Текст книги "Прозрачные вещи"

Автор книги: Владимир Набоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

13

Тепеpь у нас в фокусе главная улица Витта, какова она в четверг, назавтра после ее звонка. Улица кишит прозрачными людьми и процессами, в которые или сквозь которые мы бы могли уплыть с упоением ангела или автора, но для настоящего отчета нам надлежит выделить одну лишь персону – Персона. Не Бог весть какой ходок, он ограничил свой досуг скучноватым осмотром деревни. Железный поток машин катил и катил, одни с грузной опасливостью косных механизмов искали, куда бы приткнуться, другие бежали со стороны или в сторону Тура, курорта куда более модного, лежавшего в двадцати милях к северу. Несколько раз миновал он старый фонтан, иcточавший по капле в желоб, продолбленный в старом обсаженном геранью бревне; он осмотрел почту и банк, церковь и туристическое агентство, и знаменитую закопченую хибару, которой вместе с грядкой капусты и распятым пугалом позволяли еще прозябать между пансионом и прачешной. Он выпил пива в двух разных харчевнях. Постоял перед лавкой спортивных товаров; вернулся, еще постоял – и купил хороший серый свитер с высоким горлом и с крохотным, очень красивым американским флагом, вышитым прямо над сердцем. Бирка шепнула: «Сделано в Турции».

Наконец он решил, что пора подкрепиться, и увидел ее, сидящую за столиком уличного кафе. Ты прянул к ней, решив, что она одна, и слишком поздно заметив вторую сумку на стуле насупротив. И сразу ее подруга вышла из чайной и, усевшись, сказала милым нью-йоркским голосом с тем оттенком распутного натиска, который он признал бы даже в раю:

"Сатира на сортир."

Между тем подошел не сумевший содрать маску учтивой ухмылки Хью Персон и его пригласили к столу.

Женщина за соседним столиком, комически напомнившая Персону его покойную тетю Меллису, которую все мы так любим, читала " l'Erald Tribune". Арманда думала (в вульгарном значении этого слова), что Джулия Мур знакома с Перси. Джулия тоже так думала. Тоже и Хью, конечно, еще бы. Не разрешит ли двойник его тетки позаимствовать незанятый стул? Пожалуйста, пожалуйста. Дивной души была старушка, жила с пятью кошками в игрушечном домике в самом конце березовой аллеи посреди тишайшей...

Прервав нас ушираздирающим лязгом, бесстрастная официантка, существо по-своему тоже несчастное, уронила на стол поднос с лимонадом и булочками и сложилась втрое, рассыпаясь во множестве странных в подобной женщине мелких, суетливых движений; лицо ее осталось бесстрастным.

Арманда уведомила Перси, что Джулия прикатила из самой Женевы, чтобы получить у нее консультацию относительно перевода нескольких фраз, которыми она, Джулия, собиравшаяся назавтра в Москву, намеревается "сразить" своих русских друзей. Перси, к слову сказать, работает у ее отчима.

"У моего бывшегоотчима, благодарение Богу, – сказала Джулия. – А кстати, Перси, если это ваш nom de voyage [23]23
  Псевдоним путешественника ( фр.).


[Закрыть], возможно, вы сможете нам помочь. Как она вам сказала, мне хочется ошарашить кое-кого в Москве, они меня обещали свести с молодым, знаменитым русским поэтом. Арманда снабдила меня кучей чудных словечек, но мы с ней застряли на – (извлекая из сумки листок) – Мне нужно знать, как сказать: «Какая милая маленькая церковь, какой огромный снежный занос». Понимаете, мы сначала разбираемся по-французски, и она считает, что " snowdrift" – это " rafale de neige [24]24
  Вьюга ( фр.).


[Закрыть]", но я уверена, что это не може быть ни " rafale« по-французски, ни „рафалович“ по-русски, или как они там называют метель.» "Нужне вам слово, – сказал наш Персон, – это " congére«, женского рода, я его знаю от матери.»

"А, тогда это по-русски "сугроб", – сказала Арманда и сухо добавила: "Вот только снега там в августе будет не густо."

