Текст книги "Бронекатера Сталинграда. Волга в огне"

Автор книги: Владимир Першанин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Вдогонку «мессершмиттам» били пулеметы со станков, с сетчатыми зенитными прицелами, но скоростные истребители уже исчезли, а «хейнкели» выходили на боевой разворот, натужно ревя мощными моторами, несущими две с половиной тонны бомб в утробе каждого самолета.

В отличие от пикирующих Ю-87, они шли довольно высоко. Казалось, не летели, а плыли, и скорость была не слишком велика – четыреста километров. Головной самолет сбросил серию осколочных бомб весом по двадцать пять килограммов. Вспышки орудий сверху были хорошо видны. Десятки бомб, равных по мощности гаубичному снаряду, накрыли батарею.

Бомбы рвались одна за другой и по несколько штук сразу. Поляна с редкими деревьями и кустарником, где располагалась батарея, покрылась сплошной пеленой вспышек и дыма. Не повезло двум крайним орудиям второго взвода: одно накрыло прямым попаданием, по второй зенитке, как косой, прошелся сноп рваных, смертельно жалящих осколков.

Расчеты раскидало. Большинство артиллеристов, обслуживающих обе «трехдюймовки», были убиты или тяжело ранены. Взрывы, хоть и не с такой точностью, нашли свои жертвы и на других орудиях. Но батарея не прекращала огонь. Каждая «трехдюймовка» из оставшихся четырех посылала по десять-пятнадцать снарядов в минуту.

Даже сплошь избитая осколками зенитка, где остались лишь раненый наводчик и подносчик снарядов, сделала несколько выстрелов. Затем сполз на станину истекающий кровью наводчик, а следом с негромким шипением опустился пробитый откатник. Масло, смешиваясь с кровью, растекалось по вытоптанной площадке.

Второй и третий «хейнкели» сбросили более тяжелые бомбы: «сотки» и несколько штук килограммов по двести пятьдесят. Опрокинуло, сорвало со станины корпус одной из зениток, а обвалившийся капонир и груда земли, поднятая мощным взрывом, завалили исковерканную пушку вместе с расчетом.

Стокилограммовка взорвалась у основания огромного тополя. Дерево, разламываясь на куски, взлетело вверх вместе с фонтаном земли, а половина древесного ствола, в два обхвата толщиной, обрушилась рядом с капониром соседнего орудия. Расчету повезло, на артиллеристов посыпались лишь комья земли и мелкие ветки.

Два «хейнкеля», идущие следом за командиром звена, добились бы куда больше успехов, сбрасывая свои тяжелые бомбы, но пушистые, безобидные на вид разрывы зенитных снарядов встали у них на пути, заставив сменить курс, чтобы не влететь в зону взрывов.

Одному самолету досталось хорошо. Снаряд взорвался под брюхом, разнес застекленную бронированным стеклом нижнюю спаренную пулеметную установку, хлестнул осколками по левому двигателю и крылу. Тройка прибавила ходу. Поврежденный «хейнкель» шел нырками, а вокруг него плясали разрывы снарядов, которые лихорадочно выпускали три оставшиеся зенитки. Потом наступила тишина, самолеты исчезли. Артиллеристы перевязывали раненых, закуривали самокрутки.

Примчались две повозки и «полуторка» из санбата. С катеров прислали на помощь санитаров, нескольких моряков и опытного фельдшера дивизиона Петра Репникова. Накладывали шины, повязки, срочно увозили тяжелораненых в санбат. Пострадавших от бомбежки было много. Единственный врач, два фельдшера и санитары едва справлялись. Федя Агеев помогал Репникову.

Крепкий широкоплечий артиллерист скреб пальцами землю и что-то бессвязно выкрикивал. Брюки до самого паха были изорваны осколками и пропитаны кровью, одна стопа болталась на сухожилиях и обрывках кожи. Петр Репников, фельдшер с многолетним стажем, перетянул ногу жгутом, обычным ножом отделил стопу, разрезал брюки и стал быстро накладывать повязку.

– Федька, чего заснул? – пыхтя, окликнул он Агеева. – Режь вторую штанину, исподнее тоже.

