Текст книги "Пирамида баксов"

Автор книги: Владимир Гриньков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Уж я-то как рад. Ты и представить себе не можешь, милая.

– Может, пообедаем где-нибудь? – предложил я.

Мне было безумно интересно узнать, как это она меня вычислила? В мастерстве наших гримеров я нисколько не сомневался. Тут что-то другое.

* * *

– Я страшно люблю твою передачу, – сказала мне Анна.

Бывают же такие люди – что-то скажут, и ты воспринимаешь это как должное. Девушки часто норовят сказать мне что-нибудь приятное. При этом они жеманничают, старательно строят глазки и выглядят дуры дурами. И уж практически не бывает такого, чтобы сразу норовили перейти на «ты». Если и случается подобное, то почти всегда это зримое проявление бескультурья. А у Анны получилось органично. Вот ей понравилась наша программа, и она мне об этом сказала – просто и естественно получилось. Она не пыталась понравиться. Подобрать ко мне ключи. За ее словами вообще не угадывалось никакого подтекста. Она мне о своих личных впечатлениях поведала, только и всего. И даже ее обращение на «ты» нисколько меня не покоробило. Я, можно сказать, даже не заметил этого.

– Спасибо, – ответил ей я.

И без моего «спасибо», как мне показалось, она запросто могла бы обойтись. И без меня. И вообще без кого бы то ни было. Самодостаточный человек. Самостоятельный человек. Крайне редко встречающийся на Руси женский тип. То есть самостоятельные женщины у нас, конечно, есть, но это либо женщины-лидеры, женщины-бойцы, которые должны были бы стать мужчинами, но по какому-то совершенно нелепому стечению обстоятельств родились с женскими вторичными половыми признаками, либо это женщины-одиночки, которые действительно достаточно автономны и самостоятельны, но на их лицах такая печать одиночества, что хочется срочно подыскать и приставить к ним хоть какого-нибудь мужичонку, пусть даже самого завалящего.

Анне никакой мужичонка рядом не требовался. И в то же время она была чертовски женственной. С ней хотелось дружить – как минимум. О чем-то более серьезном с нею можно было только договариваться – как с равноправным партнером. Ее нельзя было банально купить, сводив в ресторан. Или подарив дорогое колье. Или подарив виллу на каком-нибудь солнечном острове. Или подарив сам тот солнечный остров. Есть особый тип людей, по поведению которых видно – им ничего этого не нужно. То ли у них все это уже есть, то ли нет, да не очень-то и хотелось. Но их ничем таким не купишь. Только лаской надо, только лаской, как в таких случаях говорит многоопытный Демин.

Кстати, о ресторане. Где именно мы будем обедать – это определяла как раз Анна. Буднично перебрала варианты и назвала ресторан, куда мы отправимся. Это получилось у нее так естественно, что сделанный ею выбор сразу же показался мне единственно верным и правильным, и лишь спустя какое-то время до меня дошло, что этот ресторан – заведение закрытое, клубного типа, туда не попадешь просто так, зайдя с улицы пообедать, надо либо иметь клубную карточку, которую не так-то легко получить, либо тебя должен сопровождать человек, у которого такая карточка есть.

– Карточка у меня есть, – сообщила Анна, будто прочитав мои мысли.

И карточка у нее действительно была, и встретили ее в том ресторане как старую знакомую, и свой столик у нее там был – это я сейчас при женщине присутствовал, а не женщина при мне. Очень редкий для меня случай, непривычные ощущения.

Официант принял заказ и удалился. Пришел сомелье, чтобы помочь нам в выборе вина. Он оказался бойким малым. Язык у него был подвешен просто будь здоров. Парень соловьем заливался, описывая достоинства предлагаемых вин. Попутно он в свою речь вставлял фразы, которые должны были подчеркнуть его личные опыт и профессионализм. Как бы между прочим он поведал нам о том, что опытный сомелье – это человек, который профессионально занимается винами десять лет и никак не меньше. Из контекста следовало, что это он и о себе сказал тоже. Я прикинул возраст этого парня десятилетие назад и в душе подивился тому, сколь глубокие реформы произошли в системе среднего образования нашей страны. По всему получалось, что тонкостям винного дела парнишку начали обучать класса со второго или третьего. Причем происходило это в стране, в которой десятилетие назад из вин знали «Агдам», «Ркацители» и знаменитый портвейн «777», в просторечии более известный как «три семерки».

