Текст книги "Тайны на крови. Триумф и трагедии Дома Романовых"

Автор книги: Владимир Хрусталев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Вчера нам говорили, что по городу идет слух, что три бомбы готовы – для царицы-матери, вел. кн. Сергея и вел. кн. Алексея. Другая версия, что царица-мать и вел. кн. Владимир против царя, хотят его устранить» [215] .

В зарубежных изданиях это происшествие нашло отражение порой в самых невероятных подробностях. Английская известная писательница Э. Тисдолл в своей утрированной манере повествования отметила:

«Церемония Водосвятия подходила к концу. У высокого окна Зимнего дворца стояли Императрица, Вдовствующая Государыня и их фрейлины. Раздался орудийный салют. Стреляли пушки Петропавловской крепости, что на противоположном берегу Невы. Неожиданно послышался жуткий свист, за ним грохот разрыва. Окно дворца окутало облако дыма и пыли. Посыпались стекла, в лица пахнуло ледяным ветром. Снаряд разорвался под самым окном.

Никто не был ранен, потому что снаряд угодил в кладку между первым и вторым этажом. Поскольку для салюта использовались лишь холостые снаряды, не оставалось никакого сомнения в том, что среди гвардейских артиллеристов находились революционные элементы» [216] .

Любопытно выяснить реакцию императора Николая II на эту нештатную ситуацию. В частности, в его дневнике было записано за эти дни:

« 6-го января. Четверг.

До 9 час. поехали в город. День был серый и тихий при 8° мороза. Переодевались у себя в Зимнем. В 10½ пошел в залы здороваться с войсками. До 11 час. тронулись к церкви. Служба продолжалась полтора часа. Вышли к Иордании в пальто. Во время салюта одно из орудий моей 1-й конной батареи выстрелило картечью с Васильевского острова и обдало ею ближайшую к Иордании местность и часть дворца. Один городовой был ранен. На помосте нашли несколько пуль; знамя Морского корпуса было пробито. После завтрака принимали послов и посланников в Золотой гостиной. В 4 часа уехали в Царское. Погулял. Занимался. Обедали вдвоем и легли спать рано.

7-го января. Пятница.

Погода была тихая, солнечная, с чудным инеем на деревьях. Утром у меня происходило совещание с д. Алексеем и некоторыми министрами по делу об аргентинских и чилийских судах. Он завтракал с нами. Принимал девять человек. Пошли вдвоем приложиться к иконе Знамения Божьей Матери. Много читал. Вечер провели вдвоем.

8-го января. Суббота.

Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник – социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах.

9-го января. Воскресенье.

Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь» [217] .

В то время когда император находился в Царском Селе, в Петербурге произошли кровавые столкновения. Великий князь Владимир Александрович (главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа) отдал приказ 9 января о пресечении беспорядков в столице. Полиция и войска при разгоне демонстраций применили оружие. Всего в этот день погибли 96 и были ранены 334 человека [218] . Позднее до 27 января из числа раненых скончалось еще 34 человека (в том числе один помощник пристава). Итак, по документальным данным, всего было убито 130 человек и около 300 ранено [219] . Такими печальными последствиями завершилась провокационно спланированная акция социалистов-революционеров, которая породила бунтарские настроения по всей стране.

Накануне событий (8 января 1905 года) великий князь Константин Константинович с тревогой записал в дневнике:

«8 числа ни одна газета не вышла – везде перестали работать. Из окрестностей Петербурга вызваны войска. Ожидают, что в воскресенье десятки, если не сотни, тысяч рабочих соберутся на площади перед Зимним дворцом, чтобы заявить свои требования самому Государю. Но он в Царском [Селе]. Мне кажется, что власти потеряли голову» [220] .

Великая княгиня Ксения Александровна тоже отразила свое беспокойство в дневниковой записи:

« 8 января. Суббота. – Петербург.