Когда Федя увидел изорванные ноги, клочья кожи, глубокие раны, в которые осколки вбили обрывки белья и брюк, ему стало плохо. Едва удержался на коленях, ткнувшись носом в землю, от которой пахло кислой парной кровью.

– Федька, держись! – рявкнул фельдшер. – Глянь, яйца у парня целые?

– Целые? – приподняв голову, с усилием спросил артиллерист.

Боясь дотронуться до слипшихся от крови волос, Агеев осмотрел раны в паху.

– Осколки ниже прошли. Хозяйство на месте.

– Ну и славно, – заканчивая бинтовать обрубок, взялся за следующую рану Петр Семенович. – Сейчас перевяжем… давай еще бинта… и повезут тебя, парень, прямиком в госпиталь. К зиме дома будешь.

– Калекой, – с усилием выдохнул зенитчик. – Мне всего девятнадцать, а уже без ноги.

– Зато живой. Подумаешь, лодыжку оторвало. Научишься шкандылять лучше прежнего. И вообще, повезло тебе больше, чем вон тем ребятам.

Федя невольно покосился на погибших зенитчиков, которых несли и складывали в ряд. Смерть словно издевалась над людьми, коверкая и разрывая их на части. Лежали половинки бойцов, без ног, с оторванными руками, смятыми телами, словно их переехал трактор.

– Уносите, – бодро скомандовал санитарам Репников и, подмигнув Федору, отхлебнул из фляжки. – Тебе не положено. Только раненым и мне.

Мордастый сержант, с которым сцепились на танцах, приводил в порядок орудие. Этому расчету повезло, и капонир лишь слегка обвалился. Относили в сторону стреляные гильзы, привезли на повозке ящики с остроносыми снарядами.

– Эй, сержант, угости семечками, – окликнул его Федя.

Артиллерист, узнав моряка, невесело усмехнулся:

– Нет семечек. И ребят многих нет. Ваш баянист говорил, что мы войны не нюхали, а в батарее половина расчетов убитыми и ранеными выбыла. Ладно, иди, не мешайся…

Полдня провозились на батарее. Когда вернулись, угодили под артиллерийский обстрел. Несколько орудий с другого берега Волги посылали 105-миллиметровые снаряды. Выстрел, минуты три перерыв, и снова воющий звук снаряда.

Летели в основном фугасы, поднимая высокие столбы дыма, земли и обломков деревьев. С их помощью немцы надеялись нащупать новые цели. Обстрел продолжался и в последующие дни. Больших потерь не было, но время от времени снаряды падали совсем рядом с катерами, хотя место стоянки уже дважды сменили.

Некоторые орудия упорно вели огонь по руслу Ахтубы, затонам. Попадание и пожар на любом из кораблей мог стать ориентиром для мощного артиллерийского обстрела или налета авиации.

Комдив Кращенко приказал обновить маскировку, но укрывать корабли с наступлением холодов становилось труднее. Маскировочных сетей не хватало. Деревья с облетевшими листьями уже не защищали стоянку, как раньше, а укрывать катера голыми ветвями было бесполезно. Рубили бурьян, увядшую траву, пучками прикрывали палубу и надстройки.

Все это занимало много времени, отдыхать почти не приходилось. Ночи стали длинные, катера уходили на задания рано и возвращались с наступлением позднего рассвета. Замаскировав катер, валились без сил спать, порой отказываясь от еды.

– Потом… потом. Сначала поспать.

Усилились артиллерийские обстрелы. Однажды тяжелый снаряд, калибром не меньше шести дюймов, взорвался в русле реки, неподалеку от «Верного». Взрыв был такой мощный, что переломило пополам большую старую иву, подняло огромный бугор воды, ила, водорослей. На какие-то секунды обнажилось дно реки, а бронекатер швырнуло на берег, оборвав якорные цепи.

Спасли прибрежные кусты, смягчившие удар, да и половинка ивы, толщиной метра полтора, ухнула, не дотянувшись до катера. Ударься «Верный» о глинистый откос или рухнуло бы дерево на палубу, катер могло бы переломить или смять броню вместе с людьми. Не обошлось без жертв. Погиб помощник сигнальщика, которого сбросило на берег и раздавило корпусом. Тяжело ранило одного из трюмных матросов, сломав ребра и руки.

