Текст книги "Дерево Серафимы (СИ)"

Автор книги: Владимир Царицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Дядь Жень…

– Что?

– Да нет, ничего…

Я видел, что Егор очень хочет меня спросить о чем-то, но не решается.

– Спрашивай, спрашивай, – ободрил я его, – не стесняйся. Задавай любые вопросы, мне не стыдно прожитой жизни.

– Дядь Жень, а детей у тебя не было?

Я покачал головой.

– Нет.

– Ни в первом, ни во втором браке?

– Слава богу, что ни в первом, ни во втором. А с Симой… У нее такая дурацкая работа была. Некогда ей было детей рожать. Из экспедиции своей вернется и тут же в новую собирается. Да и… сложно все это. Кое-что объяснить иной раз трудно даже себе самому бывает…Не в службу, а в дружбу, принеси-ка сигареты.

– Наверное, потому что ты один, дядя Женя, – сказал Егор, когда мы с ним оба закурили, – ты и жить теперь не хочешь.

Егор вообще-то не курил, но иногда, чтобы поддержать компанию…

Я засмеялся:

– Я болен, Егор. У меня болячка, которая не вылечивается. Доктор

Малосмертов мне даже срок установил. И срок этот неумолимо сокращается. Хочешь, не хочешь. Помирать-то все равно придется. Весь вопрос – опечален ли я этим обстоятельством или отношусь к своей кончине спокойно.

– Мне кажется, что ты даже ждешь ее. С нетерпением.

– Понимаешь, Егор, – мне захотелось поразглагольствовать, – жизнь…, она похожа на затянувшийся отдых у моря. Взял на работе отпуск, купил билет и поехал к морю наслаждаться и получать всяческие удовольствия. Приехал, все тебя радует и ласкает взгляд.

Синее море, водичка, солнышко – класс! Девочки в бикини вокруг, красивые, длинноногие, загорелые, напитки горячительные в каждой забегаловке, и выбор огромный, шашлык-машлык, веселые соседи…

Живешь и отдыхаешь, радуешься жизни. И всего тебе хочется – и девочек и выпивки и с окружающими тебя людьми пообщаться, с соседями по этажу, по отелю, по жизни. День живешь так, неделю, больше… И вдруг тебе потихоньку начинает все надоедать. Первыми, как правило – соседи. Много говорят, громко смеются. Мельтешат, суетятся.

Раздражают. Потом и девочки – все они тебе кажутся какими-то одинаковыми. Да они и, правда – одинаковые – при всей их кажущейся разности. Одинаковые длинные загорелые ноги, одинаковые тела и лица, и слова, которые они тебе говорят, искренние или лживые – тоже одинаковые. И пить тебе уже надоело и есть. От вина и жаренного мяса изжога. В одно прекрасное утро встаешь, подходишь к окну, смотришь на море и понимаешь, что и оно уже не радует тебя. В глазах рябит от синевы и бескрайности. Чайки эти прожорливые – орут, жрут и гадят. С моря в окно не свежестью тянет, а сыростью и гниющими водорослями.

Этих водорослей полно на берег выбросило, а в водорослях – пакеты полиэтиленовые, презервативы, мусор всякий. И солнышко уже не ласкает тебя своими мягкими лучиками, а жжет и раздражает яркостью.

И хочется чего-то другого. Или… вообще ничего не хочется. Совершенно.

Я замолчал. И Егор молчал, думал. Подумав, сказал:

– Выходит, я прав.

Я, усмехнувшись, пожал плечами:

– Сам не знаю, зачем тебе это говорил. То ли спорил с тобой, то ли соглашался…

Первое письмо было написано третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Через два дня после нашей встречи с

Серафимой. Оно самое длинное.

Милый Женечка, я сошла с ума.

Думала, вернусь домой, и дела закрутят, займут полностью мои мысли о нашей неожиданной встрече. Ничего подобного.

Оказывается…

Я тоже так думал.