Встали около 9 ч. Утром писала, читала /…/. Сегодня газет нет, типографии тоже закрылись! Забастовка принимает грандиозные размеры, и чем все это кончится, Бог знает. – Из Петергофа вытребованы конно-гренадерский и л[ейб] драгунский полки. Была у меня кн. Грузинская, рассказывала всякие ужасы! /…/ Миша приехал из Гатчины, Дина была. Позже пришли Фогель и Соня. Болтала с последней. Ольга увлекается выжиганием по дереву! Миша говорит, что уже меньше поездов ходит и, вероятно, движение скоро совсем прекратится. У Пети трещит голова /…/. Обедали в Аничкове [дворце]. У Мама застала гр. Воронцова. Он приехал просить, чтобы она завтра уехала с утра в Царское [Село], т. к. ждут на улицах беспорядков и говорят, что рабочие в числе нескольких тысяч с семьями собираются придти к Аничкову [дворцу] с челобитной. Она страшно недовольна, спласирована в высшей степени и находит, что это вздор и глупо, но все же уступила общим просьбам! Нечего сказать, хорошие времена!» [221] .

9 января было воскресеньем. Участники шествия с утра выступили из отделов «гапоновского общества» (расположенных в разных частях города) с расчетом, чтобы сойтись к двум часам у Зимнего дворца. Некоторые шествия представляли собою толпу в несколько десятков тысяч человек; многие несли портреты царя и иконы. Всего в них участвовало до трехсот тысяч [222] .

По воспоминаниям Г.А. Гапона можно представить картину того воскресного утра:

«Я подумал, что хорошо было бы придать всей демонстрации религиозный характер, и немедленно послал несколько рабочих в ближайшую церковь за хоругвями и образами, но там отказались дать нам их. Тогда я послал 100 человек взять их силой, и через несколько минут они принесли их. Затем я приказал принести из нашего отделения царский портрет, чтобы этим подчеркнуть миролюбивый и пристойный характер нашей процессии. Толпа выросла до громадных размеров… “Прямо идти к Нарвской заставе или окольными путями?” – спросили меня. “Прямо к заставе, мужайтесь, или смерть, или свобода”, – крикнул я. В ответ раздались громовое “ура”. Процессия двигалась под мощное пение “Спаси, Господи, люди Твоя!”, причем когда доходили до слов “императору нашему Николаю Александровичу”, то представители социалистических партий неизменно заменяли их словами “спаси Георгия Аполлоновича”, а другие повторяли “смерть или свобода”. Процессия шла сплошной массой. Впереди меня шли мои два телохранителя…» [223] .

Когда шествие от Нарвской заставы во главе с самим отцом Гапоном подошло к Обводному каналу, путь ему преградила цепь солдат. Толпа, несмотря на предупреждения, двинулась вперед, подняв плакаты: «Солдаты, не стреляйте в народ». Дан был сначала холостой залп. Толпа продолжала идти. Тогда был дан боевой залп. Несколько десятков человек было убито или ранено. Гапон скрылся, предоставив толпу самой себе, которая в беспорядке отхлынула назад. После трагических событий отец Георгий Гапон был лишен сана, бежал за границу, где активно вращался в революционных эмигрантских кругах. Выпустил книгу «История моей жизни».

В этот день в других районах столицы (Васильевский остров, Выборгская сторона) происходило то же, что у Нарвской заставы: демонстранты доходили до кордона войск, отказывались разойтись, не отступали при холостых залпах и рассеивались, когда войска открывали огонь на поражение. Молва тотчас же приумножила число жертв. По окончательной официальной сводке, было убито 130 человек и ранено несколько сот. Но дело было не столько в числе жертв, а в самом факте массового народного движения против власти в военное время, столкновения толпы с войсками на улицах Петербурга.

Эти события получили и большой международный общественный резонанс. Так, например, в воспоминаниях княгини Ю.Ф. Кантакузиной, внучки президента США, указывается: «Впоследствии я узнала, что мои родители всерьез озабочены происходящим в России, поскольку все нью-йоркские газеты писали о Кровавом воскресенье крупными буквами, сообщалось, будто около 50 тысяч человек было убито, и Нева покраснела от крови! По правде говоря, я никогда не слыхала, чтобы в эти дни беспорядков было убито больше 285 человек» [224] .

Трагичный для Российской империи день, вошедший в анналы истории под наименованием «Кровавое воскресенье» (или «позор самодержавия»), нашел отражение в дневнике великого князя Константина Константиновича:

« 9 января. – Мраморный дворец.

