Текст книги "Морпехи против «белых волков» Гитлера"

Автор книги: Владимир Першанин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Маркин послал в обход Славу Фатеева, Антона Парфенова и приказал остальным открыть огонь, прикрывая их. Четыреста метров – немалое расстояние, тем более противник почти не высовывался. Пулеметные очереди шли с большой россыпью, бортовой стрелок отвечал более кучно. Гриша Чеховских сменил диск и врезал точную очередь в камень, за которым прятался австриец.

Но, переждав минуту-две, австриец снова открыл огонь. Остальной экипаж тоже вел стрельбу и пока добивался своей цели, задерживая погоню.

Фатеев и Парфенов бежали по краю откоса, догоняя кинооператора. Оба сделали порядочный круг и, чувствуя, что отстают, решили сократить путь. Неосторожно приблизились к краю обрыва, который с тихим шорохом начал обваливаться. Вначале никто ничего не понял. Вниз стекала серая влажная масса, в которой барахтались оба десантника.

Более опытный северянин Антон Парфенов катился вместе с обрывом, не делая лишних движений, стараясь не утонуть в рыхлой массе. Слава Фатеев, легкий и мускулистый, понадеялся на свою ловкость, сумел почти выскочить, но тут же снова провалился по пояс.

Кинооператор, который находился напротив обоих, открыл огонь из небольшого карманного «вальтера». На выручку ему бежал один из пилотов с автоматом, стреляя на ходу. Парфенов барахтался уже по грудь, держа перед собой винтовку, чтобы не забить грязью затвор.

Фатеев добрался до твердой земли и сразу же попытался открыть огонь. Затвор заклинило, потребовалась пара минут, чтобы это понять. Он с руганью отшвырнул автомат и достал облепленную грязью РГД. Пули зашлепали вокруг него, одна ударила в правую руку, граната выпала. Славка бросился лицом вниз, и следующая очередь прошла почти вплотную, распоров телогрейку и задев правую лопатку.

Антон Парфенов едва не рычал от злости, пытаясь передернуть затвор винтовки, тоже забитый вязкой вулканической грязью. Кинооператор выстрелил в него несколько раз подряд, плечо обожгло, словно струей кипятка.

Автоматчик на бегу сменил магазин, передернул затвор, и Фатеев понял, что он сейчас не промахнется. Неожиданно поднялся Гриша Чеховских и, держа «дегтярева» на весу, дал длинную очередь. Он знал, что подставляет себя под МГ бортового стрелка, но другого выхода не видел. Они упали одновременно – автоматчик, получивший несколько пуль в спину, и Гриша Чеховских, которому пули попали в лицо.

Антон Парфенов ничего этого не видел, готовый взреветь от обиды и отчаяния. В пяти шагах от него гаденыш с маленьким пистолетом отщелкивал пустую обойму и вставлял новую, собираясь пристрелить его, беспомощного, завязшего в грязи.

Сжавшись с тугую пружину, собрав все силы своего крепкого мускулистого тела, Антон оттолкнулся прикладом, утопив винтовку почти целиком, вырвался из грязевой ловушки и прокатился последние метры.

Гаденыш с кинокамерами у ног успел выстрелить несколько раз подряд, снова попал, но остановить Антона было невозможно. Он прыгнул на немца с ходу, цепкие грязные пальцы сомкнулись на горле, ломая позвонки. Обессилев от возни и ран, Парфенов лежал на снегу, испятнанном кровью, не выпуская мертвого кинооператора.

Перестрелка подходила к концу. Австрийцу прострелил голову Афоня Шишкин. Стрелок умирал, дергая в агонии ногами, обутыми в собачьи унты. Штурман с простреленным плечом зажимал ладонью рану. Командир экипажа медленно отступал, стреляя из длинноствольного маузера.

– Сдавайся! – крикнул ему Маркин.

Командир экипажа, кавалер многих наград, на предложение не отреагировал. Выпустил две последние пули и побежал в сторону залива. В него стреляли, целясь под ноги:

– Нидер! Ложись! – кричал Маркин.

Раздался хруст льда, и подполковник вдруг исчез. Здесь уже начинался залив, а подтаявший на солнце многослойный лед оказался слишком тонким.