Через час прибежала Надя. Увидев Костю живым, если не считать ссадин и синяков, обняла и заплакала, уткнувшись лицом в плечо.

– Ты чего? Ну, успокойся.

– Успокойся… Мне сказали, снаряд прямо в ваш катер попал, многих убило. Матрос, которого в санчасть привезли, помер. Легкие ребрами проткнуло, и все остальное переломано. Знаешь, как я испугалась…

– Иди, – слегка оттолкнул ее Костя. – Ну, чего ты слезы ручьем льешь? Перед ребятами неудобно. Вечером увидимся.

– Ладно, сейчас пойду, – сказала Надя. И пока был виден катер, оглядывалась на Костю каждые несколько шагов.

– Любит тебя Надька, – сказал Федя, когда она ушла. – Я с одной встречался, та лишь нос задирала да ехидничала.

– Если любит, значит, даст, – тут же влез Васька Дергач. – Или у вас все на мази? Распечатал девку?

– Да пошел ты к черту, танкист драный! – огрызнулся Ступников. – Несешь всякую хреноту, что в башку взбредет.

– Ха-ха-ха, – залился было командир орудия, но Костя, спрыгнув на палубу, спросил:

– Хочешь в воде посмеяться? Она сейчас холодная, приятно дурную башку остудить.

И потащил Дергача из люка с такой силой, что тот, вцепившись пальцами в скобы, снизил голос до шепота:

– Ну, че обижаешься? Я же шуткую. И тебя, и Надюху я уважаю. А человек за бортом – это чрезвычайное происшествие. Шлюпочная тревога.

– Словишь ты когда-нибудь за трепотню по харе, – рассудительно заметил заряжающий, который со своим начальником Дергачом тоже не церемонился. – Полезно было бы искупаться.

Дергач закурил и перевел разговор на другую тему. Несмотря на заскоки и болтовню не по делу, был он парень добродушный и нес порой сам не зная что. Сейчас он рассуждал о звездах и предсказывал, что фрицам под Сталинградом скоро вломят как следует.

– Не трепись. Пока нам вламывают, – отозвался из темноты сигнальщик Валентин Нетреба. – Батарею вон разнесли и катер чуть не разбили. Мой помощник погиб. Хороший парень был, душевный. И второй матрос в госпитале умер.

Костя вспомнил, как Василий рассказывал про свою семью. У него ведь подруга в Астрахани ребенка ждет, и Дергач часто ей пишет, получая ответы. Говорит, что после войны обязательно женится, не бросит их.

Ступникову было девятнадцать. Скоро двадцать стукнет, если доживет. В этом возрасте ждут от подруг не только поцелуев. И Костя втайне надеялся на большее. Но девчонка не была искушена в любовных делах. Она по-детски переживала за него, ждала каждый вечер свидания и едва не плакала, когда Ступникова ставили на дежурство. Сидела неподалеку от катера и вздыхала, пока ее не прогонял часовой:

– Иди, иди, Надюха. Тут нельзя посторонним.

– Какая ж я посторонняя? – наивно удивлялась Надя. – Скажете такое!

– Своя, своя, – успокаивал ее часовой. – Все равно иди. Костя у пулеметов дежурит, а ты маячишь тут.

– Ну ладно, тогда я пошла, – помявшись, объявляла Надя. – Косте привет передай.

– Завтра сама передашь.

На следующий день вечером гуляли по лесу и вспоминали довоенную жизнь. Отец Нади, железнодорожный мастер, был призван весной, получили от него два письма, что он командует ротой в ремонтно-строительном батальоне, ну а с августа писем почти никому не приходило.

– Нам повезло, – рассказывала Надя. – Дядька в речпорту работал, мы сумели эвакуироваться. Что в городе творилось, просто ужас. Когда самолеты появились, никто не понял, что это немцы. Они круг сделали и с левого берега налетели. Тревогу каждый день объявляли, никто уже внимания на эти сигналы не обращал. А в тот день, 23 августа, самолетов несколько сотен налетело. Схватили, что смогли, и бегом к Волге. Нас четверо было: мама, я, младшая сестренка и бабушка. Бежим, а вокруг все горит, темно, как поздним вечером. Впереди еще одна семья бежала, вдруг что-то засвистело и сразу взрыв. Мама нас на землю повалила, а на месте тех людей воронка дымится, раскрытый чемодан валяется… и еще оторванная рука.

