Текст книги "Исповедь летчика-истребителя (СИ)"

Автор книги: Владимир Колышкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

   Как-то раз бессонной ночью, лежа на нарах и думая о своем нелепом положении, меня вдруг кипятком ошпарила мысль, которая почему-то до сих пор не приходила мне в голову. Было холодно, я поднял воротник своей форменки, и тогда меня долбануло: а откуда, собственно, взялась на мне эта одежда, подумал я, и куда подевались мои адидасовские штаны и тапочки? Майка, положим, осталась на мне, под форменкой. Но откуда взялась форменная одежда? И сапоги?.. Так бывает только во сне. Идешь, одетый в одно, потом без перехода оказываешься в другой ситуации, часто вообще без одежды. Но все эти трюки понятны – ты находишься в сновидении. Так может, это мне все снится? Удручало, что сон слишком длинен и последователен. Но я все-таки попробовал применить способ, какой я всегда применяю, чтобы выйти из кошмара. Способ помогает безотказно, при условии, что вы четко осознаете себя во сне. Надо закрыть глаза, там во сне, сильно сощуриться, так, чтобы явственно ощутить свои веки, потом резко открыть глаза. Если не с первого раза, то со второго или третьего обязательно проснешься. Проверено.

   Я немедленно проверил. Ни хрена! Эксперимент дал отрицательный результат. Да и на что я надеялся, сотню раз уж щипал я себя до этого. Эффект был одинаков: боль, сопровождаемая душевными муками, покраснение ущемленной плоти – и все та же мерзкая реальность. Я забросил опыты. Пассивно поплыл к пропасти забвения по воле злого рока. И вот оно! В один из таких темных моментов, кажется уже в лагере, будучи окруженным людьми в одинаковой одежде, разделяя их судьбу, я полностью отождествил себя с ними. Тогда-то, должно быть, на мне и появилась форменная одежда люфтваффе, а моя домашняя исчезла, как дым. За ненадобностью. Кроме майки. Она спасала меня от холода.

   Как же это понимать? Рассуждал теперь я, лежа на нарах. Будь я компьютерным аналогом игрока, я ведь и одет был бы соответственно... в летную форму... Но явился я сюда, в чем сидел за компьютером. Но материально войти в компьютер невозможно! Значит, я вошел не материально. Ну, положим, это я уже объяснял себе и другим, но это не объясняет метаморфозы с одеждой. Единственное, что объединяет оба момента без противоречий – это концепция души. Ибо только она может легко меня видимую оболочку. Почему приведения часто и наблюдают в той одежде, в какой человек был перед смертью.

   Вот когда меня прихватило по-настоящему! Вот когда барачная сумрачная и дымная синь стала черною. Когда осознал я, наконец, что УМЕР! Не сознание, не какая-то там дурацкая порция информации, называемая нашими интеллектуалами личностью, а ДУША! вот что вошло в компьютер. Моя душа. Отделенная от тела.

   Значит, когда меня огрело током, я умер, и душа, отделившись от тела, перешла во временное хранилище. Это мне еще повезло, что я сыграл не в тот ящик... выходит, там, в Большом мире лежит на полу хладный труп?! А мои злоключения здесь – всего лишь... загробные странствия души! Странствия эти бывают разными. У меня вот такие... Теперь мне стало понятно в полное мере Евангельское выражение, сказанное Христом: «В доме Отца моего обителей много».

   Слезы полились из моих глаз. На меня сошло Откровение. Конечно, разве может страдать порция информации? Страдать может только душа! А я страдаю, это очевидно.

   – За что, Господи! караешь ты меня такой обителью?! – вскричал я во весь голос.

   – Эй, вы! – заорал кто-то, – хватит причитать! Уснуть не даете, доннерветтер!

   Разбуженные моим воплем обитатели барака зашевелились, как потревоженные собачьими клыками блохи. Людвиг вступился за меня, сказав: «Может же человеку приснится кошмар». А я лежал, охваченный ужасом, и не помышлял о сне. Какой тут сон, когда ты умер!