Джулия рассмеялась. Джулия выглядела счастливой и поздоровевшей. Джулия еще похорошела в сравнении с тем, какой она была два года назад. Будет ли она теперь сниться мне с этими новыми бровями, с новыми длинным волосами? Как быстро перенимают сновидения новую моду? Или ближайший сон еще сохранит ее прежнюю стрижку японской куколки?

"Давайте я вам что-нибудь закажу", – сказала Арманда Перси, не сделав, однако, приглашающего жеста, обыкновенно сопровождающего эти слова.

Перси решил, что ему не помешает чашка горячего шоколада. Опасное обаяние прилюдной встречи с прежней любовью! Конечно, Арманде бояться нечего. Она-то совсем из другого разряда, она вне конкуренции. Хью вспомнилась знаменитая повесть R. "Три времени".

"У нас что-нибудь еще осталось невыясненным, Арманда, или мы все уже обсудили?"

"Да уж два часа только этим и занимаемся", – с некоторым раздражением обронила Арманда, – не сознавая, возможно, что бояться ей нечего. Ее обаяние было совершенно иного, чисто интеллектуального или художественного толка, – это хорошо показано в "Трех временах": светский господин в синем, как ночь, смокинге ужинает на залитой светом веранде с тремя декольтированными красавицами, Алисой, Беатой и Верой, никогда до того друг дружку не знавшими. А. – его прежняя любовь, Б. – теперешняя любовница, В.– будущая жена. Он пожалел, что не стал пить, как Арманда и Джулия, кофе. Шоколад оказался непотребным. Вам подают чашку горячего молока. Отдельно вы получаете к ней толику сахара и подобие щегольского конвертика. Отрываете у конвертика верх– нюю кромку. Высыпаете находящуюся внутри бежеватую пыль в безжалостно обезжиренное молоко. Делаете глоток – и поспешно добавляете сахар. Но никакому сахару не по силам улучшить этот пресный, грустный, нечестный вкус.

Арманда, наблюдавшая за различными фазами его изумления и неверия, улыбнулась и сказала:

"Теперь вам известно, что понимают в Швейцарии под "горячим шоколадом". Мама, – продолжала она, обращаясь к Джулии (которая с разоблачительным sans-gêne [25]25
  Бесцеремонностью ( фр.).


[Закрыть]Прошедшего Времени, хотя вообще-то она уже похвалила себя за скромную сдержанность, потянулась ложечкой к чашке Хью и отобрала пробу), – мама просто разревелась, когда ей впервые подали эту бурду, потому что питала нежнейшие воспоминания о шоколаде своего шоколадного детства."

"Жуткая дрянь, – согласилась Джулия, облизывая полные бледные губы, – но по мне все же лучше нашего американского варева."

"Это потому, что ты самое непатриотичное создание в мире", – сказала Арманда.

Прошлое Время чарует своей сокровенностью. Зная Джулию, он был совершенно уверен, что она не стала бы рассказывать случайной подружке об их романе – одном мелком глоточке среди многих дюжин глотков. Так в этот драгоценный и хрупкий миг Джулия и он (иначе – Алиса с рассказчиком) скрепили договор о прошлом, неосязаемый пакт, направленный против реальности, представленной шумным углом улицы с шелестящими мимо машинами, деревьями и чужими людьми. Б. этой троицы изображал Бойкий Витт, а основным чужаком, – что вызывало совсем иное волнение, – была его завтрашняя любовь, Арманда. Арманда же знала о будущем (конечно, известном автору в каждой детали) не больше, чем о прошлом, которое Хью вновь смаковал заодно с молоком, припорошенным бурой пыльцой. Хью, сентиментальный простак и в общем-то персонаж не из лучших (лучшие выше этого, а он был просто довольно славный), сожалел, что сцена не сопровождается музыкой, что никакой румынский скрипач не пронимает сердца двух, сплетенных на манер монограммы существ. Даже громкоигратель в кафе не повторял механически "Очарования" (вальса). И все же какое-то ритмическое подспорье имелось, его создавали голоса пешеходов, перезвон посуды, горный ветер в маститой массе углового каштана.

Вот они и расходятся. Арманда напомнила ему о завтрашней прогулке. Джулия, пожимая руку, попросила молиться за нее, когда она будет произносить перед тем очень пылким, очень известным поэтом русское je t'aime [26]26
  Я люблю тебя ( фр.).