После короткой передышки, перевязав раненых, двинулись назад. Парфенов и Фатеев несли кассеты с пленкой и пулемет. Гришу Чеховских пришлось зарыть в снегу, обложив могилу камнями. Раненого немецкого штурмана тащили Маркин и Шишкин. Немец кое-как передвигал ноги, но вскоре окончательно обессилел. А вдвоем перетаскивать его через трещины и глыбы льда сил не хватало.

– Вставай, – хлопнул штурмана по спине Маркин.

Тот отрицательно покачал головой и стал что-то объяснять, показывая на опухшее раненое плечо.

– Нести тебя некому, – не заботясь о том, понимает его штурман или нет, устало проговорил капитан-лейтенант. – У нас двое тоже ранены. Пять минут на отдых, а дальше…

Оказывается, штурман что-то понимал по-русски и попросил пистолет с одним патроном.

– Мы твой вопрос сами решим, – ответил Маркин, – без игры в благородство. Гришу Чеховских убили, Фатеева и Парфенова продырявили, едва ноги несут. Не хватало, если ты Шишкина или меня подстрелишь.

С трудом поднялись. Оттягивали руки тяжелые кассеты с пленкой, не хотелось бросать пулемет, который мог пригодиться в любую минуту. Группу ищут и наши, и немцы. Неизвестно, чей самолет появится раньше.

– Афанасий, кончай с фрицем и догоняй нас, – приказал капитан-лейтенант.

Шишкин шмыгнул носом и кивнул.

– Документы забрали? – напомнил Маркин.

– Так точно. Там у него на фотографии фрау и двое детишек.

– Ну, пожалей их. И заодно наших баб с детишками, которых он утопил.

Группа медленно тронулась в путь. Позади хлопнул выстрел. Шишкин с пулеметом на загривке догнал остальных.

– А ведь смелые они, сволочи, – через некоторое время сказал Афанасий. – Командир мог в плен сдаться, а предпочел под лед броситься. И штурман о пощаде не просил.

Маркин хотел с ним согласиться, но вместо этого выругался матом:

– Смелые, когда гражданские пароходы топят и баб с детьми добивают. Ты мне больше на жалость не дави, – повысил голос капитан-лейтенант. – Я бы их всех под лед спустил. В Ленинграде целые рвы мертвыми не успевают набивать, а ты пустую болтовню развел.

– Да ладно, командир, успокойся, – вмешался на правах раненого Фатеев. – Афоня сегодня пулеметчику прямо в лоб закатил. Заслуживает прощения и награды.

– Да, пулеметчик у них сильный был, – поддержал Фатеева Антон Парфенов. – Если бы не Афанасий, мог бы дел понаделать.

Через несколько часов группу подобрал мотобот. Десантникам, вывалянным в грязи, с засохшими повязками, помогли взобраться по трапу. Вопросов не задавали, видели и не такое. Маркин осторожно поставил в капитанскую рубку две коробки с распластанным орлом на каждой.

– Вот за это добро один наш ястребок накрылся и мы потеряли Гришу Чеховских. Похоронить толком не могли.

– Бывает, – посочувствовал капитан моторного бота. – Водку будете?

– Да хоть спирт!

В санбате хирург удивлялся, вытаскивая мелкие медные пульки из дрожавшего от напряжения тела Парфенова:

– В тебя что, из дамского пистолета палили?

– Ага, – кивнул десантник. – Я его на память прихватил.

– А хозяин?

– Задушил его, суку. Пулял в меня, как в мишень.

Медсестра, глядя на широкую мускулистую грудь парня, вздохнула и улыбнулась ему.

– Через неделю как огурчик будете, – сказала она.

– Будет с кем прогуляться, – подхватил хирург, снимая резиновые перчатки. – Так, что ли, Татьяна?

– Ну что вы, товарищ майор.

– Бинтуй, рот не разевай. Уж больно ты падкая на красивых парней.

Лежали в одной палате со Славой Фатеевым. Оба по каким-то непонятным медицинским правилам считались легкоранеными. Хотя в Антона угодило три пули калибра 6,35 миллиметра, а у старшины Фатеева была пробита мякоть руки от локтя до плеча. Дня четыре оба лежали с высокой температурой, хирург повторно чистил раны, извлекая волокна ткани от одежды.