   Мало-помалу я все же успокоился, вытер слезы и сопли и лег недвижно, таращась в темноту аидова царства. Но мысль моя по инерции катилась все в одном направлении, как дрезина по рельсам. У меня даже обнаружилось любопытство: а может, среди моих товарищей тоже обретается заблудшая душа? Впрочем, откуда здесь взяться чужой душе, в моем компьютере... Они, виртуалы, по своему даже счастливы.

   – Людвиг! – позвал я друга шепотом. – Скажи мне... У тебя есть душа?

   – Спрашиваешь, – отозвался мой товарищ полусонно. – Я же не турок какой-нибудь. Христианин. Лютеранской веры я, опять что ли забыл?.. Спи, камрад... Эх, маму видел во сне...

   Он тихо захрапел, и я опять остался в своем одиночестве, сплетать бесконечную нить мысли. Утром – утро вечера мудренее! – ко мне пришла надежда. Нет, сказал я себе, не мог я умереть окончательно. Если душа ушла недалеко, значит, она может вернуться обратно. Лишь бы не оборвалась какая-то там серебряная нить, связывающая душу с телом. И мне кажется, я чувствую эту связь. В конце концов, йоги и шаманы по собственному желанию отделяют душу от тела и могут совершать неглубокие вылазки в загробный мир. А потом благополучно возвращаются. Стало быть, и я могу вернуться! Но если шаман возвращается своей волей, то меня может вернуть только Игра. Вернее, ее окончание. Ну и, разумеется, моя вера. Главное, ребята, верить. Я теперь верю.

   6

   Однажды, в один препакостный голодный вечерок, когда шедший целую неделю подряд моросящий дождь готов был свести нас с ума, меня неожиданно вызвали к коменданту лагеря. Я вспомнил американского агента, допрашивавшего меня. Конечно, ведь меня поместили в лагерь временно. Он так и сказал. А я-то, по своей русской привычке, думал, что обо мне забыли. Ан нет! Спецслужбы ничего никогда не забывают. Несомненно, они почувствовали, что я скрываю какую-то очень важную тайну. Что я сам являюсь тайной. И поэтому, ради ее раскрытия они выпотрошат меня как курицу.

   Начальник лагеря полковник Лоренс Нобл встретил меня, сидя в кресле за своим столом и занимаясь какими-то бумагами. Я доложил по форме о своем прибытии и застыл в ожидании. Полковник еще до войны ушел в отставку, но долг позвал его вернуться в ряды Королевских вооруженных сил. Это был грузный, под прессом прожитых лет слегка обрюзгший человек, чем-то напоминавший мне французского артиста Жана Габена. Может быть, неторопливостью своей или твердостью характера.

   Лоренс Нобл предложил мне сесть, что меня удивило. Потом он предложил мне закурить, что удивило меня еще больше. Я с жадностью затянулся хорошей сигаретой. Последнее время мы курили исключительно чинарики, милостиво брошенные охраной.

   – Вот что, Мартин, – сказал полковник, подняв тяжелые веки и уставясь на меня мутноватым взором, – Тут к тебе пришли на свидание.

   В лагере все меня знали как Мартина фон и так далее. Подлинное мое имя, как я понимаю, было известно только американским спецслужбам. Ну и, конечно, Джейн. Ее образ как-то стерся в моей памяти, потускнел, как старинный дагерротип. Я не ждал ни от кого тепла, я был готов к сражению за свою жизнь. Я не хотел сгинуть в каком-то дурацком компьютере, пусть даже и в своем.

   – Вообще-то, я никого не жду, – ответил я, стараясь растянуть удовольствие, получаемое от сигареты как можно дольше. – Я уже все сказал и повторяться не намерен. Так и передайте ИМ.

   – Зайди в ту комнату, – сказал начальник лагеря приказным тоном и указал на дверь, ведущую в смежное помещение.

   Я подчинился. В небольшой комнате сидел человек в черном клеенчатом дождевике с капюшоном, надвинутом на лоб. Я сразу узнал его, то есть ее руки. Это была женщина. Она сбросила с головы капюшон, знакомым движением поправила свои роскошные рыжие волосы. Эта была Джейн.