– Не надо, – обнял ее за плечи Костя. – Главное, вы все живы.

– Не говори со мной, как с ребенком. Такое не забудешь. Возле причалов толпа, тысячи людей. Дети плачут, женщины кричат, на сходни лезут. И тут сверху сбросили бомбу, наверное, с полтонны. Прямиком в толпу. Что там творилось! Какое-то месиво ужасное, и вода красная у берега. А в ней панамки и белые шляпки плавают, помнишь, модные такие?

– Фашистов через Волгу не пропустят. Успокойся…

– Их и разбить за считаные недели в прошлом году обещали. А полстраны уже заняли. В газетах хвалятся, как их бьют, а город они ведь взяли. Осталась полоска, которую не сегодня так завтра прорвут. Мне семнадцать, а кажется, за эти месяцы я вдвое старше стала. Надоела эта ложь, болтовня пустая. Каждый день толпы новобранцев прибывают. Молодые, многим, наверное, и восемнадцати нет. Кто в военной форме, кто в домашнем тряпье, все худые, напуганные, а в небе фашисты носятся. Думаю, ну что они против фрицев сделают? Их сначала подкормить да научить чему-то надо, а всех одной толпой к причалам гонят и в Сталинград. Я и винтовок у многих не видела. Вот они там навоюют!

– Надюха, брось такие разговоры. И себя и мать подведешь.

– Я сейчас ничего не боюсь. За тебя и родных только переживаю. Мы буксиры, баркасы чиним, знаем, что на переправе творится. Ночами напролет на ту сторону этих мальчишек везут. И почти все там остаются.

Косте стоило большого труда успокоить Надю:

– Что с тобой? Ты что, как истеричка, кричишь!

– Я не кричу. Просто вижу лучше, чем другие. Когда ваш катер опрокинуло, я кинулась тебя искать. Сердце схватило, села на траву и двинуться не могу.

Понемногу успокоились. И Надя, опомнившись, видя состояние Кости, стала убеждать его, что все нормально. К зиме фрицев обязательно разобьют. Сели, тесно прижавшись друг к другу.

Вдруг севернее, на нашем левом берегу, послышался грохот и знакомый воющий звук «катюш». Сотни огненных стрел летели через Волгу куда-то в сторону Тракторного завода и за окраину города. Оба прижались еще теснее, а реактивные установки продолжали греметь, заполняя все сплошным гулом. Следом частыми залпами ударили тяжелые орудия. Что это? Наше наступление?

– Так им, гадам! – сжимала маленькие кулачки Надя. – Теперь их прочь погонят.

А Костя, торопливо поцеловав ее в губы, заторопился к своему катеру.

– Что-то заваривается. Бьют гадов, а ты сомневалась. Ну все, я побежал.

Непрерывный артиллерийский огонь продолжался. Мимо проехала колонна «катюш». Через некоторое время – артиллерийский дивизион. Шестерки лошадей тянули тяжелые орудия с колесами, вязнувшими в размочаленной осенней дороге.

Бойцы, облепив тяжело груженные грузовики, с трудом выталкивали их из грязи. По обочине сквозь кусты продолжали движение повозки с лошадьми, пушки разного калибра на конном ходу. Минометчики тащили на плечах увесистые, как поросята, 120-миллиметровые мины.

Такого количества артиллерии Костя еще не видел. Многие предполагали, что в ту октябрьскую ночь Красная Армия начала мощное наступление. Но дело обстояло совсем по-другому.

По указанию командующего Сталинградским фронтом Еременко наша артиллерия и реактивные минометы, собрав все резервы, обрушили огонь, помогая 2-й и 115-й стрелковым бригадам и некоторым другим подразделениям выйти из окружения. О наступлении речи пока не шло. Октябрь был месяцем самых жестоких оборонительных боев за Сталинград.