Когда встали на ноги и, пошатываясь, вышли покурить на свежий воздух, неожиданно встретили подругу политрука Алю Величко. Она сидела на скамейке, какая-то серая, снулая. Оба невольно уставились на подвернутую штанину.

– Чего растерялись? – усмехнулась медсестра. – Ожидали, что нога у меня отрастет? Что-то не получается.

– Рядом посидим, не возражаешь? – смущенно спросил обычно шустрый Слава Фатеев.

– Садитесь.

Когда стали доставать кисеты с махоркой, Аля вынула из кармана пачку «Эпохи» и протянула ребятам.

– Покурите мои. Все лучше, чем махра.

Несколько минут молчали, затем Аля улыбнулась и спросила:

– Чего молчите? Как там у нас жизнь?

– Помаленьку, – осторожно ответил Фатеев. – Гришу Чеховских убили, а нам вот шкуры подпортили.

– Слышала про ваши подвиги.

– Чего там подвиги, – заскромничал Славка. – Правда, пострелять пришлось. Кинопленки в штаб доставили.

Снова повисло молчание. Аля думала о чем-то своем, оба парня не хотели перебивать ее и чувствовали себя неуютно. Аля Величко считалась самой красивой девушкой в гарнизоне. Говорят, к ней даже подкатывал командир бригады Юшин, но она его отшила и стала встречаться с политруком Николаем Слободой. Жила бы с комбригом при штабе, не угодила бы под пулеметную очередь.

– Тоска, – глядя в сторону, заговорила она. – Как в пустоте. Вы через неделю-другую опять к своим вернетесь. Хоть и несладко там, но в коллективе веселее.

– Да и ты не одна, – растерянно проговорил Славка. – Мы вот сидим, с тобой курим.

– Мы да вы… – передразнила его Аля.

Фатеев понял, что у нее не все благополучно с политруком. Неужели бросил? Но задавать такой вопрос не посмел, стал рассказывать, как преследовали экипаж «Кондора».

– Тертые гады, до последнего держались.

Подошла медсестра Таня, которая ассистировала на операции, и присела рядом с Антоном. Фатеев продолжал рассказывать, а Парфенов в знак доказательства достал из кармана халата маленький никелированный пистолет.

– Раз десять в меня стрелял, но я его все равно достал. Голыми руками.

Таня осторожно погладила ладонь парня, который ей явно нравился, а Фатеев, повертев пустую обойму, вернул пистолет владельцу.

– Красивая штучка, жаль, патронов нет. Впрочем, к нему наши патроны от «коровина» подходят, тот же калибр.

– Подари мне его, – вдруг попросила Аля.

– Нет, это память. В бою добыл.

– Конечно, не отдавай, – поддержал товарища Слава. – Память на всю жизнь.

В принципе Фатеев относился к трофеям равнодушно, но ему не понравился мелькнувший в глазах женщины странный блеск. Бог знает, что у нее на уме. Может, драма любовная и она от отчаяния застрелиться хочет. Аля ни слова не сказала о Николае Слободе, может, он вообще не появляется?

Поговорили еще немного. Аля подхватила костыли и тяжело заковыляла прочь. Когда-то стройная и красивая, она по-старушечьи сгорбилась, и во всем ее облике угадывалась безнадежность и равнодушие к жизни. В таком состоянии ничего не стоит пустить пулю в висок.

Фатеев насчет Николая ошибался. За месяц, который Аля провела здесь, политрук приезжал к ней три раза. Но дело не в количестве визитов, их отношения безнадежно ломались. Когда-то неподдельные глубокие чувства, восхищение своей красивой подругой сменились на жалость. Аля видела, общение с ней тяготит Николая, он словно чувствовал за собой какую-то вину.

Рана заживала плохо. Первая операция закончилась неудачно, сделали вторую, укоротив ногу почти до колена. Нервный срыв и бесконечные мысли о своей неполноценности доводили ее при каждой встрече с Николаем до истерики.

– Иди, ищи себе молодую, стройную, а калека зачем тебе нужна?

Когда Николай уходил, она рассматривала в зеркало морщины на лице, появившиеся седые волосы и впалые ключицы. Есть люди, способные пережить самые тяжкие испытания, другим такая способность не дана.

