332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Алько » Второе пришествие инженера Гарина » Текст книги (страница 23)
Второе пришествие инженера Гарина
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:03

Текст книги "Второе пришествие инженера Гарина"


Автор книги: Владимир Алько






сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

*** 88 ***

Непривычно ранним утром, в 5-ом часу, окраинные улицы К. огласил шум моторов, и грузовик военного образца, с натянутым брезентовым верхом, возглавил движение. Позади ехал автомобиль бургомистра, следом – мотоцикл с коляской, замыкающий кортеж.

В кузове – попарно, с каждого борта, числом 10, штурмовики в стальных каскетках, перехваченных у подбородка ремешком; иные в армейских плащ-накидках, другие в шинелях, поверх униформы. Между ног, прикладами об пол, короткоствольные карабины, отдельно – в деревянных, окантованных ящиках боеприпасы.

В легковой машине, возле водителя, один из сынов бургомистра – эсэсовец, с фуражкой на коленях. На заднем сиденье прикорнул человечек – свернутым и привалившимся торчком, грязным половиком. Более-менее светлого в нем – лишь краешек лба с нахлобученной шапкой черных спутанных волос. Обезображенное побоями, вспухшее лицо его – уткнуто в задубелый край накидки, обернутой вокруг тела. Грязные, исцарапанные руки скованы цепью. Поодаль, у противоположной стороны кабины, – второй отпрыск Хенке. Человечек знает: впереди его пути – Голгофа. Но это знает только он один. Зевс-отец, в толще Швабских Альб, готовит боевую колесницу. Но найдется ли в ней место для двоих?

Погода была не в радость. Небо низкое, хмурое, рвано-облачно стремящееся между пиками гор, словно вспухшая мутная река в половодье, с льдинами и грязной пеной.

Лица штурмовиков угрюмы. Напряжение нарастало. Фургон бросало на поворотах горной дороги, подмахивало вверх, вниз, но ни крепкой соленой казарменной шутки, ни возгласов. Окостеневшие торсы. Чугунные руки, примороженные к железу. Лица в свинцовой пороше. Нелюди, соискатели власти, идущие войной на дьявола: какие уж тут шутки, право бы, уцелеть.

Но вот и плато. Грузовик искусно разворачивается. Ступеньками винтовой лестницы, отрепетированно-слаженно, штурмовики повыскакивали из кузова, рассыпались по склонам. Взят на прицел каждый кустик. Полевые бинокли зашарили по окрестностям. У самого входа в грот – откуда только взялись, навалили штабелем мешки с песком. В одном из проемов – в амбразуре, высунулось тупое пулеметное рыло. У самой же танкетки занялись рабочим делом. Завоняло карбидом. Двое ландскнехтов внесли синий кислородный баллон. Подсоединили. Подкачали ацетилена. Из горелки пахнуло коптящим пламенем; следующим поворотом винта высунулось яркое лезвие, изнутри которого еще проглянуло белое жало. Шипение горелки усилилось. Коренастый малый, в спецовке поверх чепуховой своей униформы, прошелся предварительно пламенем по броне. Всех остальных присутствующих, как ветром, выдуло из грота. Игольчатое пламя достало до самого нутра металла. Посыпались длинные звездчатые искры, примешалось зеленоватое пламя разрезаемой стали.

* * *

Шахта красно-звонко ожила. Надрывалась сигнализация внешней охраны. Коротко взвыла маломощная сирена. Прорезь штольни накалилась последним парадом начищенной меди. Зажглись все огни. Экономить освещение было больше не на что.

Гарина швырнуло с раскладушки, разобранной тут же, рядом с реактором, на плите-фундаменте, градуированной подобно точному прибору – теодолиту. Броня кожуха, аспидно-черная, отсвечивала, схваченная изморозью. Ствол, направленный практически под углом 45 градусов, курился оплывающим маревом.

Пятиминутная готовность была объявлена.

Гарин – волосы торчком, осунувшийся, с покрасневшими от бессонницы глазами – приткнулся к окуляру перископа наружного видения. Кто на него, и с чем? На время, однако, он полагался вполне. Менее чем за полчаса вскрыть автогеном борт танкетки было технически невозможно. Подрывать динамитом – ввиду возможного обвала грота – самоубийственно. В затуманенном окуляре он различил работающего резаком человека; на выходе – штабелем, мешки с песком, – огневая точка. Так сколько же было всего солдат в оцеплении? Вопрос этот был принципиальный. Ставивший все сейчас на кон, Гарин не только не знал точного поражающего эффекта от применения своего аппарата, но и даже оптимального режима атаки. Ожидать можно было и пятнадцать, и тридцать пять человек, рассеянных по склонам, взявшим на прицел каждый бугорок. Само собой напрашивался импульс с большой площадью поражения. Возможный риск заключался в обвале всей горы, истонченной старыми выработками, подобно муравейнику. На этот случай Гариным был предусмотрен выход на поверхность через грузовую шахту, в 130 метрах от входа в грот; выше уровня самого плато и тщательно замаскированную. От лаборатории к ней вел туннель, с проложенной узкоколейкой; на ходу была и механическая дрезина.