[Закрыть], которое звучит по-английски как (полоща этой фразой горло) «yellow blue tibia» [27]27
  Изжелта-синяя берцовая кость ( англ.).


[Закрыть](изжелта-синяя берцовая кость). Расстались. Девушки уселись в изящный автомобильчик Джулии. Персон направился было к отелю, но запнулся, выругался и вернулся за свертком в кафе.

14

Пятница, утро. Торопливая кока. Отрыжка. Быстрое бритье. Он надел свое обычное платье, добавив для стиля свитер. Последняя встреча с зеркалом. Выдернул черный волос из красной ноздри.

Первая горесть этого дня поджидала его с седьмым ударом часов в условленном месте встречи (площадь у почты), где он обнаружил ее в обществе трех атлетов – Джека, Джейка и Жака, чьи ухмыляющиеся медные физиономии он уже видел на одном из последних в четвертом альбоме снимков. Заметив, как обиженно заходило его адамово яблоко, Арманда весело предположила, что он может быть еще и не захочет связываться с ними, "потому что мы собираемся пешком добраться до единственного работающего летом подъемника, а это для непривычного человека целое восхождение". Белозубый Жак, приобняв разбитную девицу, доверительно сообщил, что monsieur стоило бы надеть башмаки покрепче, но Хью отверг совет, заявив, что в Штатах принято надевать в поход первую попавшуюся пару ношенных туфель, случается что и теннисных. "Мы надеемся, – сказала Арманда, – что сможем уговорить вас взять несколько лыжных уроков, мы держим все снаряжение наверху, у тамошнего управителя, он наверняка подыщет что-нибудь и для вас. Пяток занятий – и вы уже будете поворачивать на полном ходу. Правда, Перси? И еще я думаю вам понадобится парка. Здесь-то лето, но это две тысячи футов, а выше девяти условия почти что полярные." "Малышка права", – заявил Жак, в притворном восторге хлопнув ее по плечу. "Тут минут сорок медленным ходом, – сказал один из близнецов. – Отличная разминка перед склоном."

Вскоре выяснилось, что Хью не способен, двигаясь с ними вровень, достичь четырехтысячной отметки, на которой – строго к северу от Витта – их ожидала гондола подъемника. Чаемая "прогулка" обернулась мучительным маршем, худшим, чем все, испытанное им в пору школьных пикников в Вермонте или Нью-Хемпшире. Тропу, состоявшую из очень крутых подъемов, очень скользких спусков и новых исполинских взлетов по скату новой горы, сплошь покрывали камни, канавы и старые корни. Жалкий и жаркий Хью с трудом держался за светлым затылком Арманды, легко поспешавшей вослед легконогому Жаку. Арьергард составляли близнецы-англичане. Быть может, шагай они все немного помедленнее, Хью и управился бы с восхождением – не таким уж и сложным, – но его бессердечные и бездушные спутники передвигались немилосердным махом, чуть ли не вскачь одолевая подъемы и резво соскальзывая по откосам, с которыми Хью еле-еле справлялся, топыря руки в позе униженного просителя. От предложенного посоха он отказался и наконец, после двадцатиминутных мучений взмолился о небольшой передышке. В довершенье обид не Арманда оставалась с ним, пока он сидел, свеся голову и отдуваясь, с жемчужиной пота, болтавшейся на кончике носа, – а Джек и Джейк. Близнецы оказались неразговорчивы и только обменивались безмолвными взглядами, пока стояли, уперев руки в бока, чуть выше него на тропе. Он почувствовал, как тает их расположение, и попросил их продолжить путь, пообещав скоро двинуться следом. Дождавшись, пока они отойдут, он заковылял обратно в деревню. В том месте, где сходились мысками два леса, он еще раз присел отдохнуть, на этот раз на скамейку над открытым обрывом, – с нее, слепой, но старательной, открывался замечательный вид. Сидя на скамье и куря, он вдруг увидал своих спутников высоко-высоко над собою, синий, серый, розовый, красная, они махали ему с утеса. Он помахал в ответ и возобновил угрюмое отступление.