Аля Величко была хорошим, душевным человеком. Ее не испортило даже то, что с пятнадцати лет она пользовалась нешуточным вниманием не только сверстников, но и видных мужчин. В десятом классе Алю уговаривал выйти замуж и обещал бросить жену блестящий капитан первого ранга, командир корабля. Господи, как много вместили в себя ее двадцать четыре года! И вот все кончилось.

Однажды приехал командир бригады Юшин, когда-то упорно добивавшийся близости и признававшийся в любви. Привез туго набитый вещмешок и перечислял, загибая пальцы:

– Сгущенка, коньяк, шоколад, сосиски в банках, папиросы… Даже яблок у союзников добыл. Кушай, поправляйся.

– Спасибо, товарищ капитан второго ранга, – равнодушно ответила Аля.

То ли от присущего ему солдафонства или не слишком глубокого ума (был он выпивши) вдруг начал выговаривать Але:

– Побрезговала мной, мол, старый да некрасивый. Я ведь ради тебя на все готов был, а ты мне в душу плюнула, ушла к своему красавчику Кольке Слободе. Думаешь, нужна ты ему сейчас? Жила бы при штабе, в лейтенантах, ходила на обеих своих ногах. А сейчас расхлебываешь собственную дурь.

– Идите, товарищ капитан, проспитесь, – устало проговорила Аля. – И мешок свой заберите.

– Ты не командуй, – начал было кипятиться Юшин. – Я тебе добра хочу, к медали представил, инвалидность оформляют, а ты…

– Пошел к черту!

Медсестра Таня, услышав из коридора повышенные голоса, кое-как утащила Юшина, выговаривая на ходу:

– Постыдитесь. Женщина так страдает, а вы со своими претензиями лезете. Уезжайте.

– Сейчас уеду, – бормотал, приходя в себя, командир бригады… – Я ей хороших продуктов привез, могу лекарства достать, какие нужно.

– Ничего не надо. Уезжайте.

У Али Величко был твердый характер. Она не дотронулась до вещмешка. Не выдержали девки, соседки по палате:

– Пропадут же яблоки. Мы откроем?

– Открывайте, ешьте, – равнодушно отозвалась Аля.

Девки торопливо развязали вещмешок, стали оживленно выкладывать на кровать подарки.

– Ты гляди, сколько добра! Ох и устроим пир. Давай поешь, Алечка.

От деликатесов Аля отказалась, налила стакан коньяка, залпом выпила и легла, отвернувшись к стенке. Сквозь сон слышала голоса девушек.

– Алька, она с характером. Выдержит.

– Сильная девка!

Они ошибались. Война сломала когда-то красивую и волевую Алю Величко.

Она все же выпросила у Антона «вальтер». Простодушный парень не увидел в ее глазах то, что угадал Слава Фатеев. Аля взяла с него обещание молчать, в благодарность поцеловала сухими обветренными губами.

Через несколько дней, воспользовавшись случаем, вынула из обоймы пистолета заведующего отделением два патрона такого же калибра, написала прощальную записку и, отойдя подальше от больничного корпуса, выстрелила себе в висок. Она умирала долго, потому что калибр пистолета был слабенький. Но смерть щадила ее, Аля не чувствовала боли, просто голубое небо потихоньку темнело, немели руки, ноги, а затем подступила темнота.

В записке Аля просила никого не винить в ее смерти и хотела быть похороненной над обрывом, откуда на десятки километров виднеется море, но ее последнюю просьбу не выполнили. Главврач госпиталя, раздраженный неприятным разговором с начальством, которое отчитало его за развал работы с людьми, отмахнулся от завхоза, распоряжавшегося похоронами.

– Какие там еще памятники над морем! Психованная девчонка, а мне теперь из этой дыры не выбраться и в майорах вечно сидеть. Организуйте все, как обычно – простой гроб, пирамидка, и похороните ее на общем кладбище. И поменьше шума, разговоров. Потихоньку…

Но шустрый Фатеев узнал о времени похорон и пришел вместе с Антоном и медсестрой Таней. Вместо цветов, которые уже отошли, положили на бугорок венок из сосновых веток. Говорят, через день-два приезжал Николай Слобода, долго сидел у могилы, затем пошел в спецчасть, просил фотографию.