Действительно, с чего бы это? Подумаешь, случайно встретил свою первую, давно, как мне казалось, забытую школьную любовь. Что такого? Прошло пятнадцать лет! Конечно, где-то что-то щелкнуло, но не сильно, так чуть-чуть. Этот щелчок вполне можно было отнести на неожиданность встречи или вообще – принять за реакцию мужика на красивую бабенку. Если честно, я и не узнал Серафиму вначале, только отметил – ого! Я бы с такой не прочь…

Она изменилась, стала совершенно другой. Я сразу подумал, что передо мной иностранка. И дело было не в том, как она была одета и не в том, что она разговаривала по-английски с каким-то пузатым бородачом с кинокамерой и несколькими фотоаппаратами на плече. Во взгляде ее было что-то не наше, не советское. Независимость, что ли?

И отсутствие тщательно скрываемой опаски. Правда, смотрел на нее я сбоку, но и сбоку была видна вся ее нерусскость.

Она улыбалась, и что-то знакомое промелькнуло в этой улыбке. Она вдруг что-то показала своему бородатому спутнику поверх моей головы.

А ведь там ничего не было, только крона рано сбросившей листву березки. Я тоже задрал голову и увидел на одной из веток черный мужской носок. Ну и что? Что странного в носке? Почему бы ему не висеть на ветке березы?

С ветки иностранка опустила смеющийся взгляд на меня, стоящего под березой (смешно ей!) и мы встретились с ней глазами. Вот тут-то я ее узнал сразу. И она меня узнала.

– Симка? – Мне показалось, что я слишком громко выкрикнул ее имя.

На самом деле, я произнес его мысленно.

Серафима, сказав что-то своему пузану, подошла ко мне и сказала:

– Ну, здравствуй.

Я подумал, что она забыла, как меня зовут.

…Оказывается, я любила тебя все эти годы. Женечка, милый, я поняла это сразу, как только увидела тебя, стоящего под березой, на ветке которой болтался черный носок. Ты не представляешь, какое злое в тот момент у тебя было лицо…

Я не был зол. С чего бы мне злиться? Я стоял тогда, ожидая одну длинноногую студентку мединститута, с которой познакомился недавно в клубе «Отдых», куда занесла меня нелегкая. Хотя, в каком клубе?

Тогда клубы были только спортивные и сельские. Да еще клуб юных техников. В ресторане? В кафе "Отдых"? Неважно, короче – в "Отдыхе".

В тот день первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года была суббота, выходной день, но моя длинноногая студентка училась. Мы договорились с ней встретиться именно здесь, в аллейке, напротив института в четыре часа дня и сходить куда-нибудь, посидеть, потому что у меня дома был ремонт, а она была не местная, в общаге жила. Девица была еще совсем молодая, не больше восемнадцати ей было, кажется на втором курсе училась. Или на третьем. А ровно в шесть я должен был встретиться на

Новосибирске-главном с Борькой Тубаровым. В шесть пятнадцать он отбывал в очередной отпуск на юга догонять уходящее лето и оставлял мне ключ от своей квартиры. Борька знал о моей ремонтной эпопее и, будучи, как и я, недавно разведенным и, точно так же, как и я, во второй раз, прекрасно понимал, что значит – не иметь уютного уголка для подобных встреч. Я ждал, а моя девушка опаздывала. Не помню, как ее звали, совершенно не помню. Да и зачем мне теперь вспоминать ее имя? Тем более что больше я ее никогда не видел.

Возможно, она и пришла в тот день на свидание, просто опоздала, заговорилась с подругами или лекция затянулась. Пришла, но меня на назначенном месте уже не было.

Может быть, я и был немного зол тогда, но мне все говорили, что кто-кто, а я-то умею скрывать свои эмоции, и что на моем лице не отражаются никакие переживания и чувства. Позже Ленка Селезнева скажет мне, что я похож на савероамериканского шерифа с суровостью во взгляде. Но суровость – это не злоба, да и не было у меня еще той суровости в тридцать лет. А может быть, я все-таки разозлился на

Серафиму, решив, что она забыла мое имя? Да, наверное, разозлился, и она это увидела.

Но, как выяснилось через секунду, злился я зря.

– Здравствуй, Женя, – повторила Серафима. Помнила она мое имя.

– Здравствуй, Сима.

– Ждешь кого-то?

– Просто стою и курю.

…Потом я поняла, что оно у тебя не злое. Просто, я отвыкла от таких лиц, от неулыбающихся людей. Вокруг меня все всегда улыбаются…

Все. Всегда. Знаю я цену этим улыбкам. Уж лучше смотреть волком, как привык с детства, чем напяливать на себя маску доброго дядюшки, готового исподтишка сделать любому человеку гадость, считая свои действия политкорректностью и заботой о ближнем.