На Путиловском, Невском и некоторых других заводах рабочие не только забастовали, но тысячными толпами ходили по улицам, требуя от рабочих других заводов, фабрик, мастерских, типографий и пр., чтобы и там прекратили работы, грозя в противном случае насилием. Нежелание рабочих этих заведений согласиться на требования путиловских не помогало, и полицией было сделано распоряжение, закрывать мастерские во избежание побоища. Не думаю, чтобы такая уступчивость была целесообразна. То же было и с типографией Академии наук. Только я потребовал от полиции письменного заявления о необходимости прекратить работу, как того требовало нахлынувшая толпа забастовавших» [225] .

Старшая родная сестра царя, великая княгиня Ксения Александровна также сделала пространную поденную запись:

« 9 января. Воскресение. – Петербург.

Вот уж денек! Бог знает, что здесь творится. Город на военном положении, по улицам – патрули и разъезды, всюду войска. Из Пскова пришла 24-я дивизия на подмогу. Главная задача была, чтобы не пустить толпу на Дворц[овую] площ[адь] и набережную, и это было достигнуто, но пришлось стрелять преображ[енцам] по толпе из арки, т. к. они не слушались. – Они непременно хотели придти к Зимнему [дворцу], видеть Ники, но т. к. их не пускали туда, то разные темные субъекты объясняли народу, что царь их больше слушать не хочет, он не на их стороне, надо покончить с казнокрадами, это их вина, надо бить, душить и т. д. Такую речь Петров (ездовой) сам слышал. В это же время проезжал какой-то генерал, его остановили и избили. (Все это было на Морской.) Мы были у обедни, потом завтракали Couple, сестра Соф[ьи] Дмитр[иевны], Ueptain и Фогель. Болтали после. Потом Клопов влетел, читал нам письмо, кот[орое] он написал Ники, говорит, что надо что-нибудь сделать, чтобы остановить все это, даже следовало бы Ники принять депутацию от рабоч[их] самых спокойных, что бы они [могли] высказать ему лично свою просьбу. Это произвело бы впечатление, как на них, так и на скверный элемент, закрыло бы им рты. Эти бедные люди слепы, оружие в руках революционного элемента, который пустил все средства в ход, играя самыми лучшими святыми чувствами. Во главе этого движения стоит священник, ужаснейший мерзавец Гапон, кот[орый] тоже участвовал в беспорядках, с крестом в руках! Его окружили плотной стеной и его никак не могли схватить. Стреляли в нескольких местах на Васильевск[ом] острове (там было хуже всего и даже в одном месте была устроена баррикада!). За Нарвской заставой, у Дворц[овой] площ[ади], на полицейском мосту и т. д. Я должна была ехать к М[арии] П[авловне], но меня не пустили! Говорили страшно много по телефону с Георгием [Михайловичем], Минни и др. К чаю пришли Секрелиц и Фогель, потом дети нас пригласили смотреть волшебный фонарь. Очень много писала. Обедали одни, потом пришли Шотелин, Соф[ья] Дмитр[иевна] с Сережей, страшно много рассказывали. Борис Шер[еметев] (они приехали от них) участвовал в усмирении толпы и вернулся домой под ужасным впечатлением. Ужас, что говорилось среди этих людей, они прямо кричали, что Государя им не надо и его нет и т. д. Солдаты были так обозлены, что их с трудом можно было сдерживать. Ольга [Александровна] тоже в Царском [Селе] и там осталась на ночь. Сидела почти до 12 ч.» [226] .

На следующий день великий князь Константин Константинович в своем дневнике уточнял ход произошедших трагических событий в столице:

« 10 января. – Петербург.