Там его встретили враждебно, считая, что он бросил Алю и поэтому она застрелилась.

– Все документы и фотографии будут высланы по месту жительства родственникам, – сухо объявили ему. – А вы, кажется, не родственник.

Слобода молча надел фуражку и пошел к баркасу. Ни Фатеев, ни Парфенов к политруку не подошли. Они тоже считали его виновным в смерти Али.

Эксперты проявили пленки из доставленных видеокассет. Одна оказалась подпорченной – то ли фриц-киношник успел засветить, то ли наши мастера не так сработали. На другой кассете, по слухам, было заснято что-то важное. Может, и преувеличивали, но историю с «Кондором» держали на контроле в штабе флота.

За долгое время расщедрились даже на награды. Капитан-лейтенант Маркин получил орден Красной Звезды. Афанасию Шишкину вручили медаль «За отвагу», такой же медалью наградили посмертно пулеметчика Григория Чеховских. Славе Фатееву и Антону Парфенову объявили благодарность, а медали пообещали в следующий раз.

– Если бы «языков» привели, – говорил командир бригады Юшин, – всех бы наградили и орденов не пожалели. А ты, Маркин, что-то сплоховал.

Когда вышли из штаба, Славка Фатеев, острый на язык, передразнил комбрига:

– Сплоховали! Тебя бы на тот ледник да по перевалам погонять – по-другому бы запел.

Огромный «Кондор» лежал на своем месте до начала 90-х годов, обрастая легендами. Затем его потихоньку вывезли какие-то дельцы и продали как реликвию немцам. Говорят, хорошо заработали.

Глава 7

Чертова гора

Двое краснофлотцев стояли на обрыве. В тридцати метрах под ними море, ни на секунду не прекращая свою работу, било волнами в подножие скал. В воздухе висела взвесь холодных соленых брызг.

Саня Гордеев и Миша Бакланов, моряки береговой охраны, рассматривали огромную каменную гору. Они стояли уже минут двадцать, ожидая, когда гора задымит, но, кроме множества крупных черно-белых чаек, на уступах ничего интересного не видели.

В одном месте вроде поднялся легкий дымок, давал о себе знать давно потухший вулкан, но дым вскоре растворился в холодном прозрачном воздухе. Местные жители давно называли гору Чертовой, хотя вулкан потух сотни лет назад. Может, из поколения в поколение передавались рассказы о страшном извержении, погубившим много людей, но место считалось проклятым, и вблизи горы никто не селился.

Собственно, это была не гора, а кратер, густо заросший елями и стелющейся северной березой. Высота горы составляла около километра. Говорят, на дне кратера имелось озеро или бухта, соединенная с морем. Но из-за отдаленности никто Чертову гору не исследовал, а чтобы взобраться на ее вершину, требовалось прорубать просеку. Ходили слухи, что если приложить ухо к большому камню, то можно услышать подземный гул.

Оба парня посидели возле каменной плиты, но ничего не услышали. Неуютное пустынное место и непонятная громада Чертовой горы. Не слишком грамотные моряки береговой охраны, по существу пехота, допускали, что в глубине водится нечистая сила. Не зря раз в год, ранней весной, приходят шаманы, режут оленя и оставляют его на огромном камне.

Там же вместе с оленьими костями лежат потрескавшиеся от мороза бусы, фигурки животных, костяные ножи. Приближаться к святилищу строжайше запрещено. Чтобы избежать конфликта с местными жителями. Да и к святилищу так просто дорогу не найдешь.

– Ладно, пошли, засиделись мы тут, – сказал старший патруля Саша Гордеев. – Половина маршрута еще впереди.

– Конечно, пошли, – торопливо вставая, согласился Миша Бакланов. – Нехорошее место.

– Ты что, в чертей веришь?

– Верю не верю, – отозвался Бакланов, – но есть такие места, куда лучше не соваться. Вокруг нашей деревни сплошные леса, ягод, грибов полно. Но в некоторые места старики нам ходить запрещают. Нечистая сила закрутит, и домой не выберешься.