Но и сама она, Серафима, не улыбалась. Наверное, столкнувшись лоб в лоб со своим соотечественником, да не просто соотечественником, таких полно было на улицах Новосибирска, а с человеком, который знал ее примерной советской школьницей-отличницей, она свою импортную улыбку вдруг резко потеряла…

– Ждешь кого-то?

– Просто стою и курю.

Я ляпнул первое, что пришло мне в голову, хотя в тот момент не курил – минуты три назад растер об асфальт отечественной подошвой туфель марки "Скороход" окурок болгарской "Стюардессы".

Спохватившись, я достал сигареты и закурил.

– Шел и курил, – поправился я. – По аллейке гулял. А тут ты стоишь.

Сима поняла, конечно, что я вру.

– У вас по-прежнему курят на ходу. – Она не спрашивала, констатировала факт.

– У нас? – переспросил я и сам же ответил: – У нас курят.

Сима улыбнулась, но как-то грустно.

– Посидим где-нибудь? Поговорим? Ты ведь наверняка знаешь какое-нибудь приличное кафе поблизости. Я не была в Новосибирске пятнадцать лет. Здесь многое изменилось. Да и я… многое забыла.

Впрочем, и не знала. Мне же когда я из Новосибирска уехала всего пятнадцать было. Мы с тобой только в кафе-мороженое ходили.

Лучше бы она не напоминала. Вот тогда я действительно рассердился, заговорил насмешливо и зло:

– Приличное кафе чтобы посидеть и поговорить? У нас? Нет, в кафе идти не рекомендую. Грязновато там, и бумажник с валютой могут стырить. У нас тут Советский Союз, а не какой-нибудь…

Лос-Анджелес! Посидеть и спокойно поговорить можно только в ресторане. Но боюсь, что нас туда не пустят. Надо заранее места заказывать. К тому же, ресторан – это нечто буржуазное. Советскому человеку сидеть в ресторане – все равно, что предавать родину. А я родину люблю, я ее не предам.

– Тогда давай просто погуляем, – совершенно не обиделась она.

От того, что моя горячность напоролась на ее спокойствие, я слегка притух.

– А этот? – я кивнул в сторону скучающего бородача. Тот косо перехватил мой взгляд, затряс бородой и, обнажив в улыбке все тридцать два крупных, как у коня зуба, что-то промурлыкал.

– Его зовут Джон, – сообщила мне Серафима. – Я сейчас.

Оставив меня, она подошла к Джону, что-то сказала ему, и он, еще активней затряс бородой, твердя: "окей, окей" и бросая на меня радостные и, одновременно заинтересованные взгляды. Потом он ушел к троллейбусной остановке, еще раз на прощание радостно кивнув мне и промурлыкав по-кошачьи. Я тоже кивнул ему в ответ, но молча и не особенно дружелюбно.

– Я сказала, что встретила своего школьного товарища, и отправила

Джона в гостиницу, – сказала Сима вернувшись.

– Твой муж? – спросил я.

– Коллега. Кинооператор. Ну что, пошли?

– Пошли… Кино снимаете?

– Можно и так сказать. Джон – кинооператор и член экспедиции на

Курилы. Мы в Новосибирске проездом. Вообще-то, даже случайно оказались. Должны были до Челябинска без посадки лететь, но что-то с самолетом случилось и нас в Толмачах посадили. Я этой ситуацией воспользовалась и решила денек в родном городе провести. Все остальные полетели в Москву, а я осталась.

– А Джон по совместительству твой охранник? Телохранитель?

Хранитель тела, так сказать?

– К моему телу он доступа не имеет, – усмехнулась Сима. – Ведь тебя именно это интересует?

Я промолчал и закурил новую сигарету.

– Ты много куришь, – заметила Серафима.

Я пожал плечами:

– Это я от волнения. А так – мало курю. Одну-две за день. Пачки.

– Джон изъявил желание увидеть самый крупный город Сибири. Он

Красноярск и Иркутск видел, а Новосибирск никогда. – Сима зачем-то решила объяснить мне присутствие рядом с ней толстопузого бородача кинооператора. Могла бы и не объяснять. Мне было почти наплевать.