   – Здравствуй, – сказала она, вставая, в смущении стискивая пальцы рук.– Вот, пришла навестить тебя... Садись... Хочешь кофе?

   Сначала я поздоровался довольно холодно, но потом какая-то теплая волна нежности поднялась на поверхность моего сознания. Спрессованные льды обиды раскололись, рассыпались, растаяли. Знакомые фразы! Конечно, я хотел кофе, еще бы! Но еще больше мне хотелось видеть Джейн Маккели! Нет, просто Джейн.

   Она подняла с пола дорожную сумку, раскрыла ее и стала выкладывать на стол пакеты и пакетики, несомненно с едой. Я знал, что продукты она, как и все, получает по карточкам. Я знал, что ей надо кормить себя и детей. Право же, летчик-преступник, какой бы он национальности ни был, не достоин таких жертв.

   Джейн отвинтила крышку небольшого металлического термоса и налила мне в специально привезенную чашку дымящийся черный напиток.

   – Пей, он еще не успел остыть...

   Она села рядом. Капли дождя блестели у нее на ресницах, щеках, плащ вообще весь был мокрый. Она дрожала: и от волнения, но больше от холода. Губы у нее посинели. Но она улыбалась, подкладывая мне маленькие сухие печенья и сэндвичи с домашней ветчиной. Пища богов!

   – Один я есть и пить не стану, – сказал я. – Давай вместе...

   Это был первый совместный наш ужин. Джейн сказала, что Алиса передает мне привет. Сынишка, которого я не видел, живет у ее родителей в Дублине. Туда, в Ирландию, слава Богу, ни снаряды, ни ракеты фау не долетают. Рассказала она и о том, как ее хотели мобилизовать на авиационный завод, куда призвали очень многих женщин, но потом разумно решили, что она будет полезнее на своем месте.

   Однако скоро все темы, хоть как-то связывавшие нас, иссякли и наступило тягостное молчание. Мы еще недостаточно были знакомы, чтобы вместе молчать. И тогда я стал рассказывать разные смешные случаи из нашей лагерной жизни, из той поры, когда мы жили на аэродроме. В теперешней лагерной жизни смешных случаев я что-то не припомнил.

   Так мы просидели до позднего вечера. Мне нужно было идти на вечернюю поверку. Она оставалась ночевать здесь. В гостиницах и мотелях мест не было, их реквизировали под госпитали, и там лежали раненые. И только теперь она показала мне бумагу. Это было ее заявление к лагерному начальству, в котором она просила выделить ей двух-трех человек для работ на ферме, в связи с тем, что сама она не справляется с хозяйством, а на зиму еще не заготовлен корм для скота, не посеяны озимые. В стране не хватает продовольствия, не хватает рабочих рук, в то время как сотни и сотни крепких мужчин бездельничают за колючей проволокой. Это ходатайство было одобрено, да, собственно, подсказано местным муниципальным советом.

   – Я тебя не принуждаю, можешь отказаться... – сказала она, опустив глаза.

   – Разве я ненормальный, чтобы отказываться от жизни на ферме! Конечно, я согласен. Разреши мне взять с собой моего товарища. Хороший парень – Людвиг Бауэр. Третьего возьмешь по своему усмотрению.

   – Да не нужен мне третий... – ответила она, смеясь, потом сказала серьезным тоном: – Но день-два придется вам потерпеть. Наши бюрократы ни чуть не лучше немецких или русских. Тем более война... Нужно время, чтобы собрать на вас характеристики от лагерного начальства, согласовать вопрос с контрразведкой... Но я надеюсь на благоприятный исход для всех нас.

   Прощаясь, мы пожали друг другу руки, задержав их единение на несколько большее время, чем требовалось для такой процедуры.

   7

   Как это ни странно, но нас с Людвигом выпустили на поруки. За нас ручалась Джейн Маккели. Ручалась своим честным именем. Мы поклялись на Библии, что оставим всякие попытки к побегу. Я уточнил: побега с фермы. Если меня переведут в другое место, клятва теряет силу. «Олл райт, – сказал старший констебль Сполдинг. – Но все равно, парни, я за вами буду внимательно наблюдать, уж не взыщите. Война!»