Бывавшая тут прежде Анна цену этому молодцу, видимо, знала, и когда он совсем уж раскукарекался («Обратите внимание, это был очень удачный год, в том году именно в этом департаменте Франции установилась исключительно благоприятная погода, способствующая повышению сахаристости собираемого винограда…»), Косинова сказала, глядя в винную карту:

– Принесите нам «Шато Латур» шестьдесят первого года, будьте добры. Надеюсь, вы одобрите наш выбор? – И мягко улыбнулась этому говоруну.

Сомелье захлебнулся собственным красноречием и едва нашел в себе силы, чтобы кивнуть в ответ. Одобрил. Еще бы он усомнился в правильности сделанного Анной выбора. Восемь тысяч долларов за бутылку. Вино памятного урожая шестьдесят первого года, ныне продаваемое на аукционе «Сотбис» как какой-нибудь безумной редкости антиквариат. Когда сомелье ушел, Анна сказала мне:

– Если честно, я давно хотела его попробовать, да все никак не решалась.

Вы могли бы вот так, как бы между прочим, подчеркнуть значимость сегодняшнего дня и сегодняшней нашей с Анной встречи? То-то и оно. Я оценил. И к тому же никакого апломба, а напротив – вроде как даже застенчивость, милая и трогательная. Что-то было в этой женщине, определенно. Мне рядом с ней было не просто хорошо. Мне было интересно. Большое дело, если кто понимает.

– Ты, наверное, уже просто извелся, пытаясь понять, как я узнала, что ты – Колодин? – внезапно спросила Анна с мягкой улыбкой.

– Если честно – да.

– Муж сказал.

– Что он тебе сказал? – глупо спросил я.

Потому что о присутствии ее мужа в этой истории с моим разоблачением я как-то даже не подумал.

– Он закатил мне сцену ревности, – сказала Косинова. – После той нашей встречи на Тверском бульваре.

– Откуда он узнал?

– Я не знаю, Женя. Просто пришел вечером и устроил скандал.

Значит, те четверо, которые попытались на меня напасть, были людьми Косинова. Он отправил их, чтобы они отвадили от Анны очередного ухажера. По стечению обстоятельств ухажером в тот раз оказался я.

– Ты сказала – «закатил скандал». У тебя были проблемы?

Анна махнула рукой в ответ:

– Такие проблемы знакомы каждой женщине, осуществляющей процедуру развода. Особенно если этот развод происходит по ее инициативе. В конце концов этот человек поймет, что уже не имеет на меня никаких прав.

И все тогда у Анны будет хорошо. Именно так я понял ее слова.

Сомелье принес вино. Анна, сделав маленький глоток, прикрыла глаза, наслаждаясь изысканным вкусом, и после продолжительной паузы сказала:

– Господи, как же нам повезло! Уникальная бутылка. Ведь это вино – даже урожая одного года! – бывает двух типов. Из винограда, собранного либо на северных склонах холмов, либо же на южных. С южных склонов вино всегда солнечнее, теплее, ароматнее. Оно особенно ценится.

Она говорила это, обращаясь ко мне, но я вдруг уловил в ее словах какой-то подвох, встретился с Анной взглядом и обнаружил в ее глазах насмешку. Она приглашала меня принять участие в игре, где третьим и самым главным участником, даже не догадываясь о том, должен был стать наш «многоопытный» сомелье. Она его сейчас дурачила и предлагала мне принять в этом участие.

Я тоже отпил вино.

– Да, южный склон, – сказал я с видом знатока. – Думаю, что это где-то рядом с деревушкой Сен-Эжьен.

– Нет-нет! – протестующе замотала головой Анна. – Какой же это Сен-Эжьен! Это как минимум десятью километрами западнее! Деревня Ларош. Или вовсе уж Жерминаль-Труа.

Я отпил еще.

– Ну, Жерминаль – это ты чересчур! – попенял я Анне. – Ларош – еще куда ни шло!

– Да, Ларош, – признала она собственную неправоту. – Я чувствую тут привкус душицы. Душица растет только возле Лароша.