Оба парня не спеша зашагали по маршруту, который проходили раз в сутки уже на протяжении нескольких месяцев. Все шло как обычно. Скалы, кое-где пласты льда, который не таял в расщелинах круглый год, и море до горизонта. Спокойное, отражающее голубое летнее небо. Прибой набирал силу лишь у берега и бил в скалы день и ночь.

Гордеев вдруг увидел струю, тянувшуюся за каким-то предметом. Этот предмет поднимался все выше, показался перископ, затем рубка подводной лодки, орудие в носовой части. Оба парня застыли на месте, лодка должна была неминуемо врезаться в скалы. Что они там, ослепли?

Младший в патруле, Миша Бакланов, завороженно ждал удара. Но металлическая туша длиной метров шестьдесят плавно входила в проход между скалами.

– Лодка не наша, – прошептал Гордеев, будто его могли услышать сквозь шум работающего двигателя.

– А чья же она?

Вопрос можно было расценить как глупый. В учебном экипаже оба неплохо изучили силуэты подводных лодок всех стран, которые могли здесь появиться. Пару небольших лодок видели у причала, когда учились, знали, что есть подводные крейсера длиной до восьмидесяти метров. Но определить так сразу, чья это субмарина, было трудно, тем более она не имела опознавательных знаков.

Металлическая туша исчезла, как призрак, негромкий шум двигателя растворился среди плеска волн. А может, и не было никакой лодки, а уставшим от постоянного наблюдения глазам мерещилось невесть что.

Такое случалось, когда моряки береговой охраны получали задание отслеживать долгое время какой-либо квадрат моря в поисках поврежденного судна, шлюпок или других объектов. Утомленные глаза рисовали среди волн контуры несуществующего корабля, а крупные стремительные дельфины-белухи напоминали подводные лодки.

Решали, что делать дальше. Подождать, продолжить маршрут или вернуться на ротный командный пункт и доложить о замеченном объекте.

– Может, кит? – рассуждал Бакланов.

Он был родом из Вологодской области, моря до службы никогда не видел, а китов, наверное, представлял по аляповатым картинкам, где на палубе крошечного корабля отважные китобои наводили гарпунную пушку на гигантского кита.

– Кит длиной тридцать метров от силы, а там все шестьдесят, – возразил более опытный и грамотный Саня Гордеев.

– Ладно, посидим понаблюдаем, а потом вернемся на КП и доложим ротному.

Оба закурили и принялись рассуждать о житейских делах. Скалы и море им надоели до тошноты, так же, как тюленье мясо и суп с сушеной картошкой. Докурив самокрутки, они двинулись в обратный путь. Жизнь человека часто зависит от случайности. Если бы моряки двинулись на командный пункт сразу, не обсуждая увиденное, все пошло бы по-другому. А сейчас их ждала иная судьба.

Небольшая шлюпка с подвесным мотором догнала патруль минут через десять. Там сидели три человека, и один махал красным флажком. Ребята, еще не побывавшие в бою, лишь добросовестно караулившие порученный участок берега, совершили вторую ошибку. Они не залегли, а с удивлением наблюдали за непонятными гостями.

До Гордеева вдруг стало доходить, что шлюпка немецкая, он видел такие на плакатах. И трое в синих комбинезонах были чужими во всех мелочах. Но старший матрос Гордеев опоздал. В руках незнакомца, сидевшего на носу, появился пулемет, а лодка слегка замедлила ход.

Это был опытный стрелок. Очередь прошла в полуметре от моряков, ее догоняла вторая, более точная. Пули угодили Гордееву в плечо и грудь. Он упал, но, несмотря на раны, ударил каблуком напарника по голени.

– Ложись, немцы!

Миша Бакланов свалился от крепкого толчка, пули прошли над головой. Он передернул затвор, загоняя в ствол патрон. Миша не имел боевого опыта, но и не был размазней, четко зная, что ему делать дальше. Рядом лежал раненый друг, внизу находились враги. Стрелял Михаил неплохо и отчетливо услышал щелчок пули о борт лодки. Ответная очередь разнесла в мелкую крошку камень возле локтя, лицо обожгло мелкими брызгами.