   Мои отношения с Джейн носили довольно двусмысленный характер. И мы оба это понимали. Где-то, может быть, в подсознании ей хотелось более тесного сближения со мной. То есть того, что англичане называют «To sleep together» («спать вместе») – этот эвфемизм означает – заниматься любовью, причем более-менее регулярно. Мне, и без всякого «может быть», тоже хотелось этого. Но я отчетливо представлял себе, как она отреагирует на попытку такого сближение на уровне сознания. Даже без скидки на то, что женщина, с точки зрения мужчины, – существо противоречивое, алогичное. Лучше сказать, импульсивное. Причем, никогда не скажешь наверное, с какой стороны придет этот импульс. Так вот. При такой попытке с моей стороны, она может закричать, ударить меня, даже убить. Все это заставит ее делать заложенная с детства программа «порядочного поведения», где уважение к памяти покойному мужу стоит не на последнем месте. Такая же этическая программа работала и в моем мозгу. Чтобы исчезли все препятствия с нашей дороги к друг другу, нужно время. Время, чтобы я перестал быть здесь чужаком, более того – врагом. Время, чтобы в душе Джейн закрылась рана от потери мужа. Всему свое время. Коротко говоря, время объятий еще не наступило.

   – Ты бы хотел здесь остаться? – сказала Джейн и торопливо поправилась: – У нас в стране...

   Был чудесный теплый день, может быть, из последних в этом году. Мы отдыхали на сене, сметанном в стог наполовину. Я кусал горьковатый кончик травинки, глядел в синее-синее небо. Я промолчал.

   – Ты тоскуешь? Хочешь летать? – она провожала глазами маленькое облачко, ползущее на запад. – Говорят, летчик не может не летать. Иначе он затоскует и умрет, как птица в клетке. Это правда?

   – У тебя бывает такое чувство, будто ты разрываешься на части? – спросил я. – Одна половинка души хочет одно, другая...

   – Конечно. У меня теперь всегда такое состояние. Раньше я точно знала, чего хочу, раньше так все было просто, то есть, разумеется, не просто... но понятно. А теперь... Эта проклятая война когда-нибудь всех нас погубит... Скажи, как все сложится? Ведь ты все знаешь наперед.

   – Будет большая война. Все страны втянутся в нее... И когда покажется, что спасения уже нет, наступит перелом. Фашистов разобьют, наступит мир. Страны запада восстанут из пепла как птица Феникс, обретут небывалое могущество... А та страна, чей вклад в войну будет едва ли не решающим, начнет потихоньку разлагаться, прогнивать, распадаться на части, чтобы в конце концов части эти обратились в прах...

   – Судя по тону твоему, ты имеешь в виду свою страну?

   – Я все пытаюсь понять, чем вы таким особенным отличаетесь от нас?

   – Чтобы это понять, надо стать британцем.

   – Ты хорошая женщина. Но я хочу домой.

   – Я понимаю твои чувства и кое-что сделала для тебя в этом направлении... Я связалась с сослуживцем мужа Конрадом Чеширом, полковником авиации. У них не хватает пилотов, а ты хочешь летать... Ты осознал, что фашизм – зло...

   – Глупенькая, я всегда это знал. Просто у меня были свои мотивы.

   – А теперь?

   – И теперь я за вас не буду воевать.

   – Почему?

   – Не знаю. То есть я, безусловно, за демократию, но это не значит, что я за вас буду воевать. Видишь ли, из правого легко сделаться неправым. А вот обратная дорога – ох, как трудна. Вы будите гордится своими успехами, и не без основания... Вам покажется, что вы всегда правы... И тогда вы понесете людям зло, даже сами того не замечая. Вот я против чего. Если мне предложат место пилота в английской эскадрильи, я приму предложение. Но вылет мой будет без возврата.

   Она очень долго молчала. В душе ее происходила жестокая борьба, это отражалось на ее лице. Из битвы она вышла тяжело травмированной морально.