Прежнее чувство какой-то скованности от затеваемого им уже оставило Гарина. Эксперимент был задан самой природой научного поиска. Он (исследователь) – частица этого поиска, со своим интеллектом и неизбывными желаниями. Эти люди пришли отнять у него и самую его жизнь: так чего же он медлит! Гарин оглянулся, как в последний раз видя все это. Сияли металлические штанги. Черный образ огней – в насмешку над природой вещей – затеплился в броне кожуха реактора. Он занял рабочее место, усевшись в особом, недавно сконструированном кресле. Гидравлическая подвеска должна была способствовать мягкому принятию на себя многократно возросшей собственной тяжести его тела. Эффект этого и был тот «откат» или отдача, – следствие гравитационного импульса, направленного по касательной, более или менее рассеивающимся лучом. И хотя исход всей генерации импульса полагался быть в выбросе на плато, – определенно, остаточного явления, нужно было опасаться (быть может, 5-6 кратного увеличения веса тела, и что можно было еще перенести).

Надо было торопиться. От манжеты рубашки Гарина, с запонки, отлетела бледная искра. Электризация помещения была на пределе. Копившийся заряд илема перерос допустимые пределы. Дренаж в атмосферу был вопросом времени, если только…

Гарин запустил магнитную ловушку Рауха. Отладил до нужной конфигурации. На зеленом поле осциллографа сложился цветок – торроидальная система «восьмерок», вдетых одна в другую. Дав ход илема, он установил в чашечке коническое, узкое сечение, похожее на пестик. Предварительная стадия компрессии была достигнута. Гулко вибрировало само пространство этого цирка-пещеры. Прошуршал тихий оползень от стены, близкой к запасной галерее. Где-то массивная станина трансформатора забирала на себя всю энергию, рассчитанную на месяцы контрольных испытаний. Гарин поставил на «ключ»; теперь одним поворотом – рожденное в сверхимпульсе сжатия «яйцо», в ту же миллисекунду своего существования будет препарировано иглой кумулятивного взрыва, в десятки миллионов тонн на кв. сантиметр (по его расчетам). «Зародыш» содрогнется и – Гарин почти благоговейно, но и, страшась, вгляделся в свое детище: доведется ли еще? Химеры его замыслов, аспидно-черные, криво перемигнулись в чушке реактора, который в оплетке кабелей и воздухопроводов, в иных ступенчато располагающихся своих узлах, так и напоминал собой некий языческий храм.

Коротко вздохнув, Гарин до предела отжал рычаг.

*** 89 ***

И во второй раз на мир упала Тишина. Может быть, это случилось на доли секунды, а возможно – отсутствовало само время. Час был ранний – в Европе. Десятки, если не сотни тысяч людей во всех больших и малых городах, и в совсем крохотных деревушках – проснулись разом от того конвульсивного, известного каждому, но сейчас особенно тянущему чувству падения в пропасть. И многим, как будто, и действительно, это стоило жизни. Многие так и не проснулись в то сентябрьское утро (5 ч. 12 м.), схватившись за сердце и вынесшись зрачками к небытию.