Глава 5
Тяжелый октябрь

В первой половине октября немецкие войска нанесли ряд наступательных ударов на всем протяжении города. Командование 6-й армии Паулюса и сами немцы, не ожидавшие встретить в Сталинграде такое отчаянное сопротивление, были обозлены огромными потерями, которые они несли в уличных боях. Центральная переправа была перекрыта, немцы оседлали часть берега и вели обстрел судов даже из легкого стрелкового оружия.

Шла непрерывная бомбежка главных узлов обороны. В тот период, стараясь выбить наши части из развалин домов, превращенных в крепости, на город и линию обороны обрушили, кроме обычных авиабомб, сверхтяжелые полуторатонные бомбы.

Двухметровые чушки с утяжеленной носовой частью прошивали сразу несколько этажей, подвальные перекрытия, заваливая обломками гарнизоны этих домов-крепостей. Грохот бетонобойных бомб был слышен далеко за городом. Взрывная волна превращала остатки домов в перепаханные груды кирпича и перекрытий, ставших братскими могилами защитников упорно сражавшегося Сталинграда.

Стремясь расчленить линию обороны, немцы сумели ценой больших потерь еще в сентябре выйти к Волге в районе центральной переправы и захватить большой участок города и берега около десяти километров, начиная от устья речки Царицы в центральной части Сталинграда до южных окраин поселка Купоросный.

Допустить дальнейшего расширения захваченного немцами участка командование фронта позволить не могло. Здесь, южнее Купоросного (как и в остальных частях города), шли ожесточенные бои. На стыке 62-й и 64-й армий наши войска удерживали небольшой участок берега, считай, плацдарм, не давая врагу продвинуться дальше. Доставка боеприпасов была крайне затруднена, патроны раздавали буквально по счету.

Люди гибли в непрерывных боях, но подкрепление поступало, неся большие потери. Русло Волги в этом месте не превышало километра, и по кораблям открывали огонь, едва они появлялись из затонов левого берега.

Раненые по несколько дней оставались практически без медицинской помощи и умирали от потери крови и заражений. Вопросы еды отступали на задний план. Суточную продовольственную норму бойца составляли порой кусок хлеба граммов сто-двести и четвертинка пшенного концентрата. Прессованную пшенку жевали в сухом виде или размачивали в холодной воде.

Глушенную рыбу, которую прибивало к берегу, варить было опасно – немцы обрушивали мины и снаряды на малейший отблеск костра или струйку дыма.

Радиоустановки спокойно и даже доброжелательно объясняли «отважным русским солдатам» их безвыходное положение. «Бросайте оружие, бейте комиссаров и переходите на нашу сторону». И не следует упрощать влияние этой пропаганды, особенно когда ее вели свои же товарищи, попавшие в плен в бою или добровольно перешедшие на сторону врага.

– Ребята, конец вам, – рассудительно объяснял ситуацию голос вчерашнего соседа по землянке или окопу. – Сами видите, что не осилить немца. Подумайте полчаса, а потом сами увидите, что будет, если не сдадитесь.

Полчаса патефон наигрывал берущие за душу русские песни, а затем начиналась мясорубка. Били минометы, орудия. Самолеты, снижаясь, сыпали десятки осколочных бомб и простреливали окопы из всех стволов.

Шрапнель рвалась в воздухе на высоте полусотни метров, и трудно было найти спасение от града металлических шариков даже на дне окопа. Люди лихорадочно рыли норы в стенах траншей, забивались в землянки, но уцелеть было трудно.

На почти голых полях, окружавших поселок Купоросный, сложно было найти строительный материал для надежных укрытий. Разбирали остатки домов, спиливали телеграфные столбы и редкие тополя. Но крыша из двух-трех накатов бревен и метрового слоя земли легко пробивалась даже легким фугасным снарядом, не говоря о гаубичных чушках калибра 105 или 150 миллиметров.

К грохоту орудий присоединялся рев «ишаков» – шестиствольных реактивных минометов, швыряющих по площадям одновременно десятки мин весом тридцать пять килограммов. Казалось, что в этом месте участок берега целиком поднимало на воздух, а пелена дыма застила все вокруг, сползая к реке.

От прямых попаданий в землянках и блиндажах гибли целые отделения и взводы, которые и так насчитывали не более четверти положенного состава. Из укрытий выползали оглушенные, засыпанные землей бойцы, мучительно откашливая ядовитую гарь взрывчатки.