   – Хорошо, я помогу тебе, – сказала Джейн, не до конца веря своим словам. – Хотя мне не легко будет лгать. Если бы ты знал, какая для нас это мука. Извини, – спохватилась она, – для вас, разумеется, тоже... Просто ты поставлен в такие условия, что иначе нельзя...

   – У нас сейчас уже, наверное, снег выпал... Знаешь, почему еще я хочу вернуться? Потому что я попал сюда не по своей воле. Человек не любит насилия. Вот если нам удастся усовершенствовать виртуальный шлем... Примешь гостя?

   – Я буду ждать тебя... – ответила Джейн.

   8

   Я уже говорил о том, что этот маленький мир в чем-то очень прост. Люди жили просто и просто умирали. И вопросы решали просто. Вся эта глупая и, возможно, кровавая пачкотня со снятием часовых и героическим захватом самолета для побега, поначалу рисовавшаяся в моем воображении, слава Богу, не реализовалась. Меня приписали к эскадрильи, которой командовал Конрад Чешир. За глаза его называли Чеширским котом. В основном звали его так из-за фамилии и каждому англичанину понятную ассоциацию, а еще за мягкую походку и добродушную физиономию с небольшими усиками шнурочком. Впрочем, тонкие усы в ту пору носили многие. Чешир проявлял самостоятельность, порой излишнюю, но всегда был готов ответить за свои поступки. Того же он требовал от своих подчиненных. Несколько групп этой эскадрильи были укомплектованы американскими летчиками-добровольцами. К одной из таких групп причислили и меня как иностранного добровольца.

   Мир этот хоть и прост, но будь я подлинным немцем, меня вряд ли бы приняли. Пришлось сказать Чеширу о том, что я русский. Доказать сие, как вы понимаете, было не трудно: язык мой всегда при мне. И все же я не берусь обсуждать, как командование авиаполка решила этот сложный вопрос – в обход контрразведки или с ее согласия. Не исключено, что Чеширский кот, выпустив свои коготки, в очередной раз проявил самостоятельность, которая порой доставляла его начальству немалую головную боль. Как бы там ни было, но я сказал ему большое русское спасибо.

   Американцы сразу прозвали меня Чкаловым. «О! Чкалофф! – говорили они. – О'кей!» Ну что же, сказал я себе, если я Чкалов, то ждите с моей стороны фортеля. И да простит меня отзывчивый и мужественный Конрад Чешир.

   Мне предоставили самолет, прозванный американцами «Кувшином». Внешним видом он напоминал русские «Яки». Но по маневренности «кувшины» и «яки» можно сравнить как неповоротливую черепаху и юркую ящерицу. Кое что о летных характеристиках английских и американских самолетов я уже говорил и повторяться не буду. Позже только добавлю несколько положительных штрихов. Нам определили задачу – перехватить вражеские бомбардировщики, следующие в район Карадифф-Ньюпорт. Это два крупнейших морских порта Англии, где базировалась часть кораблей Королевских ВМС. Там же разгружались американские суда, привозившие продовольствие и боевую технику британцам в качестве братской помощи в деле разгрома общемирового врага – фашизма. Естественно, все крупные порты Англии, особенно на юге, были чрезвычайно притягательны для немецкой бомбардировочной авиации.

   – Ну, друг, прощай, – сказал я Людвигу в день, когда покидал ферму навсегда. – Помогай Джейн, веди себя достойно. Для тебя война кончилась, постарайся это понять. Если не наделаешь глупостей, вернешься домой цел и невредим. Работы дома будет много, уж это я тебе обещаю.

   – Verstanden, kette Fuhrer! – как всегда четко отрапортовал лейтенант Бауэр.

   – Я тебе больше не командир. И вообще, Людвиг... выкинь из своего лексикона слово фюрер.

   – Gut. Мартин, у нас с Алисой возникла взаимная симпатия...

   – Совета хочешь? Я уже тебе ответил: постарайся не наделать глупостей, и все будет хоккей.

   – Как ты сказал?

   – О'кей, говорю! Вживаюсь в образ американского аса, – засмеялся я.

   – Ты смотри с ними поосторожнее...

   Мы снова обнялись, как тогда в лагере, на этот раз расставаясь. Глаза друга повлажнели. Блеснула слеза. Не виртуальная, а самая настоящая.