Слухи, ходившие по городу, о том, что 9 числа стачечники или рабочие намереваются собраться на Дворцовой площади, чтобы подать прошение Государю, оправдались. Приняты были меры: пехота и конница оберегали подступы к дворцу. После полудня густые толпы народа хлынули к дворцу; войска их задерживали, и в некоторых местах были даны залпы. Я слышал, что священник Георгий Гапон, стоящий во главе разрешенного год назад “Общества заводских и фабричных рабочих”, оказался явным революционером. От деятельности, направленной к улучшению быта рабочих, “Общество” перешло к политической агитации. Говорят, о[тец] Гапон или схвачен или даже убит. Утром казалось на улицах спокойно. Поехал в санях в Главное управление. Действительно, ничего подозрительного не было заметно. Думал, что на приеме никого не будет, однако пришли. Когда собрался ехать домой, сказали, что на улицах опять появляются толпы и может быть не безопасно. Особенно неприятно военным – их оскорбляют и словами, а иногда и действием. Взял с собой Риттиха, который за меня тревожился; мы надели шашки наверх пальто и поехали вместе в санях. Добрались до дому вполне благополучно. Потом уже не выходил и не выезжал» [227] .

Вскоре был отправлен в отставку министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский и уволен петербургский градоначальник И.А. Фуллон, назначено официальное расследование. В какой-то степени пострадал дядя царя великий князь Владимир Александрович (1847–1909). Он с 1884 года командовал войсками гвардии и столичным военным округом, нес ответственность за произошедшие кровавые события и в итоге под давлением общественного мнения и других обстоятельств подал прошение об отставке. Император Николай II принял его отставку 25 октября 1905 г.

События 9 января 1905 года произвели большое негативное впечатление по всей стране и за ее пределами. Рабочие массы начали прямые враждебные действия против властей. Партия революционеров, особенно в лице эсеров, воспользовалась провокацией, повлекшей трагические события, чтобы усилить антиправительственную пропаганду. Царское правительство в ответ усилило репрессии. Губернатором Петербурга был назначен Д.Ф. Трепов (1855–1906) – человек твердый и преданный Государю. Забастовка стала постепенно прекращаться, но газеты вышли только 15 января. Когда была получена телеграмма из Парижа о том, что японцы открыто хвастаются волнениями, вызванными на их деньги, этому не захотели верить даже такие правые газеты, как «Новое время» и «Гражданин».

Император Николай II поручил новому генерал-губернатору столицы Д.Ф. Трепову собрать делегацию из рабочих разных заводов и 19 января принял ее, выразив в речи свое отношение к происшедшему:

«Вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины, – сказал Государь. – Стачки и мятежные сборища только возбуждают толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли, и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Много надо улучшить и упорядочить. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно…» [228] .

Государь в то же время распорядился отпустить 50 000 золотых рублей на пособия семьям пострадавших в трагических событиях 9 января и поручил созвать сенатору Н.В. Шидловскому (1843–1907) правительственную комиссию для выяснения «причин недовольства рабочих Санкт-Петербурга», а также их насущных нужд, при участии в ее деятельности выборных из среды рабочих.

В воспоминаниях генерала П.Г. Курлова, в то время курского губернатора, а позднее товарища (заместителя) министра внутренних дел, имеются такие строки:

«Стрельба в рабочих 9 января 1905 года тоже не может быть поставлена в вину Государю. Он не знал об их намерениях и желаниях, Он не знал, что не перед рабочими, в своем кабинете находился начальник столицы – с. петербургский градоначальник, генерал Фуллон, а перед рабочими стояли вооруженные войска, обязанные по долгу службы и в силу закона не подпускать к себе толпы ближе 50 шагов без употребления оружия.

Действием Государя было увольнение градоначальника от должности за прямое неисполнение им своего долга лично встретить толпу, выяснить желания рабочих масс и их истинное настроение для верноподданнического затем о сем доклада.

Нельзя требовать от Императора, чтобы Он заменял в таком случае Собою градоначальника. Жизнь Его была слишком драгоценна для государства, и, можно сказать, далеко не находилась в безопасности, особенно после “случайного”, за три дня до 9 января, выстрела одного из орудий гвардейской конной артиллерии картечью по помосту, где находились Государь и Августейшая семья во время Крещенского водоосвящения. /…/

