Текст книги "Горячие точки на сердце"

Автор книги: Владимир Михановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

А что же приснопамятный «план Степашина – Волошина»?» Ему, увы, так и не суждено было воплотиться в жизнь. Москва долго раздумывала над созданием временного совета республики, но так и не решилась создать его в КЧР, тем более – поставить во главе его «местного человека» Игоря Иванова.

Временно исполняющим обязанности президента КЧР был назначен присланный из Москвы Валентин Власов, опытный администратор, к тому же хорошо знавший Северный Кавказ. Ему даже довелось некоторое время побывать заложником в мятежной Чечне, откуда его вызволили с немалыми усилиями. Впрочем, о Чечне у нас еще будет впереди особый разговор…

Был назначен и новый министр внутренних дел республики КЧР – Александр Волкодав, которого в КЧР хорошо знали, притом не с худшей стороны. Он сразу принялся наводить порядок, исправляя упущения предшественника.

Сторонники Станислава Дерева спокойно восприняли перемены, полагая, что все это – вода на их мельницу. Зато совершенно другой, как нетрудно догадаться, была реакция семеновцев. Теперь уже они составляли большинство на продолжающем клокотать митинге. Снова митинг, захлестнув центральную площадь, выплеснулся на прилегающие улицы.

Хрупкое, призрачное равновесие вновь – в который раз! – оказалось нарушенным.

Хотя генерал Матейченков все время находился в гуще событий, ежеминутно подвергаясь опасности, он так и не взял себе личную охрану. Все силовые объекты предпочитал проверять самолично, проверяя их боевую готовность и полагаясь только на собственные глаза и уши. В своем деле он терпеть не мог порученцев и посредников.

На здешнем кавказском солнце, находясь все время на свежем воздухе, он успел дочерна загореть, а густые казацкие усы придавали ему сходство с местным жителем – то ли с карачаевцем, то ли с черкесом, то ли с абазином. А вернее всего – с кряжистым казаком-станичником…

Об этом и сообщил Матейченкову Завитушный, когда они в очередной раз вдвоем, безо всякого прикрытия, отправились на митинг.

– Скоро, Иван Иванович, совсем станешь местным, – заключил Завитушный.

– Все может быть, – отмахнулся генерал, поглядывая на лица встречных. – Даже то, чего быть не может.

– А что? – воодушевился Завитушный, продолжая развивать свою мысль. – Переедешь в Черкесск, купишь себе домик… Сейчас приличную избенку задешево можно приобрести. Ну, а ежели захочешь, мы тебе колхозом дом построим.

– А с работой как? – поинтересовался генерал. – Аппарат президента сюда, что ли, перетащим?..

– Зачем? В Москву летать будешь.

– Каждый день?

– Ага.

– Сначала аэродром в Черкесске в порядок приведите, чтобы большие самолеты могли садиться. А покамест только для стрекоз он и годится. Стыд и позор!..

– Сделаем, отец.

– Улита едет, когда-то будет. А пока сделаете, как прикажешь мне быть, дорогой Сергеич?

– А через Минводы, Иван Иванович, через Минводы. Самое верное дело.

– Разве что через Минводы, – весело согласился генерал.

– Бабоньку тебе отыщем – красотулю, пальчики оближешь, – продолжал Завитушный.

– Жена у меня есть, одна и на всю жизнь, – отрезал Матейченков. – И не болтай лишнего.

– Прости, если что не так, Иваныч. Ляпнул чего не надо. Язык у меня больно длинный.

– Это заметно.

Приближение митинга, его взволнованное дыхание они почувствовали еще издали.

Проталкиваясь сквозь народ, они подошли поближе к трибуне.

Генерал негромко заметил:

– Послухаем, чего сегодня гутарят.

Стоя на перевернутой бочке-цистерне, от которой вкусно пахло мазутом, надрывался очередной оратор:

– Москва нас топчет сапогами. Она думает, что ей все на свете дозволено. Империя зла…

– Полюбишь и козла, – выкрикнул кто-то в рифму, и по толпе прошел хохоток, вызванный импровизированной шуткой.