Почти…

– И как же он теперь? – участливо и слегка ехидно спросил я.

– Что? – не поняла Серафима.

– Он же без гида остался. Ну, Джон этот твой. Кто ему теперь о столице Сибири расскажет и покажет?

– Мы со вчерашнего утра здесь. Вчера весь день по центру бродили.

Знаешь?..

– Нет, не знаю, – поспешил я с ответом.

– …Я знала, что тебя увижу.

– Откуда?

– Чувствовала. Нет, правда. Вчера в Первомайский сквер только зашла, сразу воспоминания нахлынули. Я как дура в каждого прохожего мужчину всматривалась, думала ты идешь.

– Пойдем? – спросил я. – В наш любимый сквер?

– Пошли! – радостно согласилась Сима.

– Только кафе-мороженого там больше нет.

Когда мы подошли к бюсту Покрышкина, она неожиданно спросила, пристально посмотрев мне в глаза:

– Ты женат?

– Холост, – честно ответил я.

Я не стал вдаваться в подробности, не стал говорить, что во второй раз развелся всего лишь месяц назад. Хотел задать ей аналогичный вопрос: "а ты?", но не задал. А сама она не стала говорить, сказала мне об этом позже, в тот момент она задумчиво произнесла, скорее себе, чем мне:

– А впрочем, какая разница?

Теперь я думаю, что именно в тот момент она решила, что эту ночь проведет со мной.

Женька! Я люблю тебя! Я уехала, но моя душа осталась с тобой. Женька, любимый…

Любимый… Мы не говорили о любви в день нашей встречи. Не было сказано ни одного слова про любовь. Только страсть.

Мы обошли площадь Ленина и, войдя в сквер, без лишних слов стали целоваться.

– Как вкусно целоваться на улице, – сказала Сима, оторвавшись от моих губ. – Давненько я вот так… не сходила с ума.

– А помнишь, как я здесь учил тебя целоваться?

– Ты? Учил? Тоже мне, учитель нашелся! Ты и сам тогда не умел.

– А ты стала другой, – заметил я. – Раскованной что ли…

– Ты живешь один? – Я увидал чертика в ее глазах.

– Один, но… у меня в квартире ремонт полным ходом.

– Едем в гостиницу?

– У меня имеется предложение получше.

– Интересно его выслушать.

– Ты помнишь Борьку Тубарова? Из нашего класса.

– Борьку? Это такой светленький? Только не такой светлый как ты, немного с рыжинкой. Худой и кудрявый?

– Кудрявый. Только теперь в нем килограммов сто с хвостиком.

– Помню. Но не могу представить себе его толстым. И что с ним?

– С ним все в порядке. Просто он сегодня уезжает к Черному морю.

Борька живет один, он недавно развелся, так что – квартира совершенно свободна. – Я посмотрел на часы. – Сейчас мы с тобой, не спеша, прогуляемся до вокзала и возьмем у Борьки ключ от квартиры, он, кстати, живет недалеко от вокзала, на Челюскинцев. По пути зарулим в гастроном, купим чего-нибудь закусить и выпить.

– Так вот ты куда собирался ее вести, – догадалась Сима.

– Кого ее? – сделал я невинное лицо.

– Ту, которую ждал в аллейке.

– Я никого не ждал. А впрочем, – я повторил Симины слова, – какая разница?

– Ты прав. Мне нет дела до твоих любовниц. Если сегодня ты предпочел меня ей, значит, я еще кое-чего стою.

– Еще как стоишь! Ты стоишь всех женщин Новосибирска.

– Хорошо, что только Новосибирска, – усмехнулась Сима. – Если бы ты сказал – всех женщин мира – я бы тебе не поверила… Ну ладно, пошли. Мне сегодня страшно везет, еще одного однокашника встречу.