Когда в 1905 году Россия, в чаянии успеха революции, была залита кровью и освещена заревом пожаров помещичьих усадеб, военные суды были введены по инициативе покойного П.А. Столыпина, которому, по незабвенному его выражению, нужна была великая Россия, Государю Императору представлялись еженедельно сведения о количестве смертных приговоров, и каждый раз, возвращаясь с Всеподданнейшего доклада, П.А. Столыпин передавал мне о том, какое удручающее впечатление производят на Государя эти сведения, а также непременное требование, чтобы были приняты все меры к сокращению случаев предания военному суду и к ограничению числа губерний, объявленных на особом положении, где эти суды могли применяться. /…/

Государь Император, безусловно, отклонял от себя утверждение смертных приговоров, и я не знаю ни одного случая, когда обращенное к Его Величеству ходатайство о помиловании было бы Монархом отклонено.

Все изложенное было, конечно, прекрасно известно главарям революционных партий и представителям революционной прессы еще до революции и, конечно, не могло оставлять никаких сомнений у этих лиц и их присных после февраля 1917 года, когда для них не было уже ничего тайного и в их руках были все самые секретные документы. Но ложь и клевета до революции признавались ими как средство для борьбы против ненавистного режима, а после одержанной победы были проявлением бессмысленной мести к падшему Российскому Самодержцу мелких людишек, дорвавшихся до власти» [229] .

Георгий Гапон, бежавший вскоре после Кровавого воскресенья за границу, выпускал под руководством эсеров отчаянные воззвания к народу. В одном из революционных нелегальных изданий после посылаемых проклятий по адресу «зверя-царя», «шакалов-министров» и «собачьей своры чиновников» Гапон призывал во время тяжелой Русско-японской войны: «Министров, градоначальников, губернаторов, исправников, городовых, полицейских стражников и шпионов, генералов и офицеров, приказывающих в вас стрелять, убивайте… Все меры, чтобы у вас было вовремя настоящее оружие и динамит, знайте, приняты… На войну идти отказывайтесь… По указанию боевого комитета восставайте…» [230] .

Мы сегодня все хорошо знаем, чем окончились эти события. Все-таки стоит напомнить, что Георгий Гапон был амнистирован в октябре 1905 года. Он вскоре вернулся в столицу Российской империи, но был заподозрен революционерами в давнем сотрудничестве с полицией; повешен в 1906 году эсером П.М. Рутенбергом и рабочими-дружинниками на даче в Озерках под Петербургом в Финляндии.

Многие в наши времена возвеличивают роль П.А. Столыпина (1862–1911) по выведению Российской империи из кризисной ситуации. Правда, реже вспоминают методы, которые были употреблены к этому. Петр Столыпин энергично взялся за борьбу с революцией. На взрыв эсерами его дачи на Аптекарском острове в Петербурге, когда он лишь чудом остался жив, но пострадали его малолетние дети (притом было убито находившихся в приемной 27 человек и ранено 32, и 6 из них умерло от ран на другой день), ответил массовыми репрессиями. Столыпин убедил царя и практиковал введение военно-полевых судов, отправлявших на виселицу за причастность к революционному террору. Появились специальные, так называемые «столыпинские вагоны», перевозившие в Сибирь арестованных революционеров, и «столыпинские галстуки» (ими стали называть намыленные веревки на виселицах) для тех, кто выбрал вооруженный и непримиримый путь борьбы с государственным монархическим строем. В общем итоге за три года после революционных выступлений 1905 года по приговорам военно-полевых судов за политические убийства и грабежи было казнено 2835 человек. В то же время от массового террора так называемых революционеров пострадало несколько десятков тысяч человек, включая не только представителей власти, но и учителей, врачей и простых, ни в чем неповинных людей. Петр Столыпин 10 мая 1907 года в своей речи в Государственной Думе, как вылечить Россию от тяжкой хвори, подчеркивал:

«В деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать! В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» [231] .

Осенью 1909 года П.А. Столыпин призывал:

«Итак, на очереди главная задача – укрепить низы. В них вся сила страны. Их более ста миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа – вот девиз для всех нас, русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» [232] .

Отметим, что в это время в частное владение более чем 2,5 млн. семейств крестьян перешло более половины общинной земли.

Являлась ли Российская империя слабейшим звеном в цепи капиталистических государств, как утверждал В.И. Ленин и его последователи? Была ли она так уж неизбежно обречена на революцию?