   – Auf Wiedersehen, Людвиг!

   – Glucklihe Fluge, Chef! – ответил он. – Счастливого полета, шеф!

   Я подошел к Джейн и Алисе, стоявшим у калитки палисадника.

   – Гут бай, девочка! – сказал я Алисе. – Желаю тебе счастья.

   – Бай-бай, мистер Грос! – Скромная, она оставила нас наедине.

   – До свидания, Джейн... Может, еще встретимся когда-нибудь...

   – Я буду ждать... – снова повторила Джейн Маккели.

   Неожиданно для самого себя я поцеловал ее в губы. Она ответила взаимностью.

   10

   В 9-15 по Лондонскому времени мы начали взлетать с прибрежного аэродрома Гастингса с тем, чтобы взять курс на Ньюпорт. Воздушная наша эскадра состояла из тридцати английских «Спитфайров», двадцати шести «Харрикейнов», десяти американских самолетов «Тайфун» и примерно столько же «Кувшинов». Я стартовал одним из последних, и поэтому справедливо предполагал, что легко оторвусь от основной группы. Однако волнение меня не покидало и за сутки до вылета, и когда я сидел уже в кабине. Меня сотрясало как в лихорадке. Мы стояли на взлетной полосе, выстроившись в двухрядную, гудящую колонну. Уверенность в том, что мне позволят ускользнуть, не окрепла во мне даже когда я запустил двигатель и перестал вообще что-либо слышать. Головные самолеты попарно отделялись от колонны и шли на разгон, когда их колеса отрывались от земли, с места срывалась очередная двойка. Взлетный конвейер работал слаженно и быстро, но мне казалось, что все это происходит несносно долго. Я часто оборачивался на контрольную вышку, боясь, что в последний момент они получат приказ схватить меня. Мне казалось, что там вот-вот откроется дверь, выскочит человек и, махая руками, станет призывать охрану. Машинально я проверил вооружение. Боекомплекты были набиты под завязку. Но стволы невозможно повернуть куда-либо в сторону. Конечно, если потребуется, я могу выкатится из строя и устроить на летном поле грандиозное шоу... но вряд ли я стану это делать. Я не смогу стрелять в них. Я слишком долго находился среди них.

   Напряжение мое достигло кульминации, когда оглянувшись в очередной раз, я увидел, как по дороге, спускавшейся с холма и ведущей к аэродрому, неслась маленькая колонна штабных машин, состоящая из четырех «лендроверов». Сжав зубы, я схватился за рукоять тормоза, двигатель давно набрал максимальные обороты, и самолет мой дрожал, как до предела сжатая пружина.

   Последняя пара сорвалась с места и понеслась вперед. Они вспорхнули в небо легко на своих широких и округлых крыльях с сине-красными, как у бабочек, пятнами. Только «бабочки» эти, разрисованные полосами камуфляжной окраски, умели пребольно кусаться. Я резко сбросил тормоза, – и воздушная машина рванулась с места в карьер, словно подхваченная могучей рукой. Но радостная мысль моя летела быстрей, придавленного тяжестью тела, душа моя воспарила, сбросив оковы ожидания. Теперь я точно знал, что вырвался!

   На скорости 90 миль в час самолет уже поднялся в воздух. Удивительно! Скорость отрыва у американского самолета раза в полтора ниже, чем у немецкого. Значит, и посадка обещает быть комфортной. Не то что на немецком истребителе, когда на полосу заходишь как сумасшедший. (Зато в бою скорость – самое главное.)

   После набора минимально необходимой высоты, самолеты группы легли на правое крыло, совершая разворот на 75 градусов, и, взяв нужный курс, пошли на цель. Я же, как и задумал, отклонился влево и стал удалятся от группы все дальше и дальше. Технически сделать это было просто, но в душе пришлось порвать какие-то болью отозвавшиеся нити. Тяжело это – отбиться от стаи и уйти в свой собственный полет!