Однокашника! Мне не понравилось, что Сима назвала меня всего лишь однокашником. Пройдет много лет, и точно так же, однокашницей я назову Ленку Селезневу. Она обидится. А я тогда не обиделся на Симу и особенного значения этому слову не придал, просто оно мне не понравилось. Но я только отметил этот факт и тут же забыл о нем. В мыслях у меня в те минуты было только одно – затащить в постель, да поскорее эту иностранку, которая когда-то давно в детстве носила тугую косичку, сложенную в каральку и которую я любил. Тогда, в детстве… Потом уже, когда Сима улетела в свою Америку, и я понял, что впервые по-настоящему люблю эту женщину, я вспомнил

"однокашника" и мне стало обидно. Выходило, Сима случайно встретилась со своим школьным приятелем, потрахалась с ним в чужой квартире и укатила, совершенно выбросив из головы ненужные воспоминания. Я думал так, пока Сима во второй раз не приехала в

Новосибирск и не разыскала меня.

– Тубарова я вспомнила, – сказала Сима, когда мы с ней шли дворами в сторону вокзала, – но у тебя в классе, помню, были еще товарищи. Как они? Живы? Ты с ними встречаешься?

– Нет, – покачал я головой. – Знаю только, что Юрка Соломкин занимается наукой, в Академгородке живет. Серега Косовыев где-то на

Дальнем Востоке. Даже не знаю, чем занимается. А Вова Уваренцев…, его больше нет. Умер.

– Володю хорошо помню. У него, кажется, родители пили?

– Пили. И он пить стал. Потом на иглу сел. Мне Борька звонил, сказал, что Вовка от передозировки умер. Звал на похороны, но я тогда в командировку уезжал. Не смог прийти.

– Жалко Володю, – задумчиво сказала Сима. – А девчонки?

– Ни о ком ничего не знаю.

Борьки еще не было в назначенном месте. Но мы с Симой и пришли раньше шести. Мы стояли, я ей рассказывал о себе. В основном, о работе, об учебе в институте и о службе в армии, не о женах же своих рассказывать женщине, которую собираешься трахнуть через какие-нибудь полчаса? Ровно в восемнадцать ноль-ноль появился Борис.

Он еще издали увидел, что я не один, а с дамой, и подходил к нам, важно подняв кудрявую голову, на ходу оценивающе, но как ему казалось, незаметно разглядывая Симу и максимально, насколько позволяли его сто килограммов с хвостиком, втянув живот.

– Боря стал похож на Карлсона, – шепнула мне Сима.

– Да? Наверное…

– Привет, – подошедший Борька протянул мне свою пухлую руку, поставив чемодан у ног, – с девушкой познакомишь?

– Так вы знакомы, – сказал я.

Борька еще внимательней посмотрел на Симу, но не узнал.

– Здравствуй, Борис, – улыбнулась Сима, – я Серафима Оленина.

– Серафима? – задумчиво. – Оленина? – еще более задумчиво. И вдруг радостно: – Симка?! Косуля?!!!

Точно! Косуля. Так некоторые, в том числе и Борька звали Симу. Я только сейчас вспомнил это ее прозвище. В нем был намек на фамилию

(Оленина – Олениха – Косуля) и на небольшую азиатскую раскосость в глазах, мало заметную тогда, а сейчас и вовсе невидимую.

– Косуля, – согласно кивнула Сима, она тоже вспомнила свое школьное прозвище, – собственной персоной.

– Косуля! – заорал Борька от переполняющего его счастья и прижал

Симу к своему необъятному животу. – Игнат, ты ее где взял? Косулю, где нашел, спрашиваю? – захлопал он своими густыми и длинными, как у девушки ресницами. – Косуля, а ты где была? Где пряталась? Ты же куда-то в восьмом классе свалила. Не то в Москву, не то в Ленинград.

– Я теперь живу в Америке, – сообщила Сима, и я узнал это одновременно с Борькой. – В США. А здесь проездом.

– Ух ты! Ни фига себе! В штатах! Ну, ты даешь! – запричитал

Борька. – Эх, ребята, сейчас бы… в кабак, встречу отметить. Да не могу, ехать надо. Паровоз под парами. И путевка… Эх, жалко! Ну,

Игнат, ну, сволочь ты! Такую бабу отхватил! Да еще и американку. А чего раньше молчал? Это значит, я уезжаю, а ты тут с Косулей остаешься? И будешь без меня встречу с ней праздновать? В моей квартире? Водку, небось, пить будете? Или виски? Ты, Косуля с собой виски привезла? Белую лошадь? Джек Дэниэлс? – продемонстрировал

Борька свое знание крепких американских спиртных напитков. – А может, мне билет сдать к чертовой матери? А, ребята?