Не доказывает ли противоположное то, что сама Февральская революция, после всем памятного поражения народных выступлений 1905–1907 гг., оказалась для вождей большевиков полной неожиданностью? Вожди большевиков фактически «проворонили» так называемую «великую и бескровную» Февральскую революцию. Если бы не помощь масона А.Ф. Керенского (по совместительству член партий трудовиков и эсеров), который от имени Временного правительства реабилитировал на свою «подмогу» всех мастей революционеров, то им бы не видать Петрограда, как своих ушей, а значит, и «триумфа» великого Октябрьского переворота большевиков.

Правда, позднее А.Ф. Керенский отрицал свой вклад в дело «мировой революции».

В эмигрантских воспоминаниях генерала А.С. Лукомского (1868–1939) имеется любопытное свидетельство:

«В обществе было и будет много споров о том, “кто сделал революцию?”. Как мне передавали, А.Ф. Керенский, которого как-то упрекнули в том, что он был одним из руководителей революционного движения в феврале и марте 1917 года и что этим он сыграл в руку немцам, – будто бы ответил: “Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались направить ее в должное русло”» [233] .Однако вернемся к хронологической последовательности происходивших событий в Российской империи.

Празднование 100-летия Бородинской битвы

Малоизвестны многим читателям события, связанные с празднованием юбилейных дат в Российской империи и участием в них членов династии Дома Романовых. Прежде всего это празднование юбилея, связанного с 100-летием Бородинского сражения под Москвой с покорителем Европы Бонапартом Наполеоном (1912). До того было отмечено в Российской империи знаменательное событие мирового значения: 200-летие победы русских войск над шведами под Полтавой (1909). Таким образом, в каждом столетии во время правления династии Романовых были еще раз на деле подтверждены знаменитые, ставшие символическими слова святого князя Александра Невского: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет».

В Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ, бывший ЦГАОР СССР) хранятся уникальные документы, связанные с историей торжественного празднования знаменательной даты 100-летия Бородинского сражения под Москвой.

Для Российской империи и русского народа война с французами в 1812–1813 гг. стала величайшим бедствием. Она коснулась многих семей, опалила судьбы и оставила глубокий след в памяти каждого нашего соотечественника. Недаром ее назвали Отечественной войной, т. к. она превратилась во всенародную борьбу против иноземного «нашествия двунадесяти языков». Наше поколение современников может сопоставить ее по значимости и жертвам только со Второй мировой войной. Стоит заметить, что если события 1812 года в российской истории большевиками как-то упоминались, то документы о проведенном 100-летнем юбилее в 1912 году в советские времена вообще замалчивали. Эти документы длительный период находились в спецхранах или «на ограниченном доступе». Даже дневники императора Николая II за 1912 год до сих пор еще не опубликованы и только должны появиться в печати. Мы имеем редкую возможность познакомить наших читателей с подлинными документами, а также с воспоминаниями очевидцев тех далеких событий и, таким образом, связать «нить времен», которую неоднократно пытались прервать и начать сначала временщики России.

В личном фонде императора Николая II (Ф. 601) сохранилось уникальное дело № 415 за 1912 год: «Церемониал празднования 100-летия Отечественной войны, списки лиц, участвовавших в праздновании». В этом же фонде можно отметить еще несколько подобных дел: «Порядок крестного хода в Москве в день празднования 100-летия Отечественной войны 1812 г.», «Манифест Николая II в связи со 100-летним юбилеем Бородинского боя. 26 августа 1912 г.», «Описание Бородинского поля в день столетнего юбилея Бородинской битвы, посвященное Николаю II. (На фр. яз.)», «Адрес потомков, участников войны Николаю II по поводу столетней годовщины Бородинской битвы. 28 августа 1912 г.», «Альбом фотографий с надписью: “Бородинские торжества 25–26 августа 1912 г.”» и др.

Юбилейные торжества длились 6 дней, с 25 по 30 августа 1912 года (по старому стилю) или с 6 по 11 сентября (по новому стилю). Первые два дня (25–26 августа) празднования происходили в присутствии Государя Николая II и членов Императорского Дома Романовых, непосредственно на знаменитом Бородинском поле, а затем были продолжены в Москве, главным образом на Ходынском поле и территории Кремля.