– А год-то был так себе, – оценил я, сделав очередной глоток. – Вино получилось чудесное, а солнечных дней было не так уж чтобы много. – Очередной глоток. – В сентябре, когда собирали урожай, солнечно было всего дней пятнадцать.

И Анна отпила, замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.

– Да, – подтвердила она с видом знатока. – Пятнадцать или семнадцать, вряд ли больше.

Только теперь я позволил себе обнаружить присутствие обездвижевшего сомелье. Бедолагу будто загипнотизировали. Еще бы, ведь он видел перед собой специалистов экстра-класса, у которых было чему поучиться. Сейчас он впитывал информацию как губка. Как самодеятельный артист, которому по необычайному везению посчастливилось присутствовать при профессиональном разговоре Станиславского с Немировичем-Данченко.

– Как тебя зовут, любезный? – поинтересовался я.

– Мишель Ветруа, – пробормотал сомелье.

– Как?! – изумился я.

– Миша я, – совсем уж сконфузился мой собеседник. – Ветров.

– Где ты учился своему мастерству?

– Во Франции, – немного приободрился он.

– Долго?

– Шесть месяцев.

– Понятно. Ты иди, Миша, не мешай нам наслаждаться букетом вина, каждый глоток которого, как ни крути, стоит триста баксов.

* * *

Когда мы с Анной остались одни, я сказал ей:

– Как жаль, что здесь не было видеокамеры. Прямо готовый сюжет для нашей программы «Вот так история!». Бери и снимай этого заносчивого олуха.

– Разве вы снимаете неподготовленные сюжеты? Ведь вы там все заранее подстраиваете.

– Степень инсценировки каждый раз разная. Иногда достаточно всего лишь что-нибудь сказать в присутствии разыгрываемого человека, как ты только что сказала про южный склон холма, немало озадачив нашего сомелье…

– И потом показать на всю страну, как бедолага трепыхается.

– Ну почему же «трепыхается»? – невозмутимо пожал я плечами.

– Все-таки вы с ним находитесь в неравных условиях. Он не знает, что вы его разыгрываете.

– Дело не в розыгрыше. Мы подбрасываем человеку некие обстоятельства, как бы задаем условия игры, а уж как он себя поведет – тут он и только он все определяет. Лично. Самостоятельно. Без чьей-либо подсказки. Так что все очень естественно, если разобраться.

– Но это же вы подстроили! Вот ты лично, к примеру, придумал…

– Считай, что это просто судьба подбросила человеку испытание.

– Хороша судьба! Судьба, у которой есть имя – Евгений Колодин.

– А для тебя судьба – это нечто абстрактное? Ошибаешься. Вот землетрясение, например, наводнение или тайфун – это действительно стихия. Судьба в самом неперсонифицированном своем проявлении. А все остальное, что и составляет нашу жизнь? Все эти отношения с окружающими – с шефом на работе, с детьми дома, с официантом в ресторане, с женой своей на отдыхе? Каждый из них, предпринимая что-то, делая какой-то шаг или, напротив, бездействуя – разве он не вмешивается в нашу судьбу? У тебя есть дети?

– Дочка, – ответила Анна.

– Вот у тебя был план на день: хорошенько отоспаться и потом сходить в солярий. А дочка твоя, пигалица малолетняя, которая, следуя твоей логике, якобы никак не может исполнить роль судьбы, – эта пигалица в самый неподходящий момент напоминает тебе о давнем и потому уже забытом обещании совместного посещения зоопарка. И ты в этот зоопарк, сто лет тебе не нужный, идешь, хотя и чертыхаешься. И только вечером, уже вернувшись домой и включив телевизор, ты из выпуска новостей узнаешь, что твой любимый солярий сгорел и в огне погибли пятьдесят человек, никто не смог спастись. Как ты думаешь, в этом случае у судьбы есть конкретное имя?

– Доходчиво изложил, – признала Анна.

– Я реабилитировался в твоих глазах?

– Вполне.