– Хорошо, что шуткуют, народ не обозленный, – шепотом заметил Сергей Сергеевич.

Матейченков кивнул.

– Но те времена прошли, – продолжал оратор. – Империя распалась, а Россия нам не указ. Сейчас для всех граждан России – слобода! (Он так и сказал – слобода).

– Свобода! Свобода! Свобода! – троекратным эхом подхватила вся огромная площадь.

Оратор, видимо, был поднаторевшим в публичных выступлениях, хотя Матейченков и Завитушный видели его впервые. Он избегал общих слов, давно успевших набить оскомину, и старался бить фактами. Толпа начала прислушиваться внимательнее и теперь уже жадно ловила каждое его слово.

– Земляки-единомышленники, – веско продолжал оратор. – для тех, кто не знает, хочу сказать, что у нас с Москвой заключен специальный договор, где прямо сказано, что может делать центр, а что ему не положено. Но Москва грубо нарушает договор, сами видите, вмешивается все время в наши внутренние дела, которые должны решать мы, и только мы, и никто, кроме нас! Верно я говорю?

– Верно.

– Любо!

– Говори, – послышались выкрики со всех сторон.

– Скажите, братья! Разве мы не джигиты? Разве мы недоделки какие? Разве мы не в силах распорядиться сами собственной судьбой? Разве мы не имеем права выбрать себе такого президента, которого хотим? Почему мы должны подчиняться произволу?

Толпа ответила одобрительным гулом:

– Долой Москву!

– Долой захребетников!

– Сами с усами.

– Мы не колония.

– Нам Россия не указ.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, оратор приветственно помахал рукой и спустился по лесенке с трибуны.

– Будешь выступать? – шепотом спросил Завитушный.

– Может быть.

– Погодишь?

– Посмотрю, как дальше дело пойдет.

Следующий оратор, в отличие от своего предшественника, оказался мямлей, и вдобавок говорил так, словно у него полон рот горячей каши, которую он не может выплюнуть.

Главное же – вместо того, чтобы говорить на единственную волнующую народ тему – о том, кто должен нынче стоять у руля государственной власти в Карачаево-Черкесии, – оратор начал с охаивания порядков в нынешней России, где он, по его словам, недавно побывал.

– Про нас говори, мужик, Россия далеко, – попытались его из толпы образумить, но оратор не внял голосу разума.

Россия теперь – это сплошное болото, заселенное лягушками, – витийствовал он. – И власти настоящей там нет. Всем командуют коррумпированные чиновники…

– Эй, погоди, милый человек, – неожиданно перебил оратора старик, стоявший рядом с трибуной. Опершись на суковатую палку, он внимательно слушал выступающего.

Папаха старика выцвела от времени, морщинистая кожа на лице от старости обвисла, но глаза-буравчики смотрели живо и весьма хитро.

Оратор поперхнулся на полуслове. На Кавказе принято оказывать старшим внимание.

Он наклонился вниз:

– Чего тебе, отец?

– Если начал гутарить по-русски, – он назидательно поднял палку, – то и продолжай по-русски.

– А я как говорю?

– А кто тебя знает, как. Говоришь ты непонятно. Вроде не по нашему. Может, из Израиля приехал?

Толпа развеселилась.

– Что тебе непонятно? – спросил оратор, скрывая досаду.

– Ты объясни мне, милый человек, что такое кора… кора…

Выступающий растерялся:

– Какая кора, отец? Не говорил я ни про какую кору.

– Ну, как же. Я не глухой, слава богу. Своими ушами слышал, как ты только что говорил: все, мол, чиновники в России кора… кора…

– Коррумпированные, – догадался выступивший и вытер вспотевший мгновенно лоб.

– Во-во, – закивал старик. – кора эта самая. Что она обозначает?

– Коррумпированность означает продажность. Я сказал, отец, что в России все чиновники продажные. За денежки они готовы продать все что угодно – и родину, и мать с отцом, и правду-истину.

– Так и говори – мол, продажные чиновники. А то – кора да кора. Какая кора? На дубе, что ли?

Старика поддержал общий хохот.

– А ты откель так хорошо Россию-то знаешь? – продолжал наступать ободренный старик.