– Не успеешь, – улыбнулся я. – И путевка у тебя к тому же.

– Да, – Борька, спохватившись, посмотрел на часы. – И путевка у меня… Пора. А жалко. Ну, бывайте, я погнал.

Он крепко сдавил кисть моей руки, так, что хрустнули косточки, поцеловал Симу, хотел в губы, но она повернулась щекой и, легко подхватив чемодан, помчался к зданию железнодорожного вокзала. У входа остановился и, помахав нам свободной рукой, крикнул:

– Удачи вам, ребята!

Сима посмотрела на меня и спросила:

– Он нам пожелал удачи в сексе?

– В Советском Союзе люди занимаются не сексом, а любовью, – произнес я фразу, которая через два года сильно упростившись, прозвучит на телемосте СССР-США и станет знаменитой.

"В СССР секса нет!".

Ни что так не запоминается, как глупость.

7. Пятьдесят.

Вчера долго не мог уснуть.

Лежал и прислушивался к себе, к тому, что у меня происходит внутри, в теле. Доприслушивался до того, что стал ощущать, что сердце работает как-то не так. Временами колотится, будто хочет выскочить из груди, а временами затихает и почти останавливается.

Самовнушение? Это же надо довести себя до такого состояния! А главное – зачем? Вроде свыкся с мыслью, что скоро умру, так зачем я себя слушаю? Может, все-таки не хочу умирать? Может, страшно умирать? Кое-как я добрался до кухни и проглотил пилюлю, прописанную доктором Малосмертовым. Эти капсулы – не лекарство, обычный биостимулятор, говорил он. Лечебного эффекта не имеют, а качество жизни повышают. Качество какой жизни? Той, которой у меня нет? Пора, подумал я, пора эти пилюли хранить не на кухне в шкафчике, а в спальне, рядом с кроватью или в кармашке пижамы. Скоро с кровати вставать не буду. А потом умру. И все закончится. Слабость превратится в легкость, и слушать мне себя не придется…

Вспомнил свой сегодняшний разговор с Егором.

Сидел на кухне в пижаме и разглагольствовал о жизни. Сравнивал ее с затянувшимся отпуском. Жизнь нельзя ни с чем сравнивать, она уникальна. А мое разглагольствование – всего лишь брюзжание одинокого старика, уставшего чувствовать себя развалиной. Я говорил, а Егор слушал. Внимал. Дай бог, чтобы он не стал думать так же, чтобы сделал правильный вывод. Нет, надо снова поговорить с ним, сказать, что я был не прав. Ведь жизнь она у каждого своя.

Закономерностей нет и быть не может. Она сложна и непредсказуема.

Какие могут быть сравнения? То, что одному кажется закономерностью, для другого – исключение. И наоборот. Не к смерти надо стремиться, а к жизни.

А так ли уж я хочу умереть, как о том говорю и думаю? Сегодня вышел на балкон подышать свежим воздухом, закутавшись в плед, чтобы не простыть на ветру. Прояснилось, и солнышко коснулось моего лица своими лучами. Это прикосновение не было мне неприятным. И ветер стих, превратился в ветерок, который приятно обдувал мою кожу. Внизу шла пара – парень и девушка. Они о чем-то весело разговаривали, громко, но без мата, что сейчас редкость. Мне показалось, что они счастливы. Я порадовался за них. Без зависти, просто порадовался тому, что они живут и что счастливы. Мне захотелось увидеть и других людей. Я стоял и смотрел на прохожих.

А может быть, я все-таки хочу жить?

Компьютер я выключить забыл, проходил мимо него, когда шел из кухни и забыл. После того как принял лекаподие, немного полегчало, но вставать снова и выключать его, было лень – лежал и слушал шум компьютерного вентилятора. Пусть работает, что ему железному будет?

К этому мерному шуму примешивалось еще что-то, какой-то шелест и слабое потрескивание. Звуки шли от дерева Серафимы, по-видимому, в дереве совершались какие-то жизненные процессы. Под это потрескивание я и уснул. А может, пилюля подействовала? На свой вопрос, хочу ли я жить, я так и не ответил…

Мне приснилась Серафима.