У меня отлегло от сердца. Честное слово. Не то чтобы я хотел ей понравиться… Или действительно хотел… В общем, сам я еще не разобрался. Но она мне безусловно нравилась. Женщина как соратник и друг, с которым ты на равных. Который не подстраивается под тебя и под которого и ты не должен подстраиваться, потому что все и без того получается легко и просто, как бы само собой. Я обнаружил в ней родственную душу. Ведь то, как она поставила на место нашего незадачливого сомелье, который говорил, что хорошим специалистом сомелье становится только через десять лет непрерывного обучения, а через полчаса проговаривается, что сам он учился аж шесть месяцев, – так вот то, как Анна поставила его на место, было мне очень близко, было мне знакомо по нашим розыгрышам, которых мы наснимали несчитанное количество. Ты подбрасываешь человеку какие-то факты, какие-то обстоятельства, которые его, этого человека, ставят в тупик. А потом просто наблюдаешь за человеком, фиксируешь его реакцию.

Напоследок Анна еще поставила восхитительный восклицательный знак. Когда нам принесли счет на восемь с лишним тысяч долларов и управляющий рестораном лично пришел поблагодарить нас за то, что именно его заведение мы с Анной сегодня выбрали для посещения, Анна достала из своего бумажника стопку кредитных карточек, стала их перебирать, определяя, какую именно выбрать для оплаты, но они вдруг выпали у нее из рук и рассыпались по столу. Там были карточки самых разных банков. Даже зарубежных.

– Печальная особенность страны, граждане которой вынуждены распылять свои деньги по различным счетам, чтобы не привлекать внимания к своему финансовому положению, – вздохнула Анна и выбрала наугад одну из карточек. – С этой, что ли, снимите деньги.

Карточку она придвинула к управляющему, но смотрела не на него, а на сомелье, который тоже прибыл выразить нам на прощание свое почтение, и именно для сомелье она всю эту комедию с карточками и разыграла. Отныне, даже если она закажет ему всего лишь бутылочку жигулевского пива, он будет обслуживать ее с почтением даже большим, чем обслуживал бы английскую королеву. И выбор Анны будет восприниматься им как неоспоримый признак утонченнейшего вкуса.

А я бы не смог заплатить за сегодняшний обед, даже если бы очень этого захотел. Не было у меня с собой восьми тысяч долларов. Какая досада!

Мы с Анной вышли из ресторана.

– Куда тебя отвезти? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, что мне сразу же стало понятно, какой я идиот, если задаю такие вопросы. Конечно, к себе. Туда, где нам никто не помешает.

* * *

– Как приятно видеть человека, у которого все в порядке! – оценила Светлана, увидев меня.

– А что – так заметно?

– Ты просто светишься от счастья. Таким счастливым мужчину способна сделать только женщина. Я угадала?

– Да.

От нее бессмысленно что-либо скрывать. Когда-то ведь она тоже делала меня счастливым. И с тех пор знала меня как облупленного.

– Надеюсь, она не с телевидения?

– Нет. А что?

– А то, – в тон мне ответила Светлана. – Я беспокоюсь за твою репутацию. Слухи на телевидении распространяются молниеносно.

– Все будет шито-крыто, – пообещал я. – Мамочка может быть спокойна.

Я даже чмокнул Светлану в щечку, демонстрируя свою признательность за ее заботы обо мне. О том, что счастливой меня сделала женщина, из-за которой, судя по всему, едва не убили Илью, я не признался бы Светлане ни за что. И едва только я вспомнил об Илье, он тотчас же и объявился. Не лично, конечно, потому что я строго-настрого запретил ему появляться в Москве, а посредством телефонной связи. У него был такой испуганный голос, что у меня сразу же, с первых звуков его голоса, сердце упало.

– Женька! – выдохнул Демин.

И я понял, как ему сейчас плохо.

– Они меня вычислили, Женька! Они уже здесь! Мне хана!

Видимо, все отразилось на моем лице, потому что Светлана тотчас же всполошилась:

– Что с ним?!

– Жив! – коротко ответил я.

– Но что-то случилось?!

– Ты не даешь мне с ним поговорить.

– Извини!

– Илья! – сказал я в трубку, с тщанием демонстрируя ободряющее спокойствие. – Что там у тебя?

– Мне хана! – повторил Демин. – Ты запомнил в прошлый свой приезд, как наш дом стоит?

– Да.

– А напротив тут у нас домик небольшой. Такая развалюха, там и хозяева-то не живут. Они всегда норовят тот дом сдать дачникам на лето, да не всегда получается. Так вот заехал туда дачник, Женька! Мужик лет под тридцать, два метра ростом, бицепсы, как у Шварценеггера, и с ружьем!