– Я там долго жил.

– Долго жил, ума не нажил. А я почему обязан тебе верить? Может, тебя эти самые… с корой… тебя подослали сюда?

– Да зачем?

– А чтобы вбить клин между нами и Россией. А то гляди, – старик потряс палкой в воздухе, – враз с тебя всю кору-то сдерем, голым побежишь…

– Думай, что говоришь.

Толпа откровенно потешалась над внезапно возникшей перепалкой, ее воинственное настроение улетучилось.

– Я-то думаю, сопляк, – продолжал старик, – а вот ты совсем не думаешь. Хочешь вбить клин между нами и Россией. А того не понимаешь, дурья твоя башка, что мы и есть Россия, мы ее часть. Это понятно тебе?

Опозоренный оратор слез с трибуны бочком и быстренько затерялся в толпе.

– Молодец, батяня, – прошептал Иван Матейченков.

– По-нашенски врезал сосунку, – согласился Завитушный.

Между тем на цистерну успел взобраться следующий оратор. Начал он не без опаски, учитывая не слишком успешный опыт своего предшественника.

– Скажите, братья, зачем нам варяги? – начал он, потрясая кулаками и пытаясь сразу взять быка за рога.

– Ворюги? – переспросил старик.

– Пришельцы со стороны нам не нужны, – с ожесточением повторил выступающий, игнорируя ехидную реплику вредного старикана. – Прислали княжить и володеть Валентина Власова. Не спорю, может, он и достойный человек. Но разве мало у нас своих достойных джигитов?.

Матейченков и Завитушный тревожно переглянулись.

– Одна надежда на старика, – прошептал – генерал.

– В смысле?

– Если он этого не укоротит, придется мне выступить с разъяснением нашей политики.

– …Ты ври, да не завирайся, – строго произнес старик, словно услышав подсказку генерала Матейченкова. – Власов – герой, он чеченский плен прошел.

– Герой! Плен прошел! Да его русские просто выкупили у наших братьев-чеченцев, трех миллионов долларов не пожалели.

– Трех миллионов?

– Ну да.

– Точно знаешь?

– Верные люди говорили.

– Значит, так и есть. Выходит, он человек стоющий, этот Власов, – поцокал старик языком. – Я бы, например, за такое трепло, как ты, и рубля рваного не дал, даже в базарный день.

– А Волкодава зачем нам в начальники из Москвы прислали? – надрывался оратор, отчаянно пытаясь ухватить ускользающую нить и вернуть внимание слушателей.

– Ну совсем опупел, – взмахнул руками старик. – Да разве можно собаку назначить на человеческую должность?

– Какую собаку?

– Сам сказал: Москва поставила начальником волкодава. Это что же: он на людей наших будет охотиться, как на волков?

– Волкодав – это фамилия такая, – пояснил оратор, стараясь сдержать дрожь в руках. – А ты, отец, если чачи перебрал, шел бы домой, подальше от греха.

– Перебрал или не перебрал – это мое дело. К твоему сведению, я с утра не принимаю, в отличие от тебя. А если и приму, то три капли, в самую плепорцию, – с достоинством ответил старик, обнаруживая незаурядное знание тонкостей великого и могучего русского языка. Докладчика, впрочем, он больше не прерывал. Тот сам вскоре сбился и с позором покинул трибуну.

Солнце, поднимаясь, пригревало все сильнее, но люди не расходились – наоборот, они продолжали прибывать.

Вскоре на площади яблоку негде было упасть. Матейченкова и Завитушного толкали со всех сторон. Генерала не узнавали – во-первых, он был в штатском, во-вторых, надел картуз с широким козырьком, который большую часть лица оставлял в тени.

– …Мы слишком долго ждали, братья, пора действовать, – начал очередной оратор.

– Это кто? – спросил Матейченков.

– Из штаба Семенова.

– Знаешь его?

– Как облупленного.

– Хорошо, потом расскажешь, что это за фрукт, – оборвал его генерал.