Она редко снилась мне почему-то. Может, потому что днем она постоянно со мной? Я вспоминаю ее днем, а ночью она дает мне отдохнуть. Я вообще редко вижу сны.

Сегодня ночью Сима была такой, как в нашу последнюю встречу. Она была одета в свою походную, экспедиционную униформу, и выглядела очень грустной. Она была грустна и в моем сне и тогда, в день ее отъезда. Она не могла отменить свое участие в экспедиции, ей надо было ехать, она прощалась со мной, и я видел, что уезжать она очень не хочет. Словно предвидела что-то, словно знала – должно случиться что-то непоправимое, какое-то несчастье, с кем-то из нас. Может быть, мне надо было удержать Серафиму? Силой заставить ее остаться?

Запереть дверь и не выпускать… Знать бы что будет, наверное, я бы так и сделал. И плевать на ее работу, плевать на эти вулканы, катаклизмы, движения тектонических плит, плевать на все! Но она уехала, я не удержал ее. Я потерял Серафиму…

Да, все было как тогда, сон был почти дословным повторением тех последних минут. Сима стояла в дверях и говорила:

– Так и не дала тебе инструкции по уходу за деревом. Не успела.

Ничего, напишу все в письме…

– Сима, а почему ты без сережек? – спросил я.

– Забыла одеть. Ничего, сохранней будут…

Почему мне приснилось именно это?

Утром, едва проснувшись, я увидел, что на торцах веток вспухли нежно-зеленые комочки, похожие на сжатые кулачки маленьких иноплатетянишек, по-видимому – бутоны будущих соцветий дерева

Серафимы. Они очень странно смотрелись на черном, казавшимся высохшей корягой дереве.

Сегодня прочту еще раз последнее Симино письмо, подумал я.

Пришел Егор.

– Ты чего пришел? – строго спросил я.

– Завтраком тебя накормить.

– Институт из-за меня прогуливаешь?

– Сегодня суббота.

– Точно, – вздохнул я, – совсем счет дням потерял. Для меня же все едино – что суббота, что понедельник – все дни выходные. На работу что ли выйти?

– А что, дядь Жень, чувствуешь себя способным к возобновлению активной трудовой деятельности?

– Еще каким способным!

Сказал это и прислушался к себе. Вчерашнего недомогания как не бывало -сердце билось ровно. Я действительно чувствовал себя великолепно, я даже не прочь был выпить чашечку кофе, да и от чего-то более существенного не отказался бы.

– Слушай, Егор, – решил я, – а свари-ка мне молочной лапши. Или каши, можно даже овсяной. И это… бутербродов наруби побольше.

Егор удивленно на меня посмотрел:

– А ты и точно…, выздоравливаешь… Бутербродов с сыром?

– Ага. И с колбасой. А я пока схожу, побреюсь. Зарос.

– Ну, ты даешь!…О! А это ты уже видел? – Егор указал рукой на инопланетные зеленые кулачки.

– Видел. Я же тебе говорил – дерево Серафимы должно зацвести.

Срок подошел.

Я почти легко поднялся с постели, умылся, побрился и пока Егор варил мне молочную лапшу, засел за компьютер.

Женечка, любимый, здравствуй!

За то время, что я провела с тобой, мы мало разговаривали и много любили друг друга. Я даже почти ничего не успела рассказать тебе о дереве, которое привезла в подарок. Это не простое дерево, это дерево Жизни. На острове, где произрастает этот вид, местные жители никогда не болеют. Ну, почти никогда.

Во всяком случае, ничем серьезным. Аборигены говорят, что их лечит это дерево. Это они его так называют, дерево Жизни.

(Ты назвал его деревом Серафимы, я не против, мне это даже нравится). Не знаю, возможно, это всего лишь легенда, но аборигены свято верят в нее. Они, конечно, не живут вечно, умирают, но только тогда, когда заканчивается их жизненный путь, обычно в очень преклонном возрасте. Или от ран. А если раны не смертельны, они залечивают их, делая повязки из лепестков дерева

Жизни и съедая эти лепестки, как мы, цивилизованные люди, глотаем таблетки и порошки. Эти деревья цветут один раз в сто лет, но на острове они цветут постоянно, потому что их много и потому что каждое из деревьев имеет свой возраст…

Далее шла короткая и не сложная инструкция, как ухаживать за деревом, как часто и в каких объемах производить полив. Короче, то, что я знал назубок.