– Так уж и с ружьем? – позволил я себе усомниться.

– Ты еще спрашиваешь! – взвился Демин, и я представил себе, как он там сейчас подпрыгнул с телефонной трубкой в руке. – Я своими глазами видел! Со второго этажа! Мне же видно все, что у него там во дворе делается! Вытащил из багажника своей тачки эту штуку… Ну, футляр этот специальный, в котором оружие перевозится…

– Может, он охотник? – вильнул я.

– Ты спятил? До открытия охотничьего сезона еще сколько времени! Но главное, ты пойми, – он за нашим домом следит! Я сегодня видел! Взял бинокль, гад, и таращится! Он здесь! Ты понимаешь? Он добрался до меня! Это киллер!

– Это не киллер, – сказал я. – Это сотрудник охранного агентства. Я нанял его, чтобы он рядом с тобой поприсутствовал какое-то время. Так, на всякий случай. Тебе не хотел говорить, потому что ты скажешь Марии, Мария скажет кому-нибудь из местных, и все – прощай конспирация! Кто же знал, что ты его так быстро вычислишь?

– Ты шутишь? – осведомился Демин, все еще не веря.

– Нисколько. Можешь сходить к этому «киллеру» в гости, познакомиться. Саша его зовут. Хороший парень. Надежный. Тебе рядом с ним спокойнее будет.

* * *

Я такое видел в первый раз. Даже на концертах, где средняя цена входного билета составляет пятьдесят долларов и больше, публика все-таки более разношерстная, ведь кто-то приходит на тот концерт, приобретая билет на последние деньги, только чтобы увидеть любимого исполнителя, и по человеку видно, что он не шикует, что не преуспел в этой жизни. А здесь – целая тысяча человек, набившихся в относительно небольшой по размерам зал, и все как на подбор. Даже по заниженной оценке одежды и аксессуаров на каждом из присутствующих – тысяч на пять, не меньше. Не рублей, понятное дело. Перемножаем и получаем, что одного только шмотья, золотых побрякушек, часов и сотовых телефонов на этом маленьком пятачке российской земли было как минимум на пять миллионов долларов. Но главное, конечно, не в одежде, а в лицах. У них, у всех присутствующих без исключения, были лица людей, ухвативших за хвост птицу судьбы так давно и надежно, что жизненный фарт уже стал для них привычным и в чем-то само собой разумеющимся. Люди успеха. Люди, которые уверены в завтрашнем дне.

Аня Косинова смотрелась среди этих людей очень органично. Она была для них своей. Она была одной из них. Она и привела меня сюда. Получилось случайно. Мы были у меня, я привез ее к себе на своей машине, а потом ей куда-то надо было ехать, я вызвался ее отвезти. Отвез, и тут она предложила: не хочешь ли посмотреть, тебе это может быть интересно. Я согласился и так оказался в этом зале. На входе был строгий контроль, но Ане достаточно было только сказать, что я ее сопровождаю, и меня безропотно пропустили. Еще с того дня, когда мы с ней посетили закрытый ресторан, я уяснил для себя, что Аня – человек самостоятельный и имеет право входа даже в такие места, о существовании которых я и не подозревал.

Меня здесь никто не узнавал. Я был в гриме. Я гримировался каждый раз, когда отправлялся на встречу с Аней. Потому что в любой момент ей могла прийти в голову какая-то идея, мы срывались с места и мчались туда, где мне с моей известной на всю страну физиономией совсем необязательно было светиться. Вот как в этот раз, к примеру. Да и вообще грим – это была такая игра. Детская шалость. Попытка спрятаться, не прячась.

Свет в зале вдруг погас, стало совсем темно, неясный шум пробежал по залу и почти сразу смолк. И в полной тишине на сцене вдруг вспыхнул столб света. Он бил откуда-то сверху, из-под потолка, у него был неживой синеватый оттенок, и оттого человек, стоявший на сцене в этом потоке света, казался каким-то призраком. Его лица не было видно, одна только тень.

– О-о-о-х! – благоговейно выдохнул зал.

Человек резко вскинул руку, и зал смолк.