– Мы слишком много говорим и мало делаем, – между тем продолжал выступающий. – У нас есть свой глава республики – Владимир Семенов, всенародно избранный. Больше нам никто не нужен, и баста. Пусть немедленно вступает в должность президента, и делу конец.

– Верно.

– Правильно.

– Семенова на трон, – поддержала, хотя и не стройно, толпа последнего оратора.

– И никакие другие выборы нам не нужны, начхать нам на них! Ни в Государственную Думу, ни в президенты России. Хватит! Накушались! Всем остальным выборам предлагаю объявить бойкот. – произнеся последнее слово, оратор покосился на старика, но тот не перебил его, пребывая в глубокой задумчивости.

– Хватит.

– Накушались, – снова поддержала его толпа.

– У нас своих дел хватает, – с торжеством продолжал оратор. – На чужие выборы нам начхать.

– Так чего нам делать-то? – спросил кто-то из толпы. – Так и прочихаться недолго.

– Чихохбили получаются, – подержали его.

– Вношу конкретное предложение, – напрягся оратор. – С завтрашнего числа, то есть с 26 июля, я предлагаю объявить властям наше гражданское неповиновение.

Старик с палкой зашевелился, выйдя из задумчивой созерцательности, и оратор, не дожидаясь каверзных вопросов, поспешно пояснил:

– Это значит, что с завтрашнего числа никто, ни один человек не должен выходить на работу.

– Никто?

– Ни один человек.

– И до каких пор?

– Пока генерал армии Владимир Семенов, законно избранный нами президент, не вступит в свою должность.

На этот раз поддержка оратора не была такой единодушной. Толпа поддержала его довольно вяло. Это, в частности, объяснялось тем, что здесь немало было сторонников Станислава Дерева.

Но особенно единодушными в своем недовольстве оказались женщины, которых много пришло на митинг.

Посыпались реплики:

– А как быть безработным?

– Богатым хорошо, а нам так и сяк худо.

– Вы, мужики, только одно и умеете – не работать!

– Опять нам, бабам на своем горбу все семейство тащить! – пронзительно закричала симпатичная молодайка с младенцем на руках. – А ребенка моего кто будет кормить? Ты, что ли, толстомордый? – адресовалась она к оратору. – Так для того титьки у тебя ишо не отросли. Или уже отросли?..

– Женщина, – строго произнес оратор, – помни свое место. Не надо превращать общественное мероприятие в балаган.

– Все вы, мужики, на одну колодку, – не унималась молодайка. – Вам лишь бы не работать, а причина всегда найдется.

– Умолкни, женщина.

Неожиданно для всех молодица с ребенком ловко взбежала по хлипкой лесенке на трибуну, подскочила к оратору и свободной рукой ухватила его за ворот рубашки:

– Давай!

– Чего тебе? – растерялся оратор.

– Расстегивай, говорю!

Выступающий машинально выполнил экстравагантное требование, еще не догадываясь, с чем оно связано.

– А теперь доставай! – потребовала она.

– Чего доставать-то?

– Грудь свою доставай, баламут! Будешь дите мое кормить. У меня молоко от всех ваших дел пропало, – строго пояснила молодая женщина под общий хохот.

Время между тем неприметно подошло к обеду, и толпа на площади стала заметно редеть.

– Честно говоря, я ожидал сегодня худшего, – произнес генерал.

– Я тоже, – признался Завитушный.

– Только бы они не уцепились за этот самый акт гражданского неповиновения.

– По моему, они пропустили предложение мимо ушей.

Матейченков покачал головой:

– Дай-то бог.

– Иваныч, у меня живот подвело.

– Да и я проголодался.

– Пойдем перекусим.

– Приглашаю в гостиничный буфет, хотя от их пищи можно вполне свои ноги протянуть.

– У меня есть лучшее предложение.

– Например?

– У нас ведь во всю частная инициатива развивается, – улыбнулся Завитушный. – спасибо вашим российским экономистам. Научили. Каждый норовит обзавестись своим делом, пусть микроскопическим.

– Не пойму, куда клонишь.

– К тому, что неподалеку есть чудный маленький духанчик, частный сектор. Там недурно готовят, и недорого берут.

– И хозяина знаешь?