Подготовку к торжествам начали еще в 1910 году с проектов создания Музея Отечественной войны 1812 г. и выполнения государственного заказа написания грандиозной картины «Бородинской панорамы» (под руководством академика Франца Алексеевича Рубо). В частности, современники отмечали: «Панорама представляла величайшее художественное произведение. Холст панорамы имел в окружности 162 аршина и в вышину 21,1 аршина. Приготовленное в Брюсселе целое полотно (без швов) весило 3000 пудов и стоило 10 000 руб. Панорама изображала Бородинский бой в самый решительный момент, 26 августа, в 12 часов дня. Панорама разделена была на 15 секторов. Зритель как бы находился в деревне Семеновской» [234] .

Добавим, что создание героической живописной панорамы обошлось в 120 000 руб., из которых 50 000 руб. были пожалованы императором Николаем II, а 70 000 руб. отпущены из казны. Здание Бородинской панорамы вечером освещалось электричеством. С музеем Отечественной войны 1812 года дело оказалось гораздо сложнее. К юбилейным торжествам его открыть на территории Кремля не успели и ограничились выставкой раритетов в Историческом музее, которую посетил император Николай II с дочерьми и великими князьями 29 августа 1912 года. На следующий день юбилейные торжества завершились крестным ходом от Успенского собора в Кремле до Красной площади, где на помосте был зачитан царский манифест и отслужен торжественный молебен.

Попытаемся воспроизвести события, которые непосредственно происходили в те торжественные дни на самом Бородинском поле. Там заранее были организованы большие работы по восстановлению некоторых военных укреплений времен 1812 года и приведению в образцовый порядок исторических монументов, и не только русским воинам, но и французам. Для царских поездов сюда протянули даже железнодорожную ветку от станции Бородино и построили специальный павильон. В работах участвовали не только военные саперы, но и привлекался добровольный труд уголовных заключенных, которым сократили наполовину тюремный срок. Работы проводили, как в России водится, до самого последнего момента, чему мешали частые дожди.

Весь путь предложенного проезда императора Николая II уставлен был мачтами с флагами, перевитыми зелеными ветками елей и украшенными гербами, а среди дороги, около моста, недалеко от Инвалидного домика построена была громадная белая триумфальная арка, такая же, как и перед царской Ставкой недалеко от Бородинского поля. Как арки, так и все украшения сделаны были в стиле Александровской эпохи. На арках надписи: «Не нам, не нам, а имени Твоему», «С крестом в сердце, с оружием в руках, никакие человеческие силы не одолеют нас», «Имена и дела ваши будут переходить из уст в уста, до поздних родов». Перед въездом в монастырскую гостиницу построен был «памятник Славы» – архитектурная колонна, украшенная изображением лафетов и ружей, с надписью: «От благодарного потомства – великим предкам».

С 18 августа сюда (на Бородинское поле) стали стягивать отдельные воинские части представителей тех полков, которые принимали участие в сражении 1812 года. В частности, здесь были и представители военного флота в лице Гвардейского экипажа. Капитан 2-го ранга Н.В. Саблин (брат флигель-адъютанта свиты императора) позднее делился воспоминаниями:

«В этом 1912 году исполнилось столетие Бородинского боя. В праздновании юбилея принимали участие все части войск, сражавшихся сто лет тому назад. Наш экипаж был тогда вместе с егерями, и на поле у нас стоял совместный памятник. Так как экипаж посылал на празднества знаменную роту с хором музыки и ехал сам командир экипажа ( граф Н.М. Толстой. – В.Х.), то почти что все офицеры и команды были списаны с яхт, и мне пришлось вступить в должность адъютанта экипажа и переехать в наши казармы. В двадцатых числах августа рота выступила в Москву, и дальше, на Бородинское поле. На нем мы поместились в палатках, именно на том месте, где сто лет тому назад стоял наш экипаж. Собственно говоря, от экипажа тогда была лишь артиллерийская рота, но она принимала деятельное участие в сражении и очень отличилась» [235] .