Бакланов выстрелил снова, но лодка уже скрылась под кромкой берега. Он вскочил и, подбежав к краю, выпустил третий патрон. Попал или нет, непонятно, но в ответ получил полновесную длинную очередь. Ударило в левую руку, под локоть, винтовку рвануло из рук, вниз посыпались мелкие камни.

– Сволочи! Откуда они взялись?

– С подлодки, откуда же еще.

– Нет, – морщась от боли и зажимая рану на груди, бормотал Саня Гордеев. – Шлюпку в люк не затащишь.

Он закашлялся, изо рта летели мелкие розовые брызги. Расстегнули вдвоем бушлат, увидели черную хлюпающую дырку над правым соском.

– Из спины сильно течет, – медленно, по слогам, произнес Гордеев.

Стали снимать бушлат, обнаружили, что перебита также правая рука возле плечевого сустава. Каждое движение доставляло боль, лицо товарища на глазах бледнело, приобретая меловый оттенок. Снизу что-то громыхнуло: или втаскивали лодку поглубже в расщелину, или карабкались вверх.

– Глуши их гранатой, – предложил Бакланов.

– Доставай…

Но с гранатой не получилось.

Первыми швырнули из-под обрыва свои гранаты с длинными рукоятками немцы. Миша Бакланов успел втиснуть тело между камнями. Дважды рвануло на краю обрыва, осколки принял на себя Гордеев.

Вот так первый раз на глазах у Мишки Бакланова погибал человек. Лицо Сани Гордеева было окровавлено, изо рта текла кровь. Бакланов все же достал РГД, провернул рукоятку и, встряхнув, швырнул под обрыв. С запозданием сообразил, что бросал наугад. Заглянув вниз, увидел, что не попал и едва не словил пулю в лицо.

Бакланов понял, что пора уходить. Из рукава бушлата капала кровь. Казенник его винтовки был пробит. Он забрал трехлинейку Гордеева и гранату. Ощупав рану на руке, убедился, что она неглубокая, но кровь продолжала сочиться, и скоро он начнет слабеть.

Здесь, возле обрыва, можно было как-то поймать врага на мушку или удачно бросить вторую гранату, а побежав, он превратится в мишень. Кроме того, Михаил не мог оставить еще живого товарища. Он затолкал под мышку индивидуальный пакет. Снимать одежду и как следует перевязать рану не оставалось времени, немцы могли появиться в любой момент.

Поставив гранату на боевой взвод, Михаил подполз к краю обрыва и снова попытался заглянуть вниз. Пулеметная очередь прошла рядом разноцветной свистящей трассой, но Бакланов разглядел корму шлюпки и, встряхнув РГД, бросил ее вниз. Жрите! Без шлюпки по скалам далеко не ускачете, а он знает все тропинки и сумеет уйти.

Шорох заставил его обернуться. Человек в прорезиненном костюме перебрасывал тело через кромку обрыва, за спиной торчала рукоятка автомата. Их глаза встретились. Бакланов мгновенно вскинул винтовку, а немец втягивал на обрыв свое мускулистое, блестящее, как у змеи, тело. Подняв освободившуюся руку, быстро и убедительно стал что-то объяснять.

Михаил нажал на спуск и попал в цель. Несмотря на тяжелую рану, немец сумел удержаться на краю, но Бакланов, вздрагивая от возбуждения и злости, уже перезарядил винтовку и выстрелил снова. Человек-змея исчез, затем послышался тяжелый шлепок.

Миша достал из кармана товарища документы, письма из дома. Саня дышал, но помочь умирающему товарищу он не мог. Из пулевого отверстия толчками выбивало кровь, в голову и шею угодило несколько осколков, височную кость вмяло, виднелся быстро пульсирующий мозг. Бакланов всхлипнул, вытер мокрое лицо рукавом шинели и быстрым шагом двинулся по тропе.

Опасаясь, что его могут перехватить, Михаил все больше отдалялся от моря, надеясь добраться до ротного командного пункта по другой тропе. Однако он переоценил свое знание местности, долго шел по какому-то ущелью, кое-как выкарабкался, но вокруг по-прежнему был каменный лабиринт и редкие деревья.

К вечеру, окончательно ослабевший, он нагреб сухой травы, мха и мгновенно погрузился в сон. Ночи были короткие, лишь поэтому Михаил не застыл. Поднялся с трудом. Хотел осмотреть рану, но там все слиплось, и левая рука не двигалась.