– Немного.

– Скажи, Серега, а есть в Черкесске человек, которого бы ты не знал? – спросил Матейченков.

– На такие вопросы я на голодный желудок не отвечаю.

Они не спеша шли по теневой стороне улицы, где было не так жарко, обсуждая ближайшие дела.

– А народ у вас с юмором, – заметил Матейченков, полный впечатлений от утреннего митинга.

Завитушный согласился:

– Этого добра хватает. А без юмора, Иван Иваныч, в наше время выжить невозможно.

– Крепко выступил мужик из штаба Семенова.

– Да, он умница. Владимир Семенов с ним всегда советуется.

– Что-что, а кадры Семенов подбирать умеет.

– Армейская закалка, – кивнул Завитушный.

– А старика знаешь?

– Который всем ораторам укорот делал?

– Ну да.

– Не знаю.

– Эге, вот ты какой всезнайка!

– Он не местный, – пояснил Завитушный, как бы оправдываясь. – не в Черкесске живет.

– А где?

– В горах. Думаю, в Приэльбрусье.

– Откуда знаешь?

– По выговору. Там у горцев свой акцент.

– Нет у него акцента.

– Ты не уловил, Иваныч.

– Он пьян был?

– Трезв как стеклышко.

– Что ж он ораторам мешал?

– Наверно, развлечься хотел.

– Мог нарваться.

– Запросто. Его счастье, что никто крови не жаждал. А то бы накостыляли по первое число, даром что у нас старик – лицо уважаемое.

– Далеко твой духанчик?

– За углом.

Матейченков вздохнул:

– Женщину с ребенком жалко.

– Да, бабам во время передряг достается больше всего, – согласился Завитушный. – Такова особенность Востока.

– Как, впрочем, и Запада. А также всех прочих частей света, – добавил генерал.

Вскоре они остановились перед подвальчиком, из гостеприимно открытых дверей которого тянуло прохладой.

– Проше пана, – Завитушный посторонился, пропуская вперед своего начальника.

В помещении народу было немного – видно, цены все-таки кусались, подумал Матейченков. Приятно пахло молодым терпким вином, жареным на вертеле барашком.

Они сели в дальнем углу, за обшарпанный столик, старательно обклеенный голубым пластиком. Предстояло кое-что обсудить, и генерал не хотел, чтобы их разговор достиг до чужих ушей. Из головы не выходило предложение, озвученное представителем штаба Владимира Семенова. И ежу понятно, что он говорил отнюдь не от собственного имени и не во власти внезапного озарения…

Начинался новый этап в жизни республики, новая телесерия, как выразился бы Завитушный.

– Слышал я тревожные вести, товарищ генерал, – понизив голос, произнес Завитушный, когда они уселись за приземистый столик.

– Что такое?

– Отдельных наших ребят, которых карачаевцы да чеченцы захватывают в плен, они заставляют принять ислам.

Генерал побарабанил пальцами по столу.

– Дело скверное. Хорошо, что сказал, Сергеич. Займусь этим делом, поговорю с командирами. – И после продолжительной паузы добавил: – Слушай, может просто это военная хитрость?

– Как так?

– Ну, для того, чтобы выжить, приняли мусульманство, а вернутся домой – откажутся от него.

Помощник покачал головой:

– Не так все просто, товарищ генерал. – Чеченцы не так просты.

– Силком заставляют?

– Кровью замазывают. Чтобы приняли в новую веру, солдат должен собственноручно убить товарища и отрезать ему голову. И все это снимают на видео…

Генерал нахмурился:

– Первый раз о таком слышу.

– А это ваххабиты недавно придумали. Это они называют – верность на крови.

* * *

Весть о том, что из Пешавара под видом груза 200 прибыла снайперша, мигом облетела отряды моджахедов.

Старший шейх Магомет-Расул, отличительным признаком которого была заячья губа, разместил ее в своем доме, добротном, двухэтажном.

Выбирая разные поводы, те, кто был свободен, заглядывали в дом, чтобы хотя бы одним глазком посмотреть на гостью, посланную сюда самим Верховным шейхом.

