Текст книги "Защита Лившица: Адвокатские истории"
Автор книги: Владимир Лившиц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Егор мог предстать перед судом присяжных, и обвинитель должен будет объяснить им, почему экспертиза категорически исключила возможность происхождения от Егора спермы, обнаруженной в теле потерпевшей. Он должен будет доказать присяжным, что результаты еще восьми экспертиз, проведенных по делу, не свидетельствуют о невиновности подсудимого. А ведь эти результаты заключались в том, что посторонние микроволокна, обнаруженные на одежде потерпевшей, никакого отношения к подсудимому не имеют, и, наоборот, на его одежде никаких микроволокон от одежды Клюевой нет. Проверялось также и подногтевое содержимое Клюевой и Егора, и образцы грунта на его обуви – никакого отношения к убийству и месту происшествия они не имели.
Оставалось предполагать, что Егор примчался на место происшествия по воздуху.
Эта плодотворная идея и дала следователю возможность найти искомые доказательства. Через четыре месяца после убийства Читаев лично отвез в Москву марлевые тампоны с образцами крови Клюевой и вырезы от рубашки Егора со следами крови. Была назначена одорологическая экспертиза.
Не пугайтесь научных терминов! Зная латынь, вы можете изобретать их самостоятельно. «Одор» – в переводе с латыни означает запах.
Экспертиза состояла в том, что специально обученная собака, понюхав представленные ей различные образцы, нашла сходные по запаху и полаяла на них. Это были образцы, привезенные Читаевым. После этого специально обученный эксперт написал заключение о том, что в вырезах от рубашки Егора имеются запаховые следы потерпевшей. Это служило доказательством того, что Егор был на месте происшествия и убил Клюеву. Так же просто, как изобретение научных терминов.
Внимательные технологи отнеслись к собачьему лаю серьезно, но не были уверены в том, что так же серьезно отнесутся к этому присяжные заседатели. Поэтому действия Егора были квалифицированы как простое убийство, совершенное на почве «внезапно возникших личных неприязненных отношений», и в суд присяжных он не попал.
Вот в этом как раз и состояла тонкость технологии.
* * *
Неважно, каким образом и почему мы встретились с Мамой. Кажется, она требовала от меня лишь одного – чтобы я поверил в невиновность ее сына, а я ей объяснял, что вера – не моя специальность. Мне безразлично, убивал он или нет. Недоказанная виновность – это то же самое, что доказанная невиновность, и если вина Егора не доказана, то неважно, что там произошло на самом деле. Мама ответила, что я циник и ей это не нравится, но времени на поиски другого адвоката уже нет, поэтому… В общем, вот гонорар. Все, что есть. Пожалуйста.
* * *
Дело состояло из трех килограммов высококачественной макулатуры и не опровергнутого алиби. Серьезных доказательств вины Егора было всего два: заключения биологической и одорологической экспертиз. Было и еще кое-что по мелочи.
Известно, например, что Клюева выходила из дома трезвая. Но в ее крови было обнаружено 3,2 промилле алкоголя. Для ее веса это соответствует тяжелой степени опьянения, сопровождающейся нарушением дыхания. Правда, знакомый гаишник рассказывал мне, как они ночью остановили прапорщика на уазике. Прапорщик вышел из машины и стал доказывать, что трезв, вместо того чтобы спокойно отдать деньги и ехать дальше. Пришлось прапорщика везти на экспертизу. От полученного результата дыхание остановилось у эксперта: 4,5 промилле! Но это был боевой прапорщик, которому Клюева упиралась бы носом в портупею.
Где Клюева успела принять такое количество алкоголя – осталось тайной. Но в ходе судебного заседания стало известно, что супруги Платовы приглашали пляжную компанию в гости – достойно завершить вечер. Никому, кроме Клюевой, эта идея не понравилась. Супруга Ипатова сообщила, что к ним никто так и не пришел, а супруг Ипатов наутро уехал в длительную командировку то ли в Удмуртию, то ли в Башкирию и до сих пор не возвратился.