Жизнь научила их во время обстрелов держать оружие рядом с собой, обматывая затворы тряпками. Забитый пылью казенник пулемета или винтовки и последующий отказ оружия были смертельно опасны.

– Нажрались? – интересовались с той стороны. – Теперь готовьтесь. Как там у вас поется? «И как один умрем в борьбе за это…»

И начиналась очередная атака. Стремительные, хорошо подготовленные штурмовые группы наиболее опытных немецких солдат под прикрытием пулеметного огня снова пытались ворваться в русские траншеи, добить остатки оглушенных, контуженных красноармейцев.

Но трудно одолеть врага (чертовых русских!), когда он прижат к воде, нет хода назад, а слова «за Волгой земли для нас нет» стали уже давно не громкой фразой, а реальностью. Русские бойцы несли потери и вдвое, и впятеро больше, чем немцы. Но упрямо стучали выстрелы «трехлинеек», сыпали скупые очереди «дегтяревы», и вчерашние сопливые новобранцы уже постигли науку убивать врага.

Хорошо экипированные и вооруженные, перепоясанные портупеями тела германских солдат устилали берег. Кричали, прося помощи, тяжело раненные, но их безжалостно добивали. Немцев старались подпустить поближе, чтобы ночью подползти, забрать оружие, патроны, снять добротные сапоги и заменить их на свои истоптанные вдрызг ботинки.

Такое происходило на многих участках, но командира дивизиона торпедных катеров Кращенко вызвали в штаб фронта и доходчиво объяснили обстановку на южном фланге у разрушенного, почти целиком занятого немцами поселка Купоросный.

– Гляди сюда, – показывали ему на карту. – Берег, начиная от устья Царицы, немцы уже заняли. Выбьют оборону у Купоросного, считай, Горная Поляна и Бекетовка перед ними как на ладони. Хлынут потоком, и вся южная часть города будет в их руках. Кроме того, мы не афишируем, но линия фронта там проходит на островах. А это ненадежное место, сам понимаешь.

– Ясно, – кивал Кращенко.

– Для наступления сил у нас пока нет, но подкрепление мы подбрасываем каждый день. Стараемся подбрасывать… Баржи и паромы там не пройдут, сплошные мели, да и ширина реки всего километр. Утопят, едва из затонов выйдут. В общем, готовь три катера. Перебросим свежий батальон, боеприпасы, заберем раненых.

– Придется под обстрелом почти двадцать километров идти, – осторожно напомнил Кращенко. – Могут и по дороге на дно пустить, особенно в районе центральной переправы.

– Могут, – коротко согласились с ним. – Но задание не отменяется. Срок сообщим отдельно. Не позже чем через сутки-двое. Батальон полностью сформирован, вооружен, твое дело – доставка. Готовься. И не вздумай на неисправности ссылаться. Отказ техники в наступлении приравнивается к трусости и дезертирству.

Видя, что командир дивизиона нервничает, представитель фронта смягчился:

– Неплохо твои речные эсминцы действуют. И настроение у бойцов поднимают. Броня, орудия в башнях, зенитные пулеметы.

– Какие там эсминцы? – с усилием выдавил улыбку Кращенко. – Длина от носа до кормы двадцать пять метров, а броня – одно название. Любой снаряд ее пробивает, разве что пули держит.

– Ты эти слабости при себе держи, – снова изменил тон представитель штаба фронта. – В нашем флоте слабой брони не бывает, а изредка встречаются слабые командиры. Ну, ты не такой, я думаю, Анатолий Олегович. Корабли поведет кто-то из руководства дивизиона, а лучше ты сам, лично. Задание, сам понимаешь, важное. Ну все, свободен. Удачи!

Кращенко четко козырнул, ответил «есть» и вышел из помещения. Октябрь уже полностью вступил в свои права. Ночью прошел очередной дождь, дул холодный восточный ветер, обычный для здешних краев. Но капитан-лейтенант холода не чувствовал. Вытер взмокшее от пота лицо и кивнул вестовому:

– Пошли, чего ждешь? Орден на грудь?

– Я бы не против, – засмеялся молодой жизнерадостный старшина второй статьи.