Девушка сидела за столом и ела большой ломоть белого хлеба, запивая его мацони. На любопытных она не обращала никакого внимания. Только что она побывала в бане, и щеки ее еще пылали жаром.

Время от времени она обменивалась короткими фразами с Магометом-Расулом: язык она немного выучила в Афганистане. Снайперскую винтовку-автомат, привезенную в цинке, она положила рядом с собой на стул, и время от времени поглаживала ствол, будто это была голова разлегшейся собаки.

Честно говоря, шейх был разочарован, встретив Елену.

Перед ним из открывшегося цинкового контейнера предстала женщина хоть довольно юного возраста, но с измученным лицом, на котором пережитые невзгоды оставили свой нерадостный след.

Совсем не такой виделась она в мыслях, возникших после беседы с Верховным шейхом. Что делать? Так происходит довольно часто, когда хрупкая мечта сталкивается с суровой действительностью.

Елена дичилась людей, была мало разговорчива и большую часть проводила на стрельбище, стреляя из привезенного снайперского оружия. Цели она выбирала различные – и неподвижные, и движущиеся. Стреляла она превосходно, и Магомет-Расул, несколько раз наблюдавший ее стрельбу, остался доволен. Правда, делал он это тайком, спрятавшись за скалой, поскольку девушка была резка на язык и за словом в карман не лезла.

И все-таки он был доволен ее приездом: с местными моджахедами у него сложились несколько напряженные отношения, произошедшие из-за того, что приходилось постоянно делить материальную помощь, поступающую из-за границы. А помощь эта стала в последнее время достаточно скудной, и полковник, руководивший военными операциями моджахедов, за каждое выполнение требований духовного руководителя требовал себе определенную мзду как в долларах, так и в излишней самостоятельности, и это выливалось в мало приятные конфликты.

Рукайтис же была в полном распоряжении шейха, который взял целиком на себя проведение важной и деликатной миссии по устранению нового полпреда президента, прибывшего в Карачаево-Черкесию.

И невдомек было Магомету-Расулу, полагавшему себя человеком весьма проницательным, что черты, которыми отличалась приезжая снайперша, были наносными, ей вовсе не присущими. Это было чем-то вроде мимикрии, защитной оболочкой, которой женщина защищалась от любых внешних попыток вторгнуться в ее в ее внутренний мир.

Необходимо сказать, что такая оболочка была не прихотью, а суровой необходимостью, диктовалась жизненными обстоятельствами. Первое из было – повышенная чувственность, которая явилась следствием омерзительного поведения начальника поселка ссыльных, которого ссыльное население именовало комендантом концлагеря. Вторым же обстоятельством была ее неудержимая тяга к спиртному, тяга, от которой сумел ее исцелить личный лекарь Бен Далена.

Когда она закончила курс лечения, мусульманский доктор сказал ей очень памятные слова:

– Запомни, дочка, ты не излечена от алкоголизма. Тяга к спиртному – в любых его формах – только дремлет в твоих клетках. Она подобна хищному зверю, который дремлет в своей берлоге. Точнее – мириадам зверей, которые затаились каждый в своей клетке. Эти звери только слегка одурманены – в результате курса лечения, который ты успешно прошла…

Ты видела когда-нибудь водоем, покрытый льдом? – спросил неожиданно убеленный лекарь.

– Ну, видела, с недоумением ответила молодая женщина. – Сначала – в

Эстонии. А потом, – в ссылке, в Сибири… Там очень долгая и суровая зима…

– Так вот, запомни, дочка: ты как бы идешь по жизни как по такому водоему, покрытому тонкой корочкой льда. Если будешь вести тихий, размеренный образ жизни – беда тебя минует. Тебе понятно?

– Какая, доктор, может быть размеренная, тихая жизнь у снайпера, который постоянно имеет дело с оружием, пулями и смертями?

Старик взял ее руку и сказал:

– Может, дочка. И прежде всего потому, что ты сама выбрала путь справедливой мести неверным, которые измывались над тобой. Это понятно?

Элен кивнула.