* * *

Схватился за грудь и старый Хенке, грузно осел в кресло. Он так и не ложился спать. Оловянно-тусклый рассвет лежал на поникших листьях бука, на черепице крыш, на языках певчих птиц, открывающих клювы, как с иссушающей жажды. Не доносилось ни звука. Как не нашлось слов и у самого Хенке отца, отправляющего своих детей, двух Зигфридов, прямо в логово дьявола. (О, он-то знал!). Они взяли с собой лишь необходимое воинам: оружие, да вот еще того инородца, чернявого выродка; еще более потемневшего и жалкого от побоев. И место ему было отнюдь не в машине, но привязанным к крупу лошади, как встарь. Грузовик с солдатами – 23 ствола, не считая пулемета. Что тут было тревожиться? Но память подсказывала. С каким-то постыдным страхом (бургомистра в собственном доме), шаркая туфлями, Хенке пробрался в столовую, отпер буфет, взял нож, нарезал кусками хлеб, достал сливочного масла и принялся за маниакальное (относительно своей здоровой психике) дело: лепить бутерброды и складывать их горкой в глубокую вазу. Остановился он на двенадцатом – все «сошло» ему с рук (опять как-то постыдно подумалось), и лучше ему было бы по примеру монахов, находившихся в том же томительно-тревожном состоянии духа, перебирать четки. Как ни крепился Хенке, но не мог не признать факта, что во всем доме установилась сейчас такая тишина, такая, ну одним словом похуже еще той, в первый раз испытанной им, и за которой последовало то нелепое и грохочущее зрелище. Крадучись, пробрался Хенке к окну, отодвинул портьеру, раннее прохладное утро казалось вмерзшим в лед. Воздух, кристально-плотный, в странных переливах, точно в сколах… и это мало походило на обычную игру света. Но хуже того, самые его бедовые опасения подтвердились: Темный султан омраченных копотью туч – оттуда из преисподней, начинал свой бешеный разбег. Небо выгнулось. Следовало ожидать первых проблесков молний и адского грохота. Хенке задернул портьеру. Постоял, ссутулившись. Внутренне он сдался. Что-то непоправимое и страшное должно было произойти. Не надо было связываться с этим инородцем, а пуще того – с тем «имперским центром», сеявшим вокруг болотный, гнилостный свет. И в эту минуту молчание прорвало. Мир обрел голос и слух. Вероятно, звук долго копился, потому как на этот раз грохнуло так, будто рядом с Хенке, на чугунную плиту, свалился огромный противень и перекатился не один раз. Этого уже перенести было нельзя. А хуже того – безвестности. Хенке вновь прилип к окну. Выше гряды гор – в том самом проклятом месте, куда направились его сыновья – подымался и расплывался гигантский гриб. И здесь сорвавшаяся тугая взрывная волна достигла окраин городка, выдавливая стекла, отряхивая целые деревья, вырывая иные с корнем, принося с собой битый раскаленный камень, пепел, выгоревшую землю. Следом, пролившийся ливень, превратил все в бурлящую парную грязь…

К обеду стали проясняться истинные масштабы бедствия. Вовсю работал телеграф и радиосвязь. Из Штутгарта шли машины с медикаментами и продовольствием. Подтягивались войска оцепления. Но самым поразительным в этой истории было то, что одна половинка городка К. словно бы выпала из всей этой кутерьмы; осталась по другую сторону событий. И те, кто выходил оттуда, и кто скрывался в зоне «инаковости», равно были недовольны и все высказались вразнобой. Более дотошными (хотя в известном смысле и мнимыми) свидетелями можно было посчитать лиц, определенно как вчера или позавчера числившимися покойниками; но это уже будет отдельный рассказ о Щели, и как раздвоился город.

Но что же Гарин?

*** 90 ***

Он обретал способность видеть. Слепота, привнесенная приливом крови в мозг, отпадала рдеющими пятнами. В сновидческой тишине, за десять метров от него, раскачивалась переломленная крепежная балка на стяжках. Стены штольни, составляющие цирк, продолжали осыпаться и вздрагивать. Должно быть, град камней молотил и в железный навес над креслом оператора, но Гарин не слышал. Тишина стояла такая плотная, что он уже начинал опасаться, не контужен ли? Как и следовало ожидать, выработанная истонченная порода не выдержала собственной, многократно возросшей тяжести, и по ходу следования импульса громоздились завалы рухнувшей породы. В зоне аппарата, – отсутствие в верхотуре каких-либо масс, вследствие устройства самой шахты, спасало положение. Но если бы не гидравлическая подвеска, выжил бы он? Толика излучения – против общего вектора, перепала и ему. Как он и предполагал, его орудие дало «откат». Сейчас невозможно было судить, – на сколько единиц прироста веса тела – к нормальному? Собственные свои ощущения на момент генерации импульса Гарин расценивал так: должно быть, он пришел в себя несколько раньше того, как заинтересовался картиной разрушения. Он помнил: тяжко, по самую грудь прошелся каток, – со всеми признаками удушья, затем мгновенное освобождение, с алмазным венцом в награду, – сияющими кругами и спиралями перед глазами; в следующий момент он уже бежал… внутренней, зеркальной поверхностью сфероиды, все более мельчая и теряя себя в «молчаливо-мыслящей» пустоте… Но не было сейчас времени восполнять пробелы памяти. Надо было действовать.