Однако сдаваться Хью Персон не пожелал. Назавтра он в мощных ботинках, при альпенштоке, жуя резинку, вновь отправился с ними. Он попросил разрешения двигаться с той скоростью, какую выберет сам, чтобы никто его не дожидался, – и достиг бы подъемника, если б не сбился с пути и не закончил его на заросшей ежевикой пали, в которую уперлась просека. Еще одна попытка – дня через два – оказалась гораздо успешней. Он почти достигнул границы леса, но тут испортилась погода, его окутал мокрый туман, и он два часа одиноко стучал зубами в вонючем коровнике, дожидаясь, когда сквозь пряди тумана снова проглянет солнце.

В следующий раз он подрядился нести за Армандой пару только что купленных лыж, – диковатого вида по-лягушачьи зеленых штуковин, сделанных из металла и фибергласа. Мудреные их крепления казались кузенами ортопедических приспособлений, призванных помогать калекам передвигаться. Ему разрешили взвалить драгоценные лыжи на плечо, и поначалу они казались волшебно легкими, но скоро стали тяжелыми, словно длинные бруски малахита, и погодя он уже ковылял за Армандой, как клоун, помогающий менять снаряжение на цирковой арене. Как только он присел отдохнуть, ношу у него отобрали, предложив взамен бумажный пакет (с четверкой мелких апельсинов), который он оттолкнул не глядя.

Наш Персон был упрям и к тому же чудовищно влюблен. Казалось, некий сказочный элемент пропитал готическим розовым маслом все его попытки взобраться на зубчатые стены твердыни ее Дракона. Через неделю, он все же их одолел и в дальнейшем был уже меньшей обузой.

15

Сидя на солнечной террасе «Cafê du Glacier» чуть ниже «Хижины Дракониты» и потягивая ром, он не без самодовольства и воодушевления, порождаемых смесью вина и горного воздуха, обозревал лыжный склон (волшебное зрелище после такого обилия воды и спутанных трав!); вглядываясь в глазурь верхнего участка трассы, в синюю елочку лыжных следов под ним, в разномастные фигурки, как бы разбросанные вольной кистью фламандского мастера по сияющей белизне, Хью говорил себе, что из этого вышла бы превосходная обложка для книги «Кристи и прочие девочки» – автобиографии великого лыжника (прошедшей в издательстве через множество рук, основательно ее переделавших и приукрасивших) – типоскрипт ее он совсем недавно готовил к набору и, помнится, выставлял вопросительные закорючки против терминов вроде «годиллы» и «ведельн» (лат.?). Приятно было смотреть по-над третьей порцией выпивки на гладко сплывающих вниз красочных человечков, теряющих там лыжу, тут палку или совершающих победный вираж в веере серебряной пыли. Хью Персон, уже перешедший на вишневую водку, раздумывал, сумеет ли он принудить себя последовать ее совету («такой славный, большой, сутулый янки, такой весь спортивный и не стоит на лыжах!») и оказаться на месте того или этого удальца, летящего стильно сгорбясь, вниз, или он обречен раз за разом валиться и замирать, подобно нескладному новичку, распростершемуся на спине в безнадежном, но благодушном покое.

Он так ни разу и не смог отыскать ослепленными, слезящимися глазами силуэт Арманды среди прочих лыжников. Правда, однажды ему показалось, что он поймал ее, летящую и мерцающую, в красной анораке, с непокрытой головой, мучительно грациозную, вон там, там и вот уже здесь, перепорхнула пригорок, близится, близится, подобралась, притиснув палки к бокам, и вдруг обернулась незнакомкой в пучеглазых очках.

Наконец она, в лоснистом зеленом нейлоне, с лыжами в руках, но еще обутая в страховидные сапоги, появилась с другого конца террасы. Он потратил достаточно времени, изучая в швейцарских магазинах лыжное снаряжение, и знал, что обувную кожу ныне заместила пластмасса, а шнуровку – крепкие скрепы. "Вы похожи на первую женщину на Луне", – сказал он, указывая на сапоги, и не будь они так тесно подогнаны по ноге, она пошевелила бы внутри пальцами, как обыкновенно делают женщины, когда кто-то с похвалой отзывается об их обуви (ужимка пальцев взамен улыбки).