– Мы сделали это! – произнес человек резко с интонацией, с какой обычно люди не говорят. – Мы сделали! Мы здесь, потому что имеем на это право! Мы заслужили это право! Мы заработали! Мы трудились день и ночь, потому что нас выбрала судьба! Мы продолжаем трудиться! Потому что только мы можем это сделать! Мы – избранники! Мы обязаны! Мы будем!

По первому впечатлению больше всего это было похоже на бессвязную и потому не совсем понятную речь психически ненормального человека. Но его словам внимала целая тысяча человек – люди, преуспевшие в этой жизни и явно не глупые. Они не смеялись и не возмущались, они именно внимали – с почтением и благоговением, насколько я мог судить по лицам своих соседей и Ани в том числе, и это совершенно сбивало меня с толку.

– Мы не боимся трудностей! – продолжал вещать со сцены этот странный человек, лица которого я так и не сумел рассмотреть. – Мы сильны! Мы уверены в себе! Мы знаем, как надо! Мы знаем, как должно! Нас не остановить! Нас не свернуть с пути! Мы на пути успеха! Мы на пути счастья! Мы на пути благоденствия! Мы процветаем! Мы преуспеваем!

У меня даже закралось подозрение, что это такой сеанс психотерапии для богатых. О чем-то подобном я уже слышал. Люди занимаются бизнесом, зарабатывают вполне приличные деньги и вдруг в какой-то момент с изумлением обнаруживают, что счастья-то и нет. Сплошные депрессии, полный разлад в отношениях с окружающими и так некстати подступившая импотенция. Радость жизни уходит. Ничто не делает счастливым. Хочется все бросить, раздать нажитое бедным и пойти повеситься. Чтобы не доводить себя до греха, люди еще пытаются что-то предпринять. Кто-то водкой начинает активно накачиваться, кто-то наркотиками, а есть такие, которым разговоры подавай. Вот как сейчас, в этом зале. Тысяча человек сидит и благоговейно внимает непонятным речам человека, у которого и лица-то нет. Тут я бессилен что-либо понять. Тут дедушка Фрейд нужен, не иначе. Тут такие бездны подсознания, тут такое бессознательное – свихнуться можно.

А дядька без лица все продолжал выкрикивать со сцены свои непонятные фразы:

– Мы донесем свое знание! Мы научим! Мы спасем! Мы сделаем счастливыми! Потому что мы знаем – как! Потому что мы знаем – зачем! Потому что мы уже сделали это! Мы сделали это!

Человек на сцене вдруг воздел руки, и весь зал встал как один человек.

– Мы сделали это! – торжественно сказала тысяча голосов, и у меня почему-то мурашки побежали по телу. – Мы сделали это! Мы сделали!

Секта. Наверное, тоталитарная. Ну и ну, вот так я попал!

Я не успел додумать эту мысль до конца, как вдруг столб света на сцене исчез, стало темно, и это продолжалось не меньше чем полминуты, а когда свет в зале наконец включили, на сцене уже никого не было, зато лица окружавших меня людей просто светились счастьем. О причине их счастья я мог догадываться. Они радовались тому, что сделали это. Что такое на самом деле они сделали, я не знал. Но они все-таки сделали и были абсолютно счастливы. Я вдруг с удивлением обнаружил, что завидую им.

* * *

– Это секта? – спросил я у Анны.

Мы с ней ехали в моей машине, и я до сих пор пребывал под впечатлением от недавно увиденного действа.

– Секта? – удивилась Косинова. – Нет, конечно.

– А что же это?

Она подумала, подбирая нужное определение. Через какое-то время, похоже, нашла:

– Это клуб избранных, Женя.

– Кем избранных?

– Судьбой, – засмеялась она.

Смех был беззаботный.

– Это место, где зарабатывают деньги.

– То есть на вас зарабатывают деньги?

– Это мы зарабатываем деньги, – поправила меня Анна, сделав упор на слове «мы». – Все те люди, которых ты сегодня видел.

– Каким же образом зарабатывают?

– Это ступенчатая система. Ты приносишь деньги, и тебя зачисляют в клуб. Деньги немалые, конечно. Но это все оправдано. Как бы имущественный ценз. Безденежным неудачникам там делать нечего. Тому, кто не преуспел в жизни, рассчитывать не на что. Вступительный взнос составляет пятьдесят тысяч убитых ежиков.

Я растерянно посмотрел на Анну. Она засмеялась и пояснила:

– Как у нас в магазинах стыдливо указывают долларовые цены? Пишут «у.е.». Я расшифровываю это не как «условные единицы», а как «убитые ежики».

Теперь и я засмеялся, оценив шутку.

– В общем, ты вносишь пятьдесят тысяч долларов, и тебе присваивают звание мастера первого уровня. Теперь твоя задача – найти последователей. Тех, кто придет после тебя, – продолжала Анна.

– И принесет деньги. Тех самых убитых ежиков.

– Да.

– И с этих денег ты получишь свой процент.

– Да.

– И потом те люди приведут других людей, и они тоже принесут деньги.

– Да.

– В общем, классическая пирамида, – вздохнул я.

Даже расстроился, обнаружив, насколько все оказалось привычным и примитивным. Все это страна уже проходила, и даже странно, что кто-то еще продолжал этим заниматься.

– У тебя предвзятое отношение к пирамидам? – спросила Анна.

– А у тебя – нет?

– Естественно.

– Что же в этом естественного?

– Женя! Ты слишком доверяешь тому, что пишут в газетах, и не веришь доводам собственного рассудка, – попеняла мне Анна. – Сейчас ты скажешь мне, что МММ – это жулики, что «Властилина» и «Хопер-Инвест» (вечная им память!) создавались только для того, чтобы объегорить наших доверчивых сограждан…

– Конечно, скажу!

– А вот и не так! Я же сказала: ты слишком доверяешь газетам. В какой-то момент государственным чиновникам показалось, что ситуация выходит у них из-под контроля, и они прихлопнули всех – и МММ, и остальных. А прихлопнули-то бизнес!

– Прихлопнули пирамиды.

– Пирамиды – тоже бизнес. Это такое предприятие, которое приносит деньги. Как банк, страховая фирма или какой-либо заводик. Оно действует, позволяет зарабатывать деньги, а после умирает. Любой бизнес в конце концов умирает, Женя. Любой! Раньше или позже. И когда создается новая пирамида, всего-то и требуется, что смотреть на вещи трезво и отдавать себе отчет в том, что это не навсегда. И если ты сразу поймешь, что это не навсегда, у тебя уже не будет соблазна назвать кого-то жуликом. Ты будешь просто знать, что эта фирма, или пирамида, как ты ее называешь, имеет свой срок жизни. Все имеет свой срок. Ты же умный человек, ты и сам все поймешь, ты просто об этом никогда не задумывался. За последние сто лет на земле возникли миллионы фирм. Где они все? Где эти фирмы, которые образованы ну хотя бы в одна тысяча девятисотом году? Ведь они плодились как кролики, они возникали одна за другой – где они все? За редким исключением, они все умерли. По самым разным причинам. Где фирмы, производившие колесную мазь? Где пароходные компании, переправлявшие людей через Атлантику? Где фирмы, которые когда-то в миллионах экземпляров выпускали женские веера и шляпные картонки? Их нет, Женя. Они были, но теперь их нет. И никто не делает из этого трагедии. Почему же пирамида должна жить вечно? Это такой же бизнес, как и все остальные, и живет он в общем-то по тем же законам. Там есть менеджмент, там есть бухгалтерия, там есть свои вкладчики-акционеры, там есть прибыль – и там, как и в любом другом бизнесе, нет никакой гарантии, что это будет длиться вечно. С этим просто надо смириться. Вот и все. Если ты не будешь ждать от этой, как ты говоришь, пирамиды чуда, если будешь трезво смотреть на вещи, у тебя есть шанс заработать. Просто, зарабатывая, помни, что это не навечно. Не обманывай себя.

Я бы вряд ли слушал ее речи, если бы не успел прежде познакомиться с ней поближе. Но я уже знал, что она очень здраво мыслит. Она вообще производила на меня хорошее впечатление. И быть такого не могло, чтобы она банально морочила мне голову. В ее словах я не угадывал лукавства. В ее словах чувствовалась убежденность в собственной правоте. И ведь была логика. Но я пока не был готов это воспринимать. Что-то во мне протестовало.

– Я своими глазами видел по телевизору бунтующие толпы, – сказал я. – Я видел тех людей, которые остались ни с чем.