Гарин стряхнул с себя оцепенение. Выбрался из кресла. Наконец-то, пробился какой-то шум, точно ключ из-под скалы. И это, прежде всего, был сигнал бедствия. Все заговорило разом об опасности. На глазах расшатывались трещины штольни. Нет-нет да срывались крупные глыбы. Воистину – промедление было подобно смерти. Но стало ли гравитационное возмущение единственной реакцией раздражения реликтового образования? Что там еще наверху? Гарин перехватил одной рукой чемоданчик, с основными схемами и формулами, другой – прошелся по карманам… нащупал толстую пачку банкнот, заряженный револьвер, ключи. Оглянулся – в последний раз, и так беззащитно-голо, верно, не оставался даже моллюск без своей раковины. Снова он был никто. Гарин чувствовал себя совсем потерянным. Какой-нибудь взбешенный рудокоп – укажи ему на виновника селевых сходов – укокошил бы его лопатой. Нет, уходить, бежать отсюда… Через минуту-другую выдохнется и этот тлеющий аварийный свет.

*** 91 ***

Прихрамывая, Гарин заторопился по туннелю, высвечивая себе дорогу фонариком. Приходилось идти, семеня ногами по шпалам рельс. Через сорок шагов он нырнул в короткий тупик, отпер низкую, железную дверцу и спустился несколькими ступеньками к черно-лоснящимся чушкам, похожим на жерла палубных мортир эпохи конкистадоров. Это и был склад хранения илема. Отметив дикую электризацию воздуха, Гарин вставил в адскую машину (заранее приготовленную) динамитный патрон, перевел стрелки на полуторачасовую готовность, сверился со своими часами. Вышел из помещения и запер дверь. Вскочив затем на ручную дрезину, он в несколько минут проделал оставшийся путь до грузовой шахты. Свет его фонарика высветил троса и цепи лебедки, вверху колодца. По скобам с поручнями Гарин стал подыматься, пока голова его не уперлась в железный колпак, прикрывающий выход. Запустив механизм привода – сдвинул с пазов крышку люка и пролез в щель, достаточную для него.

Здесь, на поверхности, выход был тщательно замаскирован дерном и высохшим кустарником. День оказался пасмурным и ветреным. Гарин не был в горах уже несколько суток, но не затем он выбрался сюда, чтобы так вольно, беззаботно дышать. Он не знал еще всех последствий своего острого опыта – in vivo. Что там с живой силой противника?

От грузовой шахты до грота было метров двести.

Низко пригибаясь, прячась за валунами, Гарин стал осторожно пробираться на плато, – теми же метры, назад. И первое, на что он натолкнулся несколько выше входа в грот, был человек в форме штурмовика, лежавший навзничь, с вздувшимся, посиневшим лицом. Глаза его, вылезшие из орбит, бело-мокро лоснились и топорщились на каких-то стебельках. Изо рта, носа, ушей подтекала чернеющая кровь. Рядом валялся и карабин. Еще одна такая «глубоководная рыба», выброшенная на отмель гравитационной бурей, находилась метрах в семи, ниже по склону. И как пробирался Гарин, уже не прячась, – еще и еще. На зубах его похрустывало. В воздухе ощущалась каменная пыль. Он спустился уже на самое плато. Везде наблюдалась сходная картина: трупы людей, в различных позах; но с одним характерным признаком – быстро темнеющим, сплошным синяком, вздутыми лицами, выдавленными глазами и обильным кровотечением из ушей и носа. С решимостью судмедэксперта, Гарин дотронулся до плеча одного такого, – его пальцы смяли будто набитый костяной мукой рукав. Так пострадать мог только человек, упавший с километровой высоты. С омерзением Гарин отдернул руку.

Ниже, у самой дороги, недалеко от входа в грот, он различил автомобиль бургомистра. Рядом с передним колесом, ничком, лежал человек, в черном. Недалеко откатилась фуражка, – высокая тулья, серебряные листочки, эмблема черепа. Водитель закоченел за баранкой. Гарин подошел вплотную, уже совершенно не таясь, приблизил лицо к стеклу машины. В салоне, с противоположной от него стороны, он разглядел знакомую густую, в колечках, шевелюру. Одна худая и грязная рука человечка была прикована к дверной скобе. Тело обернуто несколько раз плащ-палаткой наподобие куколя, словно бы дело шло к захоронению. Гарин провел рукой по стеклу… отвернулся. Заторопился в путь. У него оставалось еще около сорока минут, чтобы добраться до недалекой лощины, где был припрятан заправленный бензином, в полной готовности мотоцикл, на отличной спортивной резине с шипами. Тем же ходом он намеревался проскочить до одной горной деревушки (в четырех километрах отсюда), и там уже пересесть на поджидавший его вездесущий «джип»; далее к чехословацкой границе…

Сейчас Гарин неловко, часто сглатывая пересохшим горлом, преодолел затор камней, – в том самом месте, где полтора месяца назад, в виду сказочной перспективы, они с Раухом вели задушевной разговор. Что же, поставленный им опыт удался вполне. Человеческая плоть отреагировала в нужных параметрах. До следующего применения гравитационного оружия, кем-либо кроме него, оставалось еще несколько эпох. Но надо было торопиться. В небе вставал зловещий, темный султан туч, начинающих свой разбег. Ветер нарастал. Выхлоп илема имел свои привычные последствия.