   Я огляделся по сторонам. Против обыкновения, меня сопровождали целых два истребителя. А на поле я этого и не заметил. В прочем, до того ли мне было. На старте мысли мои занимали совсем другие проблемы. Зловещий эскорт, подумал я. Интересно, чем вызвана столь чрезмерная опека. Ну да ладно, как-нибудь мы от него избавимся.

   Мы прошли береговую линию, миновали линию противовоздушной обороны. Под крыльями неторопливо проползали свинцово-синие воды Английского канала. Пролив Па-де-Кале, разделяющий Англию от Франции, в узкой своей части имеет ширину 30 километров. Самый тихоходный «Юнкерс-87» покрывает это расстояние за 8 минут. Но если лететь от Гастингса, расстояние увеличивается более чем вдвое.

   На своем истребителе я долетел бы за 10-15 минут. На этой каракатице я буду ползти чуть дольше. Прибавим сюда несколько минут на поиски аэродрома... Значит, минут этак через двадцать пять я буду дома. Дома? Господи! Сделай так, как я предполагаю... Верни меня обратно!

   На правах командира звена я связался со своими ведомыми по рации и отдал распоряжение: «Спасибо, ребята, за сопровождение. Объявляю отбой. Можете возвращаться». – «Это желтый два, – ответили мне. – Вас понял, отбой». Сейчас же ответил другой: «Это желтый три. Понял. Отбой».

   Я посмотрел по сторонам. Покачиваясь вверх-вниз, они летели рядом, держа строй, по левому и правому борту от меня, отстав на полкорпуса. Они и не думали выполнять указание. Я повторил попытку вразумить их. Результат был тот же. Ну как знаете, решил я, выключая связь. Я не стал делать маневров отрыва и прочих глупостей, решил спокойно продолжать полет в выбранном мною направлении на запад. Я не опасался, что они меня собьют при попытке сесть на вражескую территорию. (Если только они не получили специального задания относительно меня.) Скорее, я опасался за них. Летя со мной, они сильно рисковали. Я честно отсылал их домой, но они не послушались. Тем хуже для них.

   Моя уверенность в их лояльности по отношению ко мне базировалась на опыте. Летая с Людвигом, еще тогда плохо его зная, или с другими ведомыми, я, забавы ради, иногда выискивал и расстреливал поезда. Причем, делал это на своей территории. Поезда были немецкими. Было интересно гоняться за маленькими паровозиками. Отчаянно дымя своими трубами, они шустро тащили за собой вагончики, цистерны с горючим и платформы, на которых стояли танки, укрытые брезентом. Все это игрушечное хозяйство от ударов моих пулеметов и пушек хорошо горело, взрывалось, переворачивалось. Упавшие с платформ танки, валялись кверху гусеницами. Мой ведомый равнодушно следовал за мной, не вмешиваясь в мои действия, хотя я бил своих. Таких тонкостей поведения, как патриотические чувства ведомого, программа игры не предусматривала. Но все имело предел. Когда я зеленым пилотом, только-только учился летать и стрелять, и, никак не попадая в чужой истребитель, решил потренироваться на своих, которые летели спокойно, никуда не сворачивали и довольно близко – меня постигла быстрая кара.

   Бесстрашно вползая в мой прицел, они как бы провоцировали меня открыть по ним огонь. Соблазн был очень велик, и однажды я нажал гашетку пулемета. За одно решил проверить их реакцию. Предательски обстрелянный летчик завопил в эфире, предупреждая меня, что я ошибся. Чувствуя себя не в своей тарелке, я превозмог смущение и ударил снова. Тогда они, те, кто летели впереди, развернулись, разлетелись веером и, зайдя сзади, в один момент сбили меня.

   Я уже признался, что даже в игре, стреляя по своим, чувствуешь себя довольно паршиво. Тебя гложет чувство вины. Это работает заложенная в тебя программа лояльного отношения к своим. Ведь я, в конце концов, не преступник. Вот если бы мы чувствовали то же самое, стреляя по чужим. Не было бы войн.

   Ладно, кончаю болтологию, перехожу к делу. Мы подлетали к берегам Нормандии. Я в последний раз попытался вразумить своих ведомых. Хорошо видимый в своей стеклянной кабине, я помахал им рукой и большим пальцем показал назад: возвращайтесь! Их головы в мягких черных шлемах не шевельнулись. Упрямо они продолжали смотреть и лететь только вперед. В них работала программа сопровождения, и они были ее рабами. Ну и черт с вами!

   Я уже вижу аэродром в двадцати градусах справа. Сбрасываю газ, иду на малых оборотах, помаленьку гася скорость, маневрирую, чтобы точно выйти на полосу без отклонения. Скорость быстро падает, даже закрылки выпускать не надо. Машина на низкой скорости ведет себя блестяще: ни рысканий, ни раскачки. Посадка, действительно, комфортная, без нервов. Чувствую, что спокойно дотяну до полосы, не прибавляя газа. Наоборот, сбрасываю его до минимума. Выпускаю шасси, слышу, как запела работающая гидравлика, колеса заняли рабочее положение. Иду на полосу под углом в тридцать градусов, легко иду, плавно. 50 метров, 30. Тяну ручку на себя, поднимая нос. 10 метров! Вдруг по нам открывают перекрестный огонь аэродромные средства ПВО. Трассирующие строчки прошивают воздух над полем. Огонь этот для меня почему-то явился полной неожиданностью. Конечно, ведь я шел на СВОЙ аэродром! Вот только забыл, что лечу-то я на ЧУЖОМ самолете. Стереотип мышления. Едва не стоивший мне жизни. Касание! Самолет бежит по дорожке, и хрен вы меня возьмете, у вас есть воздушные цели. Меня не сбили только потому, что немцы не ожидали от англичан такой наглости. Чтобы среди бела дня садиться на вражеский аэродром! Потому я и успел прорваться. Моим ведомым повезло меньше. Они не собирались совершать посадку, но, сопровождая меня, вышли на бреющий полет. Одного подбили сразу. Находясь буквально в десятке метрах от земли, он все-таки успел выпустить шасси и сразу сел, покатил по полю, дымя мотором. Другого, летевшего чуть выше, подбили мгновением позже. Он вспыхнул, как спичка, и воткнулся носом в землю за кромкой летного поля. Летчик умер мгновенно, не успев ни сесть, ни выпрыгнуть с парашютом.

   Болью сжалось мое сердце. Еще один парень погиб из-за меня! Опять какие-нибудь Джейн и Алиса обольются слезами. Утешало, что второй пилот остался в живых. О том, что его ждет концлагерь, я старался не думать. Главное, мы выжили! Выключаю мотор, на остатках хода, по привычке, выруливаю к ангару, освобождая полосу. Смотрю на показатель скорости – 13, 10... Сейчас это произойдет!!! Или... НЕ произойдет... Оглядываю небо. Никаких изменений. Сердце остановилось. Еще немного и я задохнусь!.. И вот – Господи помоги! – белый свет померк, и все погрузилось во тьму. Игра закончилась.

   11

   Долго и безуспешно я пытался отойти от стены. Она была мягкой и пахла синтетикой. Я даже руками отталкивался – ничего не помогало. Наконец до меня дошло, что это не стена. Я стянул с головы шлем, который из мягкого летного превратился в тяжелый и жесткий, наподобие мотоциклетного, полностью закрывающего глаза, – и чуть не ослеп от яркого света. Я лежал на полу, отбросив тапочки. Мое любимое мягкое вращающееся кресло отъехало в другой конец комнаты. Как я из него выпал, ума не приложу, наверное, когда дергался, испытывая страдания в виртуальном мире. Мне было жутко как плохо. Меня колотила дрожь. Вряд ли я замерз, лежа на полу, пол у меня деревянный, а сверху – палас, и на улице тепло. Но меня трясло, как от холода, а пот катил градом. И со зрением творилось что-то неладное. Реальность дрожала, искажаясь и дробясь, как отражение в потревоженной воде. Наверное, возвратившаяся душа укладывалась в теле на старое место да все никак не могла улечься. Видно, ей здорово досталось. На четвереньках я дополз до дивана и рухнул на него, аж пружины взвизгнули. Мой старинный дедовский диван не любил такого фамильярного к себе отношения.