"Послушайте, – сказала она, разглядывая свои "Мондштейновы сексуальные" (их несусветное торговое имя), – я оставлю здесь лыжи, переобуюсь, и мы вернемся с вами в Витт а deux [28]28
  Вдвоем ( фр.).


[Закрыть]. С Жаком я разругалась, он остался со своими дорогими друзьями. Слава Богу, все кончено."

Сидя лицом к нему в небесной повозке, она изложила сравнительно деликатную версию того, что ей еще предстояло пересказать ему с безобразно живыми подробностями. Жак потребовал ее присутствия на онанистических сеансах, которые он проводил с близнецами Блейками в их шале. Однажды он уже заставил Джека показать ей свои причиндалы, но она притопнула и велела им вести себя попристойнее. Теперь Жак предъявил ультиматум, – либо она участвует в их омерзительных играх, либо он больше ей не любовник. Она готова быть сверхсовременной, свойской, сексуальной, но это унизительно, пошло и старо, как Древняя Греция.

Гондола скользила бы вечно в синем мареве, уместном в раю, если бы дюжий служитель не осадил ее на повороте к подъему. Они вышли. В сарае, где механизм исполнял свой скромный, нескончаемый долг, из земли пробивался ключ. С чопорным "извините" Арманда на краткий срок удалилась. Снаружи среди одуванчиков стояли коровы, и радиомузыка неслась из ближней buvette [29]29
  Закусочной ( фр.).


[Закрыть].

С робким трепетом юной любви Хью гадал, осмелится ли он поцеловать ее, если выпадет вдруг подходящая пауза во время спуска по извилистой стежке. Пожалуй, осмелится, когда они доберутся до рододендронов и может быть остановятся – она, чтобы сбросить парку, он, чтобы вытряхнуть камушек из правого башмака. Рододендроны и можжевельник уступили пространство ольхе, и знакомый голос отчаяния уже начал склонять его отложить на потом и камушек, и летучий поцелуй. Они вошли в еловый бор, и тут она встала, осмотрелась вокруг и сказала (как-то мельком, будто предлагая грибов поискать или набрать малины):

"А теперь кое-кто займется любовью. Вон за теми деревьями я знаю хорошее мшистое место, там никто нас не потревожит, если ты поторопишься."

Место метила кожура апельсинов. Он попытался обнять Арманду – для приготовительной ласки, в которой нуждалась его нервная плоть ("поторопишься" было ошибкой), – но она, по-рыбьи вильнув, ускользнула и присела в чернику, снимая ботинки и брюки. Еще пуще расхолодила его рубчатая ткань черных, плотной вязки колготок, оказавшихся на ней под лыжными штанами. Их она согласилась стянуть не ниже, чем требовала необходимость. Ни поцеловать, ни погладить ее по бедрам она не позволила.

"Ладно, не повезло", – сказала она, наконец, но стоило ей изогнуться под ним в попытке выпростать бедра, как к нему мгновенно вернулась и сила, и способность выполнить то, что от него ожидалось.

"А теперь кой-кому пора домой", – без промежутка сообщила она всегдашним ее безразличным тоном, и оба в молчании продолжили торопливый спуск.

За новым поворотом тропы внизу открылся первый из Виттовых садов, дальше виднелся проблеск ручья, лесной склад, покосы, бурые дачи.

"Ненавижу Витт, – сказал Хью. – Ненавижу жизнь. Ненавижу себя. И эту сволочную старую скамью ненавижу." – Она остановилась, взглянуть, куда он тычет гневным перстом, и он обнял ее. Поначалу она уклонялась от его губ, но он отчаянно настаивал, и внезапно она покорилась, и случилось малое чудо. Дрожь нежности прошла по ее чертам, как ветер проносится рябью по отражению в воде. Ресницы ее намокли, плечи, сжатые им, затряслись. Этому мигу ласковой муки не суждено было повториться, – а вернее, ему не достало времени, чтобы вернуться назад по завершении присущего его ритму цикла; но то недолгое содрогание, в котором она растаяла вместе с солнцем, вишнями, с прощенным пейзажем, установило тон его нового бытия с царившим в нем ощущением "все-идет-хорошо", которого не колебали ни самые дурные ее настроения, ни самые дурацкие причуды, ни самые досадные притязания. Этот поцелуй, а не то, что его предварило, и стал подлинной их помолвкой.