Я встал из-за компьютера и подошел к дереву Серафимы.

– То, что о тебе говорят эти дикари, правда? – спросил я у него,

– ты действительно – дерево Жизни?

– Дядь, Жень! – крикнул Егор с кухни. – Ты с кем там разговариваешь?

– Сам с собой, – ответил я и пошел есть молочную лапшу.

Я практически никогда не болел. Чем болел в детстве, не помню.

Наверное, всеми теми детскими болезнями, которыми болеют дети – коклюш, скарлатина, ветрянка, что там еще? Короче, чем положено, тем и отболел. Потом я вырос и перестал болеть. Сколько раз промачивал ноги в осенних и весенних лужах! А зимой? Бывало, набарахтаюсь в сугробах, накатаюсь с ледяной горки, домой приду – штаны как жесть, колом стоят. Мои сверстники простужались, болели ангиной, катаром верхних дыхательных путей, цепляли грипп, а мне – хоть бы что! Даже на обязательные прививки от всякой всячины, которые нам ставили под лопатку, я реагировал адекватно – оставался бодрым и не температурил. Мне дружки завидовали, особенно Борька Тубаров, у него всегда поднималась температура после уколов, и он не ходил в школу.

Впрочем, по поводу пропусков занятий в школе он особенно не переживал. Ему было обидно, что я гуляю на улице, а он не может. Ну и спина у него, конечно, болела, то место, куда заряд вакцины вкатили. У меня ничего не болело, все рассасывалось. И чем дальше я рос, тем становился крепче и устойчивей ко всяким заразам и напастям. В армии у меня даже насморка ни разу не было. Только однажды вызрел и слегка помучил меня один единственный фурункул, белый шрамик от которого – на сгибе моей левой руки, память о капитане Красильникове. Может, его и не было бы, фурункула, не провались я той зимой семьдесят третьего года под тонкий хрупкий лед безымянной речушки, протекающей у подножья Высоких Татр (если честно, не таких уж и высоких), да не выполни я поставленную задачу до конца. Обсыхать и греться некогда было, и негде, кабель надо было размотать и установить связь между ставкой армии и ставкой фронта

(условной армии и условного фронта, естественно). Только бушлат сменил, вылил из сапог воду и портянки выжал. А нижнее белье и пэша на мне к концу первого дня учений само высохло. Молодой организм активно генерировал энергию.

О том, что этот поступок можно трактовать как подвиг, я даже не подумал. И никто не подумал. Это и не было подвигом, это было обычными солдатскими буднями.

И потом, вернувшись на гражданку, я никогда не болел. Если, конечно не принимать в расчет пару залетов по венерологическому профилю. Ну, через это многие проходили, если не все.

Пятьдесят два года прожил без болезней и вдруг мой железный организм дал такой мощный сбой. Доктор Малосмертов не смог мне ответить, откуда оно взялось, это таинственное заболевание. Может, где-то заразились, предположил он. В Африке не бывали? Интересно, где это я мог заразиться? Хожу по тем же дорогам, что и другие, с неграми в близких отношениях не состою. А может, это что-то генетическое, строил Андрей Александрович свои гипотезы. Я всегда считал, что с генетикой у меня все в ажуре, дай бог каждому такую наследственность. Отец, правда, умер рановато, но и семьдесят один – это тоже возраст приличный. К тому же он, как и я, ничем серьезным не болел, только три раза грыжу подшивал. А мама прожила до восьмидесяти двух, умерла в прошлом году, пережив отца на семь лет.

Мама была старше своего бывшего мужа на пять лет. Она тоже не болела. А может, подумал я, моя болезнь – компенсация за предоставленное мне природой комфортное проживание без проблем со здоровьем в течение всех этих пятидесяти двух лет? Вполне возможно, если считать, что баланс между радостями и печалями имеет место быть. Нет, ерунда, просто мой отдых у моря подошел к концу. Он и так затянулся на целых семь лет.

Сегодня я чувствовал себя великолепно. Великолепно, громко сказано, я чувствовал себя относительно хорошо. Может, начинающее цвести дерево Серафимы благотворно повлияло на мое самочувствие? Или это всего лишь небольшая передышка?