смены, которая придет за нами и сменит нас стариков, я… я готов…

Омченко торжественно вздохнул и подал руку.

– Так мы все приготовим, товарищ, на завтрашнее утро. Дистанция мили на четыре вас не смутит?

– О, это мелочь!.. Я однажды проплыл без передышки двадцать семь миль. И что же? Никакого впечатления… Ун-н-ннкум!..

II

Пароход в Херсон с остановками во всех промежуточных пунктах отходил в 12 дня. Тяжело скрипели трапы и неумолимо жгло солнце. У мола тихо плескалась пыльная, словно эмалированная, зеленая вода.

Плавали окурки, объедки, арбузные корки, консервные банки и другие отбросы.

Углы мола, как тещины языки, выбрасывались по бокам у входа в гавань. В глубоких бухтах неугомонно выли сирены, шныряли лодки, сверкали белоснежными хлопьями на горизонте паруса.

Над городом, несмотря на суетливую хлопотливость и портовый гомон, повисло ленивое спокойствие.

У городской железнодорожной кассы стояли истомленные жарой хвосты за билетами на московские поезда.

На славу торговали палатки минеральных вод и мороженщики. Николай Омченко с двумя небольшими чемоданами шел размашистой походкой, свойственной длинным людям, к пристани. Временами он беспокойно поглядывал назад и на часы.

У входа на пассажирскую пристань его с веселыми улыбками встретили две девушки и три взрослых, регулярно бреющихся, мальчика.

– А мы вас, Омченко, ищем по всему городу… Куда же вы?

– Я… я искал вас, друзья.

– А мы вас. Вот хорошо! Так как же, плывем?

– Конечно.

Омченко даже немного растерялся. Его бескровно-белое продолговатое лицо нервно подергивалось углами губ.

Мальчики взяли его чемоданы, и вся группа направилась вдоль по пристани к школе плавания.

Там все сели в лодку и направились к молу и выходу в открытое море.

От этого места предполагалось начать пробег. Омченко спокойно разделся.

– Начнем? – спросили его мальчики.

– Да…

Лодка пошла сбоку. Омченко пошел на правом боку, стилем овер-арм[16]16
  Овер-арм – через плечо.


[Закрыть].

– Как ваше самочувствие? – спрашивали девочки.

– Прекрасно, – отвечал Омченко.

– Ваши силы? – осведомлялись мальчики.

– Я в форме, – отрезал он.

Плавать Омченко умел довольно прилично, но большие дистанции он покрывал только в своем блестящем воображении.

От одного конца мола до другого при выходе в море у гавани было не меньше трех миль.

– Скажите, Омченко, Джонни Вейсмюллер очень хорошо плавает?

– Да.

– Какое у него лучшее время на сто?

– 59 секунд.

– Каким стилем он работает?

– Вольным.

– А вы любите говорить во время плавания?

– Мне все равно.

– Но все-таки?

– Люблю…

– Ах, мы так хотим делать вам все приятное… Скажите, кто лучший из женщин на сто?

– Ласкне – Америка… 1 минута 12,4 секунд… Вольный стиль.

– Ах, спасибо. Какой вы любезный, Омченко! Может, вы хотите конфетку?

Лодка шла сбоку, и, чтобы слышать и отвечать, нужно было орать более, чем громко. Каждое слово отрывало от возможности следить за правильным дыханием.

Омченко стал сдавать, а проделано было не больше трети всего расстояния. Мальчики и девочки не молчали и трех минут, а Омченко начал глотать морскую воду. Она забиралась в нос, щекотала небо и вызывала тошноту.

Небольшой отдых дала бы смена стиля – скажем, спина; но девочки, желавшие сделать Омченко столько приятного, отрезали ему дорогу:

– Ах, Омченко! И вы можете так всю дорогу идти «овер-арм» на правом боку?

– Какие пустяки!.. Однажды, когда я плыл двадцать семь…

Омченко окунулся и проглотил столько воды, что потерял всякую возможность соображать, и, как на зло, волна шла за волной, и он настолько ослаб, что не мог бороться на гребне, а попадал в самый центр…

На половине пути мальчики и девушки вытянули из воды тело Омченко и, причалив к другой стороне мола, стали выкачивать искусственным дыханием влившуюся в него воду.

После хорошей дозы нашатыря и влитых в рот эфирно-валерьяновых капель, Николай Омченко пришел в себя и заговорил:

– Безобразие!.. Я делал двадцать семь миль, а вы своим вмешательством помешали мне покрыть вашу несчастную, котом наплаканную лужу в три мили…

III

Сельскохозяйственный техникум расположился в версте от уездного городка – родина Николая Омченко. Он раскинулся своими строениями и опытными полями по обеим сторонам реки. К старинным строениям когда-то барской усадьбы прибавилось много новых построек, и самой занятной и заметной был небольшой стадион с беговым трэком в форме эллипсиса на триста метров. Этот стадион – целиком произведение физкультурников техникума. Легкоатлеты кропотливо, день за днем, урываясь от практических работ и классов, строили и охаживали его. Навозили песку и мелкой гальки с реки, натолкли кирпича, сравняли бровки, вспахали землю для прыжков, соорудили всевозможные вышки.

Молодежь городка и техникума, со времени основания второго, начала соперничать друг с другом. В пику техникума город утрамбовал тенистые корды и вызвал легко-атлетическую команду на состязание.

Команда получила разрешение от администрации техникума позабыть про академические дела на десять дней и деятельно занялась подготовкой к выступлению.