Без единого слова, она разомкнула его объятия. Длинная вереница мальчиков, замыкаемая школьным учителем, поднималась к ним по крутой тропе. Один из мальчишек вскарабкался на ближайший круглый валун и с веселым воплем сиганул вниз. " Grüss Gott" [30]30
  Здравствуйте ( нем.).


[Закрыть], – сказал их учитель, минуя Арманду и Хью. «Приветик», – откликнулся Хью. «Он решит, что ты спятил», – сказала Арманда.

Буковой рощей, и перейдя потом реку они добрались до околицы Витта, прошли по грязному косогору – коротким путем, между недостроенных дач – и очутились у виллы "Настя". Анастасия Петровна хлопотала на кухне, расставляла по вазам цветы. "Мама, выйди, – прокричала Арманда. – Жениха привела."

16

В Витте имелся новенький теннисный корт. Однажды Арманда вызвала Хью на партию.

С самого детства с его ночными страхами сон составлял для нашего персонажа привычное затруднение. Затруднение было двояким. Порой приходилось часами уламывать черный автомат, вновь и вновь автоматически воскрешая некий действенный образ, – но то была лишь одна из докук. Другую представляло мнимо-безумное состояние, в которое погружал его сон, если, конечно, сон приходил. Никак не мог он поверить, что приличных людей посещают нелепые и непристойные ночные кошмары, корежившие его по ночам и во весь остальной день отзывавшиеся гудом в ушах. Ни редкие рассказы друзей о дурных сновидениях, ни истории болезней в фрейдовых сонниках с их смехотворными разъяснениями и близко не походили на изощренные гнусности его почти еженощных переживаний.

В отрочестве он пытался сладить с первой бедой посредством хитроумной методы, помогавшей лучше всяких пилюль (из коих слабые насылали сон слишком краткий, а сильные усугубляли живость монструозных видений). Открытый им способ состоял в том, чтобы с метрономической точностью мысленно переиграть все удары. Единственной игрой, в какую он игрывал в юности и в какую еще сохранял в сорок лет способность играть, был теннис. Играл он не просто сносно, с некоторой лихостью стиля (перенятой многие годы назад у удалого кузена, тренировавшего мальчиков в той новоанглийской школе, где директорствовал отец), он еще изобрел удар, которого ни Гай, ни Гаев зять, профессионал даже лучший, не умели ни дать, ни взять. Было в нем нечто от искусства для искусства, ибо ничего общего с низкими, опасными мячами, для которых потребна идеально уравновешенная постановка тела (в спешке не легко достижимая), он не имел и сам по себе никогда не позволял Хью выиграть матч. "Удар Персона" исполнялся напряженной рукой и сочетал в себе сильный драйв с льнущей подрезкой, как бы влекущейся за мячом от его столкновения с ракетой и до самого завершения удара. Причем столкновению (в чем и состояла главная прелесть) полагалось происходить на дальнем краю ракетной сетки, а исполнитель удара находился достаточно далеко от точки отскока и как бы дотягивался до мяча. Опять же и отскок требовался довольно высокий, чтобы верхушка ракеты как должно, без тени "подкрутки", приникала к мячу, отсылая "подклеенный" мяч по тугой траектории. Если "прилипание" оказывалось недостаточно долгим или начиналось слишком близко, в середине ракеты, результатом была рядовая, вялая, медленно клонящаяся "галоша", которую, конечно, вернуть ничего не стоило; но при точном исполнении удар резким щелчком отзывался в предплечьи, и мяч, свистя, соскальзывал по строго выверенной прямой в точку у задней линии. Ударясь о грунт, он словно бы приклеивался к нему и казалось, что так же, как к струнам ракеты в миг нанесения удара. Вполне сохраняя скорость, мяч едва взлетал над землей; в сущности, Персон верил, что упражняясь долго и самоотверженно, можно добиться, чтобы мяч вообще не отскакивал, а стремглав катил по поверхности корта. Никто не способен вернуть мяч, если тот не отскакивает, и конечно, в ближайшем будущем такие удары попросту запретят, как недопустимую порчу спорта. Но даже в грубой версии своего создателя удар порой приносил сладкое удовлетворение. Любая попытка вернуть его неизменно выставляла противника забавным мазилой, потому что ни подцепить низко несущийся мяч, ни тем более толком ударить по нему было невозможно. Гай и еще один Гай недоумевали и злились всякий раз, как Хью исхитрялся выполнить свой "прилипчивый драйв", – жаль только, удавалось это нечасто. Он утешался тем, что не открывал озадаченным профессионалам, пытавшимся повторить этот удар (и добивавшимся всего лишь вялой подкрутки), что весь фокус не в "подрезке", и даже не в прилипании, а в том месте ракеты, на котором оно происходит, – в верху ракетных струн, – да еще в напряге достигающего движения руки. Многие годы Хью мысленно лелеял свой драйв, даже после того, как возможность прибегнуть к нему свелась к паре ударов в бестолковой игре. (В сущности, последнее исполнение состоялось тем днем в Витте, когда он играл с Армандой, после чего она удалилась с корта и больше ее туда заманить не удалось.) По большей же части он применял его в качестве средства самоусыпления. В ту пору, еще до супружеской спальни, он значительно усовершенствовал свой удар, – к примеру, убыстрив подготовку к нему (для отражения резкой подачи) и научившись воспроизводить его зеркальное, левостороннее отображение (взамен дурацкого обегания мяча). Стоило только найти на мягкой прохладной подушке место, удобное для щеки, как знакомый твердый трепет уже бежал по руке, и он начинал прохлопывать себе путь сквозь игры – одну за одной. Имелись и дополнительные приправы: он то втолковывал сонному репортеру: "Подрезать, не повреждая", то завоевывал в благодатном тумане Кубок Дэвиса, до краев наполненный маками.

Почему, женившись на Арманде, он отставил это снотворное снадобье? Не потому ведь, что она порицала его любимый удар как оскорбительное занудство? Была ли тому виной новизна общей постели и близость иного мозга, гудящего по соседству с его, разрушая укромность выполнения усыпительной, – и пожалуй, довольно детской – процедуры? Возможно. Как бы там ни было, он отступился, уговорив себя, что две совершенно бессонных ночи в неделю составляют для него безвредную норму, а иными ночами довольствовался обзором событий дня (тоже на свой манер автомата), забот и горестей заводной жизни, украшенной там и сям павлиньим глазком того, что у тюремных психиатров называлось "иметь секс".

Так он говорит, что помимо трудностей засыпания его еще донимали сны?

Да, вот именно донимали, очень точное слово! Он мог потягаться с первейшим безумцем по части повторения определенных кошмарных ходов. Иногда он сразу же различал первый грубый набросок, и с ним варианты, вразрядку идущие один за другим, они менялись в мелких деталях, подчищая сюжет, добавляя новые частности, погнуснее, но всякий раз переиначивая очередной вариант все той же, иначе не существующей повести. Ну, хорошо, послушаем о частностях погнуснее. Как вам будет угодно. В особенности один эротический сон повторялся в течение нескольких лет с упорством кретина – до и после смерти Арманды. В этом сне, от которого психиатр (чудачливый отпрыск цыганки и неизвестного солдата) отмахнулся, сочтя его "слишком прямолинейным", ему подносили огромное блюдо со спящей красавицей под цветочным гарниром и подушку с набором орудий. Последние рознились шириной и длиной, а количество их и подбор ото сна ко сну изменялись. Они лежали опрятным тесным рядком: один, в ярд длиною, был изготовлен из вулканизированной резины и венчался фиолетовой головкой, за ним шел надраенный штырь, короткий и толстый, за этим – штопоровидная штука потоньше с кольцами мокрого мяса и сквозистого сала, – и так далее, примеры выбраны наугад. Вообще-то и смысла не было выбирать – коралл, бронзу или мучительный каучук – потому что за какой инструмент ни возьмись, он тут же менял размеры и форму, не удавалось и толком приладить его к своей анатомии, он либо отламывался в самой точке воспламенения, либо продольно трескался между ног или костей более-менее раскромсанной красотки. Он желал бы с наиполнейшим, неистовым, анти-фрейдовым пылом подчеркнуть следующее: эти онейрические пытки никак не соприкасались, ни впрямую, ни в "символическом" смысле, – ни с чем, испытанным им в сознательной жизни. Эротическая тема оставалась лишь темой, одной среди многих, как "Мальчик для развлечений" остался лишь чужеродной причудой в ряду сочинений серьезного, слишком серьезного автора, осмеянного в недавнем романе.