Еще стало известно, что Покутнев почти до утра сидел с Ленкой Стебловой на скамейке около автобусной остановки. Как раз у входа в рощу. Сама Ленка Стеблова в очередной раз навсегда вернулась к мужу и не смогла точно сказать, чем они занимались с Покутневым, сидя на скамейке, и почему не видели, как в рощу входила Клюева.
* * *
Если бы государственного обвинителя спросили, что такое эритроцитарная система АВ(0), он бы откровенно ответил: «Не знаю». Да и зачем ему это знать, если в конце длиннющего заключения эксперта-биолога есть вывод: происхождение крови на рубашке Егора от Клюевой не исключается. Для стороны обвинения «не исключается» означает, что на его рубашке ее кровь. Вывод однозначный.
Для стороны защиты «не исключается» означает, что на его рубашке может быть ее кровь. А если может быть, то может и не быть. Вывод предположительный.
Поэтому нам нужно кое-что знать об эритроцитарной системе АВ(0).
Представьте себе тарелку с супом. В супе есть бульон и капуста. Жидкость и твердые тела. Бульон – это плазма крови, а капуста – это эритроциты. Вот такой суп течет у нас в жилах. В бульоне есть антигены А и В. В капусте – одноименные антитела альфа и бета. Группы крови различаются в зависимости от того, какое сочетания этих антител и антигенов обнаружено в супе.
Но есть еще один овощ в этой тарелке – сопутствующий антиген Н (латинское «аш»). Его хитрость заключается в том, что он – родитель остальных антигенов. Одному Богу известно, во что может превратиться этот хитрый антиген – в А или в В. Одному Богу известно, какой суп сварится и какая группа крови получится после превращения хитрого антигена.
Возможно, нам и не нужно было все это знать, но в пятнах крови на рубашке Егора был обнаружен только антиген Н, и никаких других. Эти два пятна размером по одному миллиметру каждое были расположены в районе левой подмышки.
У Клюевой же группа крови была с одними антителами и совсем без антигенов, то есть первая. Тот факт, что кровь на рубашке Егора могла быть одной группы с кровью Клюевой, не оспаривался. Тридцать процентов населения земного шара имеют такую группу крови. Но кровь на рубашке могла быть любой другой группы, потому что антиген Н может присутствовать в любой из четырех групп крови.
Вот и судите – нужно ли было защите знать об эритроцитарной системе и можно ли было не усомниться в выводах эксперта.
* * *
О научной одорологии лучше всего рассказала бы собака, лаявшая на образцы крови. Если на основании собачьего лая можно обвинить человека в убийстве, то почему нельзя допросить собаку в суде? У нас все возможно.
Дверь открылась, и в зал суда вошла породистая сука – черная с рыжим подпалом немецкая овчарка по имени Марта. Она остановилась у двери и повела по сторонам мокрым носом.
– Guten morgen, Eure Ehren! Darf ich herein?[1]1
Доброе утро, Ваша Честь! Разрешите войти?
[Закрыть] – овчарка высунула язык и, склонив голову набок, не мигая уставилась на судью.
От неожиданности у судьи Зубова случился приступ кашля. В школе он изучал немецкий язык и в анкетах писал, что владеет иностранным языком со словарем. Однако к свободному общению на немецком языке он не был готов.
Не дождавшись приглашения, собака подошла к судейскому столу и села на задние лапы.
– Вы русским языком владеете или, может быть, нуждаетесь в услугах переводчика? – откашлявшись, осведомился судья.
– Schwer zu sagen, – пролаяла собака, – aber last uns probieren.[2]2
Трудно сказать, но давайте попробуем.
[Закрыть] Я будет говорить на рюски.
На вопросы участников процесса Марта пояснила, что работает биодетектором в одиннадцатом отделе экспертно-криминалистического центра МВД Российской Федерации. В ее обязанности входит одорологическое исследование (то есть обнюхивание) представленных запаховых образцов и подача голосовых сигналов (то есть облаивание) при обнаружении в представленных образцах сходных запахов. За время работы Марта провела более двух десятков успешных обнюхиваний, и ей присвоено звание ефрейтора.
Что касается конкретной одорологической экспертизы по делу Егора, то Марта имеет честь доложить суду о том, что действительно в вырезах от рубашки подсудимого и марлевых тампонах с образцами крови потерпевшей имелись сходные запахи.
Свой вывод ефрейтор Марта сделала на основании стереохимической теории происхождения запаха, в соответствии с которой запах зависит от формы его молекул, вписывающихся в гнезда обонятельного эпителия…
– Фу! – закричал государственный обвинитель, которому обонятельный эпителий был нужен так же, как эритроцитарная система. – У меня вопросов больше нет!
– И какого рода запахи вы обнаружили в представленных образцах? – это уже вопрос со стороны защиты.
Марта повернула ко мне лохматую голову, но вдруг присела на левый бок и стала судорожно чесать холку правой задней лапой. Глаза ее на минуту застыли в сладострастной муке.
– Entschuldigung,[3]3
Прошу прощения.
[Закрыть] блохи замучили, – закончив процедуру, сообщила Марта. – А насчет запахов докладываю: и марлевый тампон, и вырез от рубашки подсудимого одинаково пахли любительской колбасой производства Тимашевского мясокомбината.
Знала ли Марта о том, что конверты с образцами лежали в портфеле следователя рядом с бутербродами, или ей это подсказало профессиональное чутье? Спросить ее мы уже не успели, потому что ефрейтор одорологической службы вышла из зала суда. Все равно никто не понимал по-немецки.
В коридоре Марту ждал кинолог с тарелкой супа из антигенов.
* * *
Со времен Шерлока Холмса наука ушла очень далеко. Но науку не смогло догнать наше бедное правосудие. У него не было денег для того, чтобы пользоваться современными методами исследования крови путем анализа ДНК. Дешевле полировать болванки и смотреть в свою тарелку.
Я подошел к Егору и спросил, уверен ли он в том, что нам нужно просить суд о назначении экспертизы крови по ДНК. Достоверность такого исследования практически стопроцентная, во всяком случае, можно будет точно сказать, чья кровь на его рубашке. Если ответ эксперта будет не в нашу пользу – это равносильно обвинению в убийстве. Я не хотел навредить клиенту необдуманным шагом. Егор, не задумываясь, ответил, что такая экспертиза – его единственная надежда доказать свою невиновность.
Вера – не моя специальность, но я поверил Егору и попросил суд назначить экспертизу следов крови на его рубашке путем анализа ДНК.
Суд посовещался и отказал нам, ссылаясь на то, что для вынесения приговора у него и так достаточно доказательств.
* * *
С наступлением холодов бомжи ищут теплые места. Синяк на зиму обычно шел сдаваться в спецприемник или совершал мелкую кражу. Перезимовав на нарах за государственный счет, он возвращался на вольные хлеба к родным мусорным бакам.
Нынешний Новый год Синяк встретил в камере следственного изолятора. От него уже отсекли все лишнее и придавали нужную форму для следующей стадии процесса. На соседней шконке какой-то парень писал кассационную жалобу. Парню крупно повезло. Мог раскрутиться лет на двадцать, а получил четыре года.
В приговоре было написано: «…Утверждение следствия о том, что Егор задушил Клюеву, носит предположительный характер и не может быть положено в основу обвинительного приговора, тем более что в подногтевом содержимом подсудимого следов Клюевой не обнаружено, хотя нанесение телесных повреждений, сопровождавшихся обильным кровотечением, обязательно должно привести к значительному опачкиванию в том числе рук и одежды убийцы, так как кровью пропитана вся петля из майки, узел которой находился на шее сзади. Суд считает, что кроме подсудимого на месте происшествия находились и другие неустановленные лица, которые вместе с подсудимым нанесли Клюевой телесные повреждения и задушили ее. Суд считает необходимым переквалифицировать действия Егора на часть первую статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса – как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека…»
Это цитата, поэтому за стиль я не несу ответственности. За это никто не понес ответственности, потому приговор отменить нам не удалось. Все остались при своей тарелке супа.
И судья Зубов, и следователь Читаев, и сыщик Сосыкин – люди современные, без предрассудков. По своей наивности они еще не знают, что на дне любой тарелки прячется в капусте сопутствующий антиген Н. Они еще не знают, чей мокрый нос почует его сладкий запах и во что превратится этот хитрый овощ. Они еще не знают, что от кого-то из них завтра могут отсечь все лишнее. У жизни своя технология.
Лицо кавказской национальности
Однажды в начале лета я прочел в вечерней газете заметку о криминальных происшествиях за сутки.
Писали, что на квартиру предпринимателя Д. было совершено разбойное нападение. Несовершеннолетняя дочь хозяина квартиры в это время находилась дома одна. Нападавшие связали ее и заставили отдать спрятанные родителями деньги. Один из разбойников был в маске и с ножом, другой – без маски и с пистолетом. Далее – приметы «лиц кавказской национальности» и просьба ко всем, кто что-то знает, слышал или видел, звонить по телефону дежурной части.
«Обычный случай», – подумал я, отложил газету и забыл о прочитанном.
Я еще не знал, что через некоторое время познакомлюсь с предпринимателем Д. и с его дочкой, а заметка станет доказательством по уголовному делу о разбойном нападении.
* * *
Демидов был небедным человеком и добился этого самостоятельно. У него не было богатых родственников или высокопоставленных друзей. Когда работа в институте стала фикцией, он ушел в капитализм и открыл свое предприятие. Была и нищета, и рэкетиры, и налоговая полиция. Он все преодолел, от всего отбился. Но тогда это зависело только от него и касалось его одного. То, что произошло сейчас, зависело не от него и касалось его дочери. Ссадина у нее на лбу уже заживала, а о том, что происходило у ребенка внутри, они с женой только догадывались. Дочка целыми днями неподвижно сидела у себя в комнате и молчала.
Первым желанием было достать автомат Калашникова и всадить весь магазин в брюхо обидчикам. Автомат достать несложно, но вот достать обидчиков невозможно. Они растворились. Это бесило больше всего, и дело было, конечно, не в похищенных деньгах и старом магнитофоне.
После встречи с Куликом, сыщиком, который занимался их делом, надежда кого-то найти тоже растворилась.
На широких плечах Кулика покоилась несоразмерно маленькая птичья голова. Мысли, которые, видимо, возникали в этой голове, теснились там, не находя выхода, поскольку упирались в свинцовый саркофаг черепной коробки. То, что вследствие избыточного давления все-таки выходило наружу из естественных отверстий, приобретало вид неоформленных словесных масс и продолговатых междометий. Пассаж информации, поступающей в птичью голову извне, тоже был затруднен в силу уже описанных причин.
Казалось, что Кулик постоянно тужится. Но это лишь казалось, так как парень по жизни особо не напрягался. Окончив школу милиции, он понял, что удостоверение сотрудника уголовного розыска дает некоторые властные полномочия и с успехом заменяет мозги.
Было очевидно, что Кулик не относится к числу тех редких птиц, которые могут долететь до середины Днепра. Предел его возможностей – летать через Темерничку и ловить наркоманов в темных подъездах. С другой стороны, за такую зарплату и в темные подъезды ходить не захочется.
Демидов встретился с Куликом и предложил ему пять месячных зарплат единовременно. Предложение сыграло роль очистительной клизмы, и Кулик без колебаний согласился. Однако вскользь заметил, что работает не один. Демидов удвоил сумму и выдал аванс.
Через три дня Кулик позвонил и предложил жене Демидова с дочкой прийти на опознание. Заказывали – получите. Такие вот мы крутые парни.
* * *
Сосика задержали утром около дома. Из автомобиля вышел парень с необычно маленькой головой и вежливо предложил съездить в райотдел, чтобы расписаться в какой-то бумажке.