– Тут скорее пулю в лоб дождешься…

Вестовой мгновенно замолчал. Сообразил, что разговор был не простой и дивизиону предстоит какое-то опасное задание. Но вопросы задавать не рискнул. Когда понадобится, комдив сам скажет. А Кращенко, качая головой, шел следом за вестовым и едва не вслух возмущался: «Эсминцы… капитана «Шахтера» прямо в рубке снарядом разорвало, да и Морозов на «Верном» чудом уцелел. Снаряд насквозь рубку пробил через обе стенки. Вот тебе и броня!»

В октябре Паулюс еще больше активизировал действия своих войск. Участились авианалеты и артиллерийский обстрел левого берега, причалов, стоянок кораблей. Кращенко разделил дивизион на две группы, чтобы не создавать в дневные часы излишней скученности. Но проблемы это не решало.

Катера и другие военные и гражданские суда толклись на сравнительно небольшом участке. Укрывались в затонах под большими деревьями, среди островов или в узких заливах, из которых с трудом выбирались, царапая дно.

Ремонтная база, без которой невозможно было обеспечить нормальную работу судов, в то же время демаскировала корабли. Постоянное движение судов на ремонт и выход из ремонта, причалы, скопление людей, яркие искры сварки, несмотря на принимаемые меры маскировки, привлекали усиленное внимание немецкой авиационной разведки.

Генерал-полковнику Рихтгофену было указано, что авиация 4-го воздушного флота слишком увлекается бомбежкой развалин города. А так как расстояние между окопами противника и немецких частей порой не превышает ста метров, то бомбы достаются и солдатам вермахта.

Полеты над пустынной в дневное время Волгой мало что дают. Целесообразно больше действовать над левым берегом, откуда ведет огонь русская артиллерия, где сосредоточены корабли, резервные и маршевые части, размещены склады боеприпасов и продовольствия.

Ранним утром над Ахтубой пронеслась пара «мессершмиттов», затем последовал один и второй налет «юнкерсов». В устье реки уже дежурили бронекатера, перегораживая путь авиации.

Кроме пулеметов винтовочного калибра на катерах «Каспиец» и «Быстрый», имевших по одной орудийной башне, были дополнительно установлены зенитные орудия калибра 76 миллиметров (по одной зенитке на катер). Первым отличился на боевом дежурстве «Каспиец».

«Юнкерс-87» буквально нарвался на снаряд «трехдюймовки». Взрыв разметал крыло и примыкающую к нему часть фюзеляжа. Ненавистный «лаптежник», разваливаясь на куски, рухнул в лес. Оба летчика, видимо, были убиты, выкарабкаться и открыть парашют никто не успел.

Второй Ю-87 сбросил скопом несколько стокилограммовок. Прицелиться ему толком не дали. «Трехдюймовка» «Каспийца» посылала снаряд за снарядом, вели огонь все пулеметы. Винтовочный калибр не представлял опасности на высоте пятисот-шестисот метров, но разноцветные трассы добавляли растерянности, тем более внизу огромным костром горели обломки сбитого «юнкерса».

Третий из звена пикировщиков решил все же взять реванш и прорываться к ремонтной базе. Нарушая маскировку, по нему ударил прямо со стоянки «Шахтер», которым командовал пониженный в должности лейтенант Зайцев. А следом, взяв с него пример, приказал открыть огонь из крупнокалиберных пулеметов капитан «Верного» мичман Морозов.

Слишком выгодным был момент, и Костя Ступников, сидевший у готовых к бою ДШК, его не пропустил. Сдвоенная трасса хлестнула по корпусу «юнкерса». И не в брюхо, где была особенно сильная броня, а в борт. Командир «Верного» Николай Морозов имел опыт дай бог каждому, а натренированный им за последние недели расчет понимал командира с полуслова.

«Юнкерс», получив не меньше десятка попаданий, резко пошел вверх, сорвался, завалившись набок, но, взревев всей мощностью двигателя, стал стремительно набирать высоту, разворачиваясь в обратную сторону. Вслед ему вели огонь несколько пулеметов и орудие «Каспийца».

С кораблей отчетливо разглядели, как от близкого разрыва согнуло шасси и выбило колесо, которое звучно шлепнулось в воду. «Каспиец» – герой дня – продолжал вести огонь, пока самолеты не исчезли в туманной дымке над Волгой.