В другом не менее зловещем ночном испытании он старался остановить или отвести струйку то ли зерна, то ли мелких камушков, сочившуюся из прорехи в ткани пространства, но ему во всех мыслимых смыслах мешало какое-то паутиноподобное, ветошное, волокнистое крошево, какие-то кучи и котлованы, ломкий хлам, валкие великаны. В конце концов он утыкался в массы мусора – и этобыла смерть. Не такими пугающими, но может быть даже в большей степени опасными для рассудка были «обвальные» сны на краю пробуждения, обращающего их образы в движение словесных осыпей в долинах Сона и Стоуна, чьи округлые серые скалы, Roches étonn ées [31]31
  Изумленные скалы ( фр.).


[Закрыть], названы так по причине их как бы изумленной, осклабленной поверхности, меченной темными «зенками» ( écarquillages). Грезящий человек являет нам идиота, не вполне лишенного звериного хитроумия; роковой изъян его разума смахивает на слитный лепет скороговорщиков: «во рискует сукин кот!».

Очень жаль, сказали ему, что он не повидал своего аналитика, едва усилились эти кошмары. Он ответил, что аналитика не держал. Доктор, проявляя большое терпение, пояснил, что применил местоимение "свой" не в притязательном смысле, а в бытовом, ну, как в рекламе: "Требуйте у своего бакалейщика". А Арманда когда-нибудь анализировалась? Если речь идет о миссис Персон, а не о кошке или ребенке, ответом будет "нет". Она, кажется, еще в юности увлеклась необуддизмом или чем-то похожим, и когда в Америке новые друзья уговаривали ее, как вы выражаетесь, проанализироваться, она отвечала, что, пожалуй, попробует, но сначала нужно закончить восточные штудии.

Выяснилось, что по имени ее назвали единственно для создания непринужденной обстановки. Это всегда так делается. Да вот не далее как вчера один заключенный совсем перестал смущаться, едва лишь ему предложили: Скажи-ка дяде, чего тебе снится, а то из тебя прямо дым идет. Все-таки кое-что осталось недостаточно ясным, а именно, – не приходилось ли Хью, вернее, мистеру Персону, переживать во сне "позыв к разрушению"? Возможно, сам термин недостаточно ясен. Ну, скажем, скульптор, он имеет возможность сублимировать этот позыв, налетая с молотком и зубилом на неодушевленный предмет. Полезнейшим средством канализации такого позыва является и хирургия: один уважаемый, хотя и не всегда успешный хирург признался в личной беседе, как трудно бывает ему удержаться при операции от того, чтобы не отхватить всякий орган, какой только лезет в глаза. В каждом с детства таятся скрытые напряжения. И Хью нечего их стыдиться. Ведь в сущности и половая тяга зарождается при созревании как подмена тяги к убийству, нормально реализуемой в сновидениях; а бессонница – это просто боязнь осознания во сне подсознательной потребности в сексе и насилии. У взрослых мужчин порядка восьмидесяти процентов всех сновидений являются сексуальными. Вы ознакомьтесь с результатами Клариссы Дарк, – она собственноручно исследовала около двухсот здоровых заключенных, – конечно, срока им скостили на число ночей, проведенных в спальнях Исследовательского Центра. Так вот, у ста семидесяти восьми из них наблюдалась мощная эрекция в той стадии сна, которую мы называем ГАРЕМ ("Глаза Активно Рыскают, Ерзают, Мечутся"), для этой стадии характерны видения, вызывающие резкое вращение глаз, человек как бы сам себя ест глазами. А кстати, когда мистер Персон впервые почувствовал ненависть к миссис Персон? Без ответа. Может быть, ненависть с самой первой минуты входила в состав его чувства к ней? Без ответа. Ему не случалось покупать для нее свитеров с высоким сборчатым воротом? Без ответа. И он не сердился, когда она говорила, что свитер слишком давит горло?