В райотделе Сосика завели в дежурную часть, где ему уже не очень вежливо предложили выложить все содержимое из карманов и забрали паспорт. Потом доставленного посадили в клетку, и этот, с маленькой головой, зачем-то снял Сосика на видео.
Нельзя сказать, что Сосик испытал восторг от происходящего, но и причин для особого беспокойства у него не было. Его земляков часто останавливали на улице, проверяли документы, даже доставляли в милицию, но потом отпускали.
Сосик пять лет назад приехал из Абхазии, женился, имел постоянную прописку и работал технологом на заводе. Этим летом завод остановился, и всех отправили в принудительный отпуск. Совсем недавно Сосик нашел наконец источник нормального дохода – строительные шабашки. Третий день они делали евроремонт в квартире одного пузатого.
Валера, бригадир, с утра был занят выбором плитки, и они договорились начать с двенадцати часов. До двенадцати оставалось еще сорок минут.
«Не опоздаю», – подумал Сосик, но в это время за ним пришел Кулик. Сосика отвели на второй этаж в кабинет, где уже находилось несколько человек, и посадили на диван рядом с еще двумя мужиками. Затем открылась дверь кабинета, и туда вошла девочка. Она остановилась перед диваном и, глядя в пол, указала пальцем на Сосика.
– Этот, – сказала она и вопросительно посмотрела на Кулика.
«На предложение встать и представиться крайний справа мужчина встал и назвал себя: Зухбая Coco Георгиевич» – так было записано в протоколе опознания личности.
Девочка в сопровождении Кулика вышла из кабинета, а Сосику объявили, что он задержан по подозрению в совершении разбойного нападения. Сосик попытался было возмутиться, но ему уже совсем невежливо предложили заткнуться и надели на него наручники.
К двенадцати он явно не успевал.
* * *
Все это Сосик рассказал мне во время нашего первого свидания через неделю после ареста. Сосик не понимал, почему он находится под стражей, почему девочка его опознала, и говорил, что никакого отношения к разбойному нападению не имеет.
Судя по обвинению, преступление было совершено в прошлый понедельник с половины двенадцатого до двенадцати часов дня. Я предложил Сосику вспомнить все, что он делал в этот день, – в мельчайших подробностях. Но Сосик всю прошлую неделю искал работу или сидел дома. Он не мог вспомнить, что делал в тот день. Он не мог вспомнить ничего особенного, что можно было бы достоверно подтвердить.
Помогла жена Сосика. У нее в голове не укладывалось, как это ее муж, такой тихий и безобидный, никогда не повышавший голоса, мог напасть на девочку. Но жена заранее оправдывала любые действия мужа, даже если то, что говорил Кулик, – правда. Завод не работает, денег в доме нет, и Сосик целыми днями ходил по городу в поисках работы. Жена по секрету мне рассказала, что в тот понедельник (она посчитала дни) Сосик с утра ушел в заводское общежитие к Валере по поводу работы. Пришел вечером выпивший и сразу лег спать. Где был – неизвестно. Может, он на самом деле…
Вечером я нашел Валеру.
* * *
Сосик пришел в общежитие около десяти тридцати утра. Валера в это время встречал в аэропорту родственника из Сухуми и должен был приехать с минуты на минуту. Сосик стал ждать в Балериной комнате, дверь которой, кажется, никогда не закрывалась. Поскольку Валера в общежитии был очень популярной личностью, в комнату поминутно кто-то заглядывал. Жильцов общежития Сосик знал по заводу. В связи с вынужденным отпуском проблемы у всех были одинаковые, и каждый из заходивших перебрасывался с Сосиком парой слов.
Как раз в это время Валера привез родственника – худого грузина с огромным, уныло висящим носом. Сели немного покушать.
Ну, о том, как грузины садятся немного покушать, я знаю не понаслышке. Помидоры-мамидоры, зелень-мелень, шашлык-машлык. В общем, первый тост прозвучал в начале двенадцатого. Сосик точно сидел за столом и через десять минут стал автором второго тоста – за родителей. После этого он вышел и отсутствовал около получаса.
Значит, в одиннадцать десять – одиннадцать двадцать Сосик был еще в общежитии. До начала разбойного нападения оставалось десять минут.
Вернулся Сосик между пятым и шестым тостом, то есть примерно в двенадцать часов. Дочка в это время уже развязала веревки на руках и звонила отцу.
* * *
Следователя Мисочкину очень раздражали мои почти ежедневные визиты с ходатайствами о допросах жильцов общежития, носатого родственника из Сухуми, об истребовании справок из аэропорта и т. д. За два месяца предварительного следствия она допросила всего двух понятых, участвовавших при опознании, и получила справку о стоимости магнитофона. Мисочкину можно было понять – двадцать дел в производстве, маленький ребенок дома и мама болеет. Про личную жизнь даже вспоминать не стоит.
Я сочувствовал несчастной женщине, но Сосик мне был дороже. Мисочкина недоумевала – что ж такого загадочного увидел адвокат в этом обычном и совершенно ясном деле. Да у нее полный сейф таких дел, и все похожи друг на друга. Из-за одного этого черножопого она не собирается разрываться на части и измерять время, необходимое для того, чтобы преодолеть пять километров от общежития до дома Демидовых.
Мнение Мисочкиной совпало с мнением прокурора, и дело благополучно ушло в суд.
* * *
Толик Лисицын слыл спокойным судьей, то есть не относился к числу судей-борцов, видящих себя на переднем крае борьбы с преступностью.
Он просто слушал дела, не пытаясь помогать той или другой стороне. Собственно говоря, так судья и должен себя вести – просто слушать, оценивать представленные сторонами доказательства, а потом принимать решение. Но он это делал не потому, что придерживался демократических принципов уголовного судопроизводства, а потому, что ему все было по фигу. Кроме того, он часто выходил в процесс после вчерашнего, и на борьбу у него просто не хватало сил. Тот, кто знает, как оно бывает после вчерашнего, поймет Толика.
Сегодня судье особенно трудно было слушать о том, как, когда и в какой последовательности произносились грузинские тосты, поэтому он принял позу роденовского мыслителя и на время отключился.
Перед судейским столом уже стоял следующий свидетель. Не меняя позы и не открывая глаз, Толик попросил свидетеля сообщить суду свою фамилию. Ответа он, однако, не услышал. Установилась пауза. Открыв глаза, Толик увидел стоящего перед судейским столом худого человека с огромным носом. Человек молча протягивал ему свой паспорт.
– Вы что – немой? – спросил его Толик. – Как ваша фамилия?
– Вы так не поймете, – ответил носатый человек, продолжая держать паспорт на вытянутой руке.
– Мы постараемся, – Толик жестом показал, чтобы носатый встал на место и отвечал.
– Агдгомелашвили, – произнес носатый, видимо, уже привыкший к реакции, которая за этим как всегда следовала.
– Не понял, – судья поднял голову, – говорите внятней, чтобы секретарь сумела правильно записать.
– Я же предупреждал, – носатый, поджав губы, передал паспорт секретарю, которая в несколько приемов переписала фамилию свидетеля в протокол.
Но все оказалось не так уж просто с этим свидетелем. На вопрос о месте работы и должности он ответил, что работает на станции переливания крови эксфузионистом-трансфузиологом.
«Что-то день сегодня не задался, – подумал Толик. – Как эксфузионист-трансфузиолог, так обязательно еще и Агдгомелашвили!» Он понял, что без бутылки холодного пива дело дальше слушать нельзя. Перерыв на обед.
* * *
О гособвинителе Марии Ивановне говорила ее обувь. Такую обувь работникам прокуратуры выдавали раз в год вместе с отрезом ткани на форму. Никому бы и в голову не пришло носить эту обувь, но Мария Ивановна носила. Она вообще всегда ходила в прокурорской форме и была честным, прямолинейным человеком. Если что-то делалось неправильно, она об этом открыто говорила. Такое тоже никому бы в голову не пришло, но Мария Ивановна говорила. Хоть прокурору, хоть его вышестоящему начальнику. И поскольку кроме честности Мария Ивановна обладала острым умом и знанием юриспруденции, ее не трогали, то есть не увольняли и не повышали в должности.