– Ощущение верности иэбранному пути должно дать тебе, новообращенной мусульманке, твердость и незыблемость духа. Только молись в трудные минуты Аллаху, и он поможет тебе. И помни, помни каждую минуту, дочка, что лед под тобой тонок и грозит обломаться.

Так закончил лекарь свое напутствие.

…Выгрузка цинка вч аэропорту прошла без сучка и задоринки. Время от времени, не так уж и редко, на посадочную полосы приземлялись самолеты с печальным грузом, так что и этот не вызвал у должностных лиц никаких подозрений, тес более что все сопроводительные документ ы были вы полоном порядке.

Встречающие бородачи взяли груз на плечи и размеренным шагом понесли его к видавшей виды «Газели», стоявшей поодаль.

Машина чихнула скверным бензином и помчалась в горы, которые начинались сразу за аэропортом. «Газель» остановилась в высокогорном ауле, возле прочно поставленного двухэтажного дома, и те же почтенные бородачи, в чем-то неуловимо похожие друг на друга, отнесли аккуратный металлический параллелепипед в дом и поставили его пред непроницаемые очи шейха…

Когда подняли крышку контейнера, гостья легко выпорхнула из него и стала на пол, – словно с кушетки соскочила.

Она сразу узнала главного и сделала шаг к нему. Магомет-Расул раскрыл ей навстречу объятия, но женщина, как бы не замечая их, протянула ему руку.

– Елена Рукайтис, снайпер, – четко представилась одна. – прибыла сюда для выполнения особого задания.

– Вижу, вижу! Добро пожаловать. – Шейх состроил самую доброжелательную из своих улыбок и снова захотел было приобнять приезжую, но наткнулся на выражение ее бесстрастных серых глаз и ограничился тем, что немного задержал в своей руке ее холодную как ледышка ладонь.

– А у вас здесь прохладно, – заметила Елена, оглядываясь. – когда я грузилась в Пешаваре, там было за сорок.

Она прошлась по комнате.

– И дышится у вас легко, кислорода много. Как на Балтийском берегу, – добавила гостья.

Магомет-Расул начал что-то говорить, она, извинившись, вежливо перебила его:

– О делах завтра поговорим, хорошо? Немножко устала в дороге. И потом… говорят, горцы умеют устраивать хорошую баню. Я бы попарилась… Это возможно?

Перед тем, как накинуть в наскоро растопленной баньке дверь на крючок, она спросила:

– Мой объект на месте?

– Да.

– Ну и ладушки, – заключила она, захлопывая дверь.

Поздно вечером, когда все улеглись спать, Элен послала эсэмэску Бен Далену. Это был единственный человек на земле, в которого молодая женщина была влюблена без памяти. Нет, не чувственной любовью, упаси Аллах! Она влюбилась в него чистой дочерней любовью, свежей и абсолютно нетребовательной. Этот человек вытащил ее, можно сказать, из пропасти, когда весь остальной мир от нее отвернулся. Он долго и терпеливо следил, как его личный лекарь лечил ее вконец изломанную психику. Далее он обратил ее в истинную вера, объяснив раз и на всю жизнь, что нет бога кроме бога, и Мухаммед – пророк его. И он поддержал ее страстное желание – отправиться на войну с неверными наказать этих русских, которые были одного поля ягодой с извергом-комендантом.

…Правда, в последние дни пребывания в подземном дворце Бен Далена ей в душу закралось ужасное подозрение, что Верховного шейха тяготит чрезмерная, по его мнению, слепая и дикая привязанность снайперши к своей высокой особе. И потому отбытие юной эстонки на войну с неверными почитал за благо. Она подсмотрела высокомерное и брезгливое выражение его лица, когда Верховный думал, что Элен не глядит на него. Она хотела тут же выразить нахлынувшие на нее чувства, но усилием воли сдержала себя, за что впоследствии мысленно себя благословляла, и не раз. Хорошо, что она тогда же не закатила истерику, ибо их отношения были бы навсегда испорченными.

Пусть все, думала она, остается так как есть; внешность соблюдена, а все остальное не имеет значения.