☆

Студент техникума Шкотов так описывает подготовку в своем дневнике:

…«Колька Борисов показал сегодня меньше трех на тысячу. Очень большое достижение. Отучился от скверной привычки выбрасывать правую ногу так, что колено и пятка смотрели не вперед и назад, а куда-то в бок.

«Городские усиленно готовятся к состязаниям и о чем-то таинственно беседуют.

«Надо Ваньке Маркову подзаняться ядром и диском. Больше быстроты в движениях. Остальное идет хорошо.

«Мишка Трехвостов запаривается с шестом. Он опаздывает. Слишком медленно работает ногами. Ножницы делает после того, как тело уже за планкой. А в общем – ничего.

«Команда работает ровно. Если больше следить за отставшими, все будет в порядке.

«Городские дерут нос. Они целый день околачиваются на площадке и из кожи вон лезут за достижениями. Кажется, у них несколько человек бегают меньше трех минут.

«Городские рекордсмены дерут носы, а другие ребята пыжатся, но тянутся по их следам.

Тренер Павлов здорово ругается. Говорит: «Как придут на площадку: один – секундомер в руке, другой – на старт, и давай крутить на время. С тренировочной программой в три четверти и полсилы не считаются»…

…«19 июня.

«На сегодня – стометровые прикидки и броски со старта. Безоблачно. Солнышко на ять. Будем загорать. По такому случаю всей легкоатлетической команде от школы отпуск на день.

«Решили начать с тренировки. Работать после загара нет сил. Растомит, разнежит. Тут не только сто метров, тут и десяти не пробежишь.

«Сто метров бегают ровно. От 13-ти до 14-ти; среднее время 13,5.

«У городских двое по 12,4, а остальные вразброд – кто 13,5, кто 15, кто 14.

«Песочек на пляже белый, мелкий, нога тонет. Зароемся, поежимся, и в воду. Устроили трамплин и занялись кульбитами. Задний легче делать, чем передний.

«Вот занятная штука! Юрка Самсонов подрался с Колькой Борисовым. Разбили друг другу носы.

«Вечером возвратились в школу. Лопали, как бегемоты, и ржали. Софья Степановна распорядилась отвалить нам по дополнительной порции. Чтобы – вво!..

«Хорошая женщина. Как сменили Ольгу Николаевну, дело другое стало. Работа на полном ходу и учеба, и скандалов нет. Все честь-честью».

…«20 июня.

«Москва прислала снаряды и туфли. Ура!.. Сегодня обновили планочки на прыжках: одну «починили». Туфли – класс. Мы их так осторожненько чуточку поносили и отложили на состязание. В новеньких-то бежать складнее будет.

«Разучиваем южно-американский прыжок. Трудная штука: это не то, что шаляй-валяй, стиль «руссиш». Тут нужно с понятием.

«Ничего: к состязанию все пойдем на южно-американском. Штучка будет! Десять – и как один. Не что-нибудь!..

«С места тоже идет. Хромает пока только тройной прыжок. Недавно начали – ну, он и хромает. Дети, и те сразу не ходят. Сразу только родимчики бывают.

«У Ваньки Маркова подвернулась при прыжке с места нога. Думали, что серьезный вывих. Испугались. Доктор успокоил – ничего особенного. К утру пройдет. Наложили компресс. Ванька с костылем – фасон давит. Как же: «Помогите ветерану гражданской войны! Получил контузию на спортивном фронте в июньскую кампанию»…

«Шпана!»…

…«21 июня.

«Каждый сам себе ЦКК. Утром наш бравый секретарь (так и хочется сказать Бре-ке-ке) устроил нам сцену ревности. «Слишком, – говорит, – уделяется много внимания физкультуре. Культ тела»… – и понес, и понес!

«Ладно, – говорим мы, – идем в горком.

«В горкоме секретарю нашему, драгоценному Мишке Брянцеву, – взбучку. «Не проводите, – говорят, – физкультурной политики. Солнце и здоровое тело – в летний месяц июнь – уклон, лучше не надо… Ша!»

«Вечер.

«Ванька Марков снял повязку. Нога работает. Он доволен. Диском пришибли курицу: так в лепешечку и смело. Взбучка была – не дай, господи!

«Ядро и диск идут. Ванька, и тот подтянулся. Швыряет, и никаких. После тренировки доктор учил делать массаж. Пальцами, пальцами так и мнет. И правда, хорошо. Вечером после бега ноги деревенеют. Разопрет, словно палку промежду них вставили. И ходишь как ящер доисторической эпохи. А после массажа вот уж действительно рукой снимает.

«Сначала с непривычки больно, щекотно. И кричать хочется, и смеяться. Но зато после!.. Мускулы – пух, а не мускулы. Мягкие, не чувствуешь. Усталости никакой. Теперь каждый день утром и вечером делаем массаж один другому. Спасибо старому».

…«22 июня.

«Мы сделали еще два душа. Теперь у нас пять, а у городских по-прежнему три. Два новых поставили отдельно. Одновременно могут пользоваться и мальчики и девочки.

«А раньше?.. Такие стерлядки… Только залезешь под душ, распрыгаешься, – кричат: «Эй, господчики хорошие! Вылезайте! Дорогу женщине!».

«Ну, вот, мы им и проложили тропу. Будем думать, что не зарастет.

«Кроме того, что два новых поставили, – улучшили все пять модной штуковинкой. В Москве такая в Сандуновских банях имеется и называется «Шарко».

«Поливает и снизу вверх и сверху вниз. И приятно и полезно. Свои десять «бездельных» дней отрабатываем на совесть. Проложили дорожку. Приготовили леса для скамеек и барьеров. Окончательно устроили летнее помещение. Стадион будет – что надо. Гордость техникума.