Мария Ивановна скрупулезно допрашивала каждого нашего свидетеля, не упуская ни одной детали. Но когда человек говорит правду, а его собеседник не страдает глухотой, это не опасно. Свидетелям не нужно было ничего придумывать, поэтому они легко отвечали на вопросы. Другое дело, что воспринимать их ответы не всегда было легко.
– Слушяй, женщина, я тебе русский язиком говорю, – отвечал на вопросы прокурора земляк подсудимого, – Сосик там бил, шашлик кушял, вино пил. Что тебе еще надо?
– Я вам не женщина, а государственный обвинитель, – невозмутимо, как асфальтоукладчик, шла по намеченному пути Мария Ивановна. – В чем был одет подсудимый?
– Вай-ме, при чем тут одежда, – земляк недоумевал, как такая высокопоставленная женщина не понимает простейших вещей. – Молоко есть? Вот такого цвета рубашка был. Только синий.
* * *
Из показаний свидетелей со стороны защиты выстраивалось алиби Сосика. Вот в десять часов он выходит из дома, гладко побритый и в чистой рубашке. Приходит в общежитие к десяти тридцати, здоровается с вахтером и берет ключи от комнаты Валеры. Разговаривает со знакомыми. Пьет за родителей. Затем, со слов вахтера, Сосик спустился к нему в каморку, куда-то позвонил и ушел. Минут через двадцать вернулся и снова поднялся к Валере.
Прокурор, скорее всего, будет обращать внимание суда на то, что все свидетели – знакомые и друзья Сосика, которые пытаются ему помочь уйти от ответственности. Недоверие к двенадцати свидетелям – это, конечно, серьезный аргумент. Но есть кое-что посущественнее – протокол опознания и те двадцать минут, когда Сосик отсутствовал в общежитии.
Эти двадцать минут Сосик потратил на то, чтобы сходить в радиомастерскую и забрать деньги за проданный магнитофон. Именно проданный магнитофон возбудил у Кулика подозрение о причастности Сосика к разбою. Уже потом, когда Сосик сидел, мы нашли мастера, выяснили, что магнитофон был продан за несколько дней до злополучного понедельника и был не таким, как у Демидова.
А вот опознание – это загадка, неправильное разрешение которой стоит от семи до двенадцати лет лишения свободы.
Только Дочка могла дать правильный ответ, но она не являлась по вызовам в суд. Родители говорили, что болеет. Несколько раз ставился вопрос об оглашении в суде ее показаний, данных на предварительном следствии, но я категорически против этого возражал. Дочка нужна в суде живьем. Тем более что в протоколе ее допроса один лист – как раз тот, где описывались приметы Сосика, – был заполнен другими чернилами.
Наконец Дочка в сопровождении родителей приехала в суд.
Девочку нельзя было назвать худенькой. Но при законченности внешних форм – совсем еще детское лицо.
Отвечая на вопросы обвинителя, она повторила то, что говорила следователю: как двое вошли в квартиру, сбили ее с ног, связали, угрожали пистолетом. И наконец основной вопрос – узнает ли она подсудимого?
Мария Ивановна дважды повторила вопрос, но девочка смотрела в пол и молчала. Присутствующие тоже молчали. Подсудимый вцепился побелевшими пальцами в прутья клетки и не отрываясь смотрел на потерпевшую.
– Мне плохо, – вдруг сказала она. – Можно я выйду?
Мама подбежала к Дочке и, не дожидаясь разрешения судьи, повела ее к выходу. Снова перерыв.
У меня были заготовлены коварные вопросы для Дочки – о том, как проводилось опознание, почему цвет чернил на втором листе протокола ее допроса отличается от первого листа и т. д. Но, кажется, это может не понадобиться.