Теряя силы, брел по тропе, миновал один, другой перевал. Когда карабкался вверх, уронил винтовку, найти ее не сумел и к вечеру кое-как добрел до командного пункта. Его путаным невнятным объяснениям насчет подводной лодки командир роты не поверил. У Михаила был жар, рана воспалилась, он бормотал что-то непонятное.

На третий день, когда врач почистил неглубокую, но загноившуюся рану, а Михаил немного пришел в себя, его допросил офицер разведки из штаба.

– Ты уверен, что это подводная лодка?

В этом Бакланов как раз и не был уверен. Он видел подлодку всего раз в жизни, да и то издалека.

– Не знаю, – честно признался он. – Но она была с рубкой и пушкой на носу.

– Может быть, наш катер?

– Нет, там не было флага. И зачем понадобилось в нас стрелять?

Офицер, не слишком опытный разведчик, морщил лоб, рассуждал, уточнял, потом принял единственно верное решение – тщательно проверить место происшествия. Дня через два, когда Бакланов смог идти, повторили маршрут. За это время прошел сильный дождь, сутки не прекращался шторм, и шансы найти какие-то улики сильно уменьшились.

Но гильзы с уступа и тело погибшего Гордеева никуда не денется. Можно поискать следы от пуль. Ведь, по утверждению Бакланова, там шла перестрелка. Однако ничего обнаружить не удалось. Чертова гора оставалась пустынной, людям здесь делать нечего – сплошные камни.

Проверив склоны, пришли к выводу, что патруль наткнулся на вражескую разведку, пытавшуюся высадиться на наш берег, а остальное – плод фантазии раненого и контуженного неопытного моряка.

Американский транспорт «Амиго», поврежденный авиабомбой, плелся со скоростью шесть узлов, кренясь на левый борт. Насосы трудились, откачивая воду, и слегка притонувшее судно держалось на плаву. Обидно погибнуть на подходе к месту назначения. Перегревшиеся двигатели работали на пределе, следом тянулась маслянистая струя. Вместе с американцами на палубе стояли наши авиаспециалисты и летчики. Транспорт, кроме прочих грузов, вез истребители «Аэрокобра».

Хотя крылья с истребителей сняли, брезент на многих ящиках за время долгого пути порвался, и характер груза угадывался без труда. Вокруг транспорта сновал небольшой тральщик «Алмаз». За год войны он побывал в переделках, да и в этот раз его буквально вытолкнули с ремонта, чтобы сопроводить отставший от конвоя ценный транспорт.

Впрочем, «Алмаз» мог постоять за себя и защитить других, имел на вооружении одну трехдюймовую и две 45-миллиметровые пушки, запас глубинных бомб и сплоченную команду.

Капитан подчинился приказу на срочный выход с большой неохотой. Порядком изношенный двигатель так и не довели до ума, не до конца устранили течь в корпусе.

– Тут рядом, – убеждали капитана. – Двести миль туда да столько же обратно.

– Караваны по прямой не ходят, – напоминал капитан, – а в каждой миле почти два километра. Можем и застрять на полпути.

– Попробуй только, – пригрозили ему. – Некоторые транспорты вообще без сопровождения идут, а у тебя три орудия с полным боекомплектом и двойной запас глубинных бомб.

– Эх, с вами спорить! – отмахнулся капитан.

Впрочем, он уже привык к таким авральным выходам в море и приказал механику срочно доводить до ума двигатель.

– Дня за три справимся, – скалил зубы молодой веселый механик.

– Завтра выходим, – обрезал его капитан. – Крутись со своей командой день и ночь.

Механик и его помощники сделали невозможное, тральщик отчалил от причала на следующий день. Оставшиеся неполадки устраняли на ходу.

– Неужели и фрицы такой дурью маются? – сплюнул механик, заделывая трещину в маслопроводе. – Неисправные корабли в море выпускают.

Его помощник, чумазый, блестящий от машинного масла, заверил:

– Нет. У них порядок, поэтому и колотят нас в хвост и в гриву. Ветерок усилится баллов до пяти, и потекут трубы, как дырявое ведро.