*** 92 ***

К обеду следующего дня в К. стал вырисовываться результат чудовищного взрыва в горах. Пострадали в основном окраинные дома восточного сектора. Кроме лавинного сброса с гор массы камней и тлеющего дерна, жарким ураганным ветром были снесены крыши, выбиты все стекла в домах, подожжена скошенная и высушенная трава в альпийских лугах и в предгорье. Пролившимся горячим ливневым дождем, с примесями золы и сажи, город был вымаран, испоганен так, как не был самый последний еретик в средние века перед своей кремацией. Но еще сутки после этого с неба продолжали оседать черные хлопья и порхать гаревые пленки. Вольготно по улицам сновали лишь индейки и куры, до которых никому не было дела, да несколько здоровенных хряков, подобравшихся к стенам магистрата, и подрывших «устои», где только смогли. Здесь же, в центральной части, особенно пострадала высокая ратуша. Шпиль ее был начисто срезан, а в крышу вошел ствол расщепленного дуба. Сотрясшись до основания, здание показало все дефекты недавнего ремонта и облицовки на средства магистрата, т.е. осталось, в чем мать родила, от года 1827. Впрочем, часы на башне ратуши продолжали ходить, отмеряя почти уже историческое время.

Телеграфная и телефонная связь (после некоторого ремонта) работала бесперебойно, накалившись уже к исходу первых суток.

Сначала это был Штутгарт, откуда стали поступать первые распоряжения самого общего толка: инструкции по борьбе с ящуром, с лесными пожарами и наводнениями, армейские положения на случай тотальной мобилизации. Позже – правительственные указания, оказавшиеся куда более действенными. И первым вышел циркуляр, обязывающий редакции всех крупнейших газет сообщать об этом инциденте осмотрительно и глухо. Следующим актом было формирование комиссии и отсылка ее на место происшествия. Снаряжались обозы с продовольствием и медикаментами. Более оперативно и свежо за дело взялись военизированные силы и штабы нацистской Германии. После отмены решения министра внутренних дел о запрещении СА (штурмовых отрядов), они проявили себя со всем рвением особо заинтересованной стороны. На то были свои, внутриклановые причины. Быстро распространился слух, что в составе карательной экспедиции в горы приняли участие штурмовики из казарм нюрнбергского отдела НСДАП, руководимого группенфюрером Хенке Рудольфом (младшим сыном), в составе 28 человек; на одной грузовой машине, мотоцикле, и соответственно вооруженные. Вдохновителем сей акции, был гауляйтер земли Саксонской, начальник штаба СС Хенке Отто (старший сын). И тот, и другой приняли непосредственное участие в той странной, не санкционированной властями вылазке, и оба могли считаться погибшими. Дал уже свои показания и Хенке-отец, наиболее, вероятно, трагическая фигура в этой истории.

Дело меж тем грозило обернуться «государственным», – учитывая давление нацистов на центральное правительство и то свое первенствующее место во внутриполитическом раскладе страны. Пока же здоровенные парни, при поддержке местных властей и сил правопорядка, принялись лазить по горам, среди расщепленного леса и развороченных глыб камней, отыскивая следы «соплеменников», и узнавая их то по берцовой, размозженной кости, то по изодранной и обугленной одежде… кистям рук, редко когда по головам. Останки укладывались в снарядные ящики, перетаскивались ближе к дороге, грузились на транспорт и перевозились в Штутгарт. По истечении подобных санитарных работ возникли серьезные опасения, что «материала» едва ли наберется даже на 10-12 гробов. Мертвые задали некоторую, не совсем математическую задачу (политическую более, – скажем так), как поделить 1 (в останках) на 3 (гроба), при соблюдении целого трупа. Но это уже касалось нацистских главарей, и иже с ними. Старого Хенке осаждали другие, и худшие единицы… если нельзя их было назвать людьми. Но прежде – о самом Городе, – ибо упоминать его так… за здравие живешь с прописной буквы, осталось совсем немного. Щель сужалась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю