332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