– Это те, кто не сумел понять, что пирамида вечной быть не может. Те, кто требовал продолжения банкета. А продолжения не последовало. Вот они и осерчали. А других, которые заработали, – их по телевизору не показывали. Потому что они тихо сидели, им бунтовать было вовсе ни к чему. Да, кто-то потерял свои деньги в пирамидах. Но ведь многие заработали. Их миллионы – таких людей.

– Так уж и миллионы!

– Женя! Десятки миллионов человек на протяжении нескольких лет несли и несли свои деньги, сдавали их и получали немалую прибыль! Неужели ты думаешь, что люди несли бы свои деньги, если бы ничего не получали с этого? Ну где ты видел таких дураков? Конечно, получали! И еще сколько! Даже милицейские и прокурорские работники целыми коллективами сдавали свои денежки. И у них эти денежки принимали. Без очереди. С радостью. Зная, кстати, от кого эти деньги принимают. Если бы планировали уже через неделю с теми деньгами исчезнуть, разве не задумались ли бы о том, а надо ли брать деньги у милиции? Ведь потом их из-под земли достанут. Ведь это не бабушка-пенсионерка, тут шутить не надо. А никто и не шутил. Это просто бизнес. Только не вечный. На всех денег все равно не хватит. Фирму в конце концов придется закрывать. Но зачем же из этого делать трагедию? Обычное дело в бизнесе. Даже название этому явлению уже давным-давно придумано: банкротство. Заводы вон банкротят – и ничего. Кто-то успел выйти из бизнеса раньше и сохранил свои деньги. Кто-то оказался менее предусмотрительным, а кому-то просто не повезло, и деньги пропали. Тут никого не надо винить. Только себя одного. Или судьбу, если тебе так легче.

Я не знал, что она запоет, когда лишится своих денег. Сейчас-то, судя по всему, ее дела шли совсем не плохо. Одних только кредитных карт у нее целая россыпь. Куда уж красноречивее.

Анна будто прочитала мои мысли.

– Еще прошлой осенью у меня не было ни гроша.

Получалось, что меньше года назад.

– Нет, муж давал мне кое-какие деньги, разумеется, – на карманные расходы.

Она улыбнулась. Ее улыбка показалась мне печальной.

– Это вообще очень грустная история, – призналась она. – Просить деньги у собственного мужа. И видеть, как он этим недоволен. Недоволен твоими тратами. Твоими походами по магазинам. Недоволен тем, что все-таки приходится деньги давать. Потому что эти деньги ему самому нужны, а он их, видите ли, вынужден изымать из оборота, из своего бизнеса, где они должны крутиться и приносить доход. В общем, он не покладая рук деньги зарабатывает, а я не покладая рук эти деньги трачу. Такая вот логика. Знаешь, как это все унизительно?

Я не знал. Я мог только догадываться.

– Я чувствовала себя полностью зависимой, Женя. Я ощущала себя бесправной. До тех пор, пока моя подруга не предложила мне все разом изменить. Она в эту систему попала раньше меня и успела к тому времени немало заработать. И я благодаря ей вдруг обнаружила, что все свои проблемы можно решить запросто, одним махом. У меня были кое-какие накопления, были драгоценности, да я еще и заняла немного – и внесла эти самые пятьдесят тысяч убитых ежиков. Переживала, конечно, но у меня перед глазами был пример моей подруги, это хоть как-то успокаивало. А в итоге все оказалось не так страшно. Я получила звание мастера первого уровня, что давало мне право искать и приводить в нашу систему новых людей, но самое главное – я приобрела право на получение части тех денег, которые приносили приводимые мной люди. Когда ты приводишь первых четверых человек, ты уже вернул свои вложенные ранее пятьдесят тысяч. И становишься мастером второго уровня. Вот только с этого момента и начинается твоя по-настоящему вольготная жизнь. Ранее вложенные деньги ты уже вернул, ты уже при своих, так сказать, а теперь, как мастер второго уровня, ты имеешь право на свою долю от тех денег, которые вливаются в систему. Ты ведь привел четверых человек? Теперь они приводят своих. Четырежды четыре – это уже шестнадцать. Каждый из этих шестнадцати приносит по пятьдесят тысяч. Итого восемьсот тысяч. На часть этих денег ты, как мастер второго уровня, имеешь право. Это твои деньги, твой доход.