Я увидел, как в пятидесяти метрах от входа в суд Дочка о чем-то спорит с мамой и порывается уйти, а мама пытается ее удержать. Все это неспроста, конечно.
В любом случае очевидно – ребенку труднее врать, чем Кулику. Ответ на загадку опознания нужно искать здесь. Оттолкнув мать, Дочка свернула за угол. Рассмотрение дела перенесли на завтра.
* * *
Не знаю почему – в памяти всплыла случайно прочитанная заметка в газете. В читальном зале ближайшей библиотеки я нашел вечерку за тот день, еще не зная точно, о нашем ли деле было написано. То, что нужно! И дата, и обстоятельства совпадают. Читаю: тот, что в маске, – спортивного телосложения, выше среднего роста. Второй – плотного телосложения, рост примерно сто семьдесят-сто семьдесят пять сантиметров, небритый, нос с горбинкой, лет сорока-сорока пяти, волосы черные с проседью, говорил хриплым голосом с сильным кавказским акцентом.
Сосик ростом сто восемьдесят два сантиметра, худой, волос темно-русый, глаза голубые, нос прямой, возраст – тридцать лет. Мать Сосика – русская, поэтому он и говорит без акцента. О том, что он кавказец, можно догадаться в разговоре лишь по некоторым характерным интонациям. Даже если принять во внимание, что за три месяца отдыха в тюремном санатории Сосик похудел, а сильный акцент имитировал, то постареть и уменьшиться в росте он не мог.
Но ведь не из воздуха же появилось описание разбойников в газете! Очевидно, что, кроме Дочки, о приметах сообщить не мог никто.
К следующему утру я нашел корреспондента газеты, автора заметки. Автор почему-то отреагировал на вопросы неадекватно и стал раздраженно объяснять мне, что никакой ответственности за заметку он не несет, потому что сведения получил из дежурной части УВД города. В дежурной части УВД города мне ответили, что сведения о разбойном нападении на квартиру Демидова они получили из райотдела. А в райотделе – Кулик. Как раз тот человек, который правдиво расскажет, как маленький толстый кавказец превратился в Сосика и почему второй лист протокола написан другими чернилами. Буду просить о вызове в суд Мисочкиной и Кулика. Пусть правдиво рассказывают.
* * *
Перед входом в суд стоял Демидов. Увидев меня, он подошел и сказал, что есть разговор. Мы отошли подальше от суда и закурили.
Демидов тяжело вздохнул – с Дочкой большие проблемы. После нападения они водят ее к психологу. Вот и вчерашний побег из зала суда. Они с женой всю ночь это обсуждали.
Я выжидал и молчал, понимая, что разговор будет о другом.
И разговор состоялся. Демидов рассказал, что, когда Дочку с женой вызвали на опознание, им показывали видеозапись, на которой был Сосик. Кулик сказал, что в маске был точно Зухбая. Второго пока ищут, но скоро задержат. А пока их можно поменять местами.
– Шени дедис, мисигамкетеблис пирши мовткани!!![4]4
Я с его матерью, а также с теми, кто ее сделал, имел интимные отношения в форме орально-генитального контакта (груз.).
[Закрыть] – сказал бы мой подзащитный по этому поводу. Ведь он давал показания о видеозаписи, но я в погоне за алиби никакого значения этому не придал!
Все остальное Демидов мне мог и не рассказывать, потому что я это уже знал наперед. В тот же день был переписан первый протокол допроса Дочки с описанием примет нападавших, которое попало в газету. Затем провели опознание, в ходе которого Дочка показала пальцем на обалдевшего Сосика.
Проблема Демидовых состояла в том, что Кулик перед судом предупредил: если Дочка изменит показания, ее привлекут к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Этого Демидовы боялись больше всего. Дочка, однако, сказала, что не сможет больше врать и в суд не пойдет. С одной стороны – этот Зухбая, невиновность которого для Демидова очевидна, с другой стороны – собственный ребенок, который Демидову дороже всех сосиков на свете. Потерпевший просил о помощи.