Немецкие самолеты было не просто сбить или даже отогнать от заданной цели, особенно бронированные, хорошо вооруженные Ю-87, с большой точностью метавшие свои бомбы. Сейчас им дали как следует: один самолет догорал, второй – неизвестно, доберется до аэродрома или нет. Лихая атака на рассвете была сорвана, хотя даже сброшенные наспех бомбы разнесли один из причалов, два человека были убиты.

Бомба едва не угодила в блиндаж командира дивизиона Кращенко, вырыв дымящуюся воронку метрах в сорока от входа.

– Кто разрешал? – кричал он, выскочив в нательной рубашке и размахивая пистолетом. – Почему вели огонь остальные суда, кроме дежурного «Каспийца»? Вы что, хотите показать фрицам нашу стоянку? Или Зайцев опять решил прославиться? Ко мне его!

В суматохе из землянки комдива выскочила полуодетая телефонистка и побежала к себе на узел связи. Суматоху усилил молодой часовой, перегородив ей дорогу и выставив штык:

– Кто такая? Пароль.

Девушка, забыв от испуга пароль, переводила взгляд с блестящего штыка в метре от лица на дымящуюся воронку. Из узелка под мышкой выпало что-то из белья. Девушка, покраснев как рак, шарила и никак не могла дотянуться до выпавшего белого комка.

– Пароль, – продолжал требовать мальчишка-часовой, контуженный близким взрывом и растерявшийся от внезапных орудийных выстрелов и пулеметных очередей.

– Ася я… с узла связи, – испуганно шептала девушка, озираясь по сторонам. – Меня товарищ капитан вызывал.

– А почему… – продолжал было допрос часовой, но его перебил начальник караула боцман Ковальчук:

– Опусти винтовку. Ася это, не видишь? Выполняла особое задание комдива. Беги, Ася, к себе.

Часовой во весь рот ухмыльнулся, но Егор Ковальчук прижал палец ко рту:

– Молчать. Ты ничего не видел.

– Так точно!

Тем временем подошли Зайцев и Морозов, козырнули Кращенко.

– Дольше не могли плестись? Вас комдив вызывает, а не Дунька с прачечной. Вы чего стрельбу открыли без команды?

– Отбивали налет вражеских бомбардировщиков, – хмуро отозвался Зайцев. – Один из «юнкерсов» сбит, второй получил значительные повреждения.

– Вы весь дивизион под удар поставили, – продолжал трясти пистолетом капитан-лейтенант. – Через полчаса здесь уже целая эскадрилья «юнкерсов» будет.

– Если появится, примем бой! – огрызнулся Зайцев. – И спрячьте наконец пистолет. Вы по нам или по самолетам стрелять собрались?

Привлеченные шумом, поодаль собрались моряки. Подошел и доложился командир только что вернувшегося «Быстрого». Ждали «Прибоя», который почему-то задерживался.

– Они и так нас обнаружили, – продолжал Зайцев. – И налет уже не первый. Если бы пропустили, то «лапти» прямо бы на ремонтную базу вышли. А там полдесятка судов стоят, в том числе один наш бронекатер и тральщик. Но если отдадите приказ огня не открывать, а вести очень скрытное наблюдение, что ж… выполним. Но оборонять свои корабли предписано уставом.

Слова «очень скрытное наблюдение» вызвали невольный смешок у командиров катеров. Кращенко не пользовался большим авторитетом, проводя почти все свое время в блиндаже, метрах в трехстах от стоянки. Он не участвовал в переправах и прикрытии гражданских судов. Даже когда выбывал из строя кто-то из капитанов, на их место он ставил обычно боцманов.

– Приказ мы хорошо поняли, – подвел итог Морозов, командир «Верного». – Фрицев не тревожить, даже если они ремзавод прилетят бомбить. На зенитной батарее еще две пушки остались, вот пусть они и расхлебываются с «юнкерсами».

– А командный пункт дивизиона с телефонисткой надо подальше в лес перенести, – с трудом сдерживаясь, резко проговорил Морозов. – Там и грибов больше, и самолеты немецкие реже летают.