В послании по мобильному телефону, она сообщала, как долетела, как ее встретили и препроводили в высокогорный аул, поместили в лучшем доме, который занимал шейх, которого Верховный называл не именем, а придуманным им самим прозвищем Заячья губа. Дом большой, двухэтажный, беленый известью, совсем как на Украине, где она была однажды.

В конце она писала, что Заячья губа в местном отделении милиции выправил ей необходимые документы, и теперь она именуется Екатерина Ивановна Дрожжина. Документы хорошие, у любых проверяющих не должны вызвать подозрения: Магомет-Расул шепнул, что паспорт принадлежал русской женщине, которая вышла замуж за черкеса была убита хулиганствующими левацкими элементами, провозгласившими лозунг «Черкесия – для черкесов!». Так что оставалось только переклеить фотографию.

С утра мещанка Дрожжина взялась за дело, по которому, собственно, и приехала. Все тот же расхлябанный газик отвез ее в город. Он со включенным мотором ждал ее за углом, а а снайперша присоединилась к митингу, который непрерывно шумел на центральной площади столицы.

Сам шейх подробно описал ей внешность полпреда, которого Елена сразу узнала, будто знакома была с ним много лет. Рядом, не отставая ни на шаг, его сопровождал по виду местный человек, с которым они все время оживленно переговаривались.

Она приезжала несколько дней подряд, и досконально изучила, когда приходит сюда полпред Матейченков и где любит стоять.

К делу она привыкла относиться серьезно.

* * *

Назавтра полпред президента, не на шутку встревоженный утренним митингом, решил созвать общее совещание местных силовиков. Он сказал им, что ситуация в республике снова начала обостряться. И потому необходимо обсудить общие меры по ее стабилизации.

Силовики не сразу прониклись серьезностью момента.

– Зря беспокоитесь, товарищ Матейченков, – объявил министр внутренних дел республики. – Я за свой участок работы ручаюсь. Вернее, всегда ручался, – поправился он. – Посмотрим, как мой преемник будет справляться…

Все присутствующие знали, что сегодня он последний день на работе: с завтрашнего дня его сменяет новый министр внутренних дел, назначенный Москвой, с угрожающей фамилией Волкодав.

– Я был вчера на митинге, – перебил Матейченков, – он меня встревожил. Проанализировал выступления, они стали жестче, некоторые ораторы призывают к противозаконным акциям…

– Пустые разговоры.

– Сколько времени они длятся…

– Любят поговорить наши люди.

Генерал подождал, пока обмен репликами стихнет, и немного повысил голос:

– Кстати, всем вам настоятельно советую почаще бывать на митингах. Там вы услышите голос народа.

– Глас народа – глас божий, – вставил Завитушный, когда Матейченков сделал короткую паузу.

– Не зарывайтесь в бумаги, – продолжал генерал. – иначе и впрямь проспите царство божие.

– Зря беспокоитесь, товарищ Матейченков, – продолжал министр внутренних дел. – Я наших людей знаю, поверьте, не хуже, чем вы. А может, и лучше, – добавил он с вызовом, видимо, решив, что терять уже нечего. – Они поговорят и разойдутся. Митингуют, говорите? Тем лучше. Больше пара уйдет в трубу.

– В свисток, – поправил Матейченков.

– Тем более!

– Повторяю для всех: такие митинги могут обернуться кровопролитием, – повысил голос Матейченков.

– Наш народ хлебом не корми, а дай покричать, – примирительно произнес начальник Управления госбезопасности.

– Раньше такой возможности не было, теперь появилась, – поддержал его сосед. – Вот и дерут глотку с утра до вечера.

– Это для них вроде бесплатного театра.

– Но приструнить надо – это точно, – согласился начальник таможни. – товарищ представитель президента прав – а то совсем на голову сядут, дело нехитрое.

– Слишком много свободы дали.

– Я вас ознакомил с некоторыми оперативными данными, – продолжал Матейченков. – Вы сами убедились, что данные тревожные. У населения на руках слишком много оружия. Подчеркиваю, незарегистрированного. Необходимо, чтобы те, кто его незаконно хранит, отвечали по всей строгости закона.

– Вот пусть ваш Волкодав и отвечает за это, – огрызнулся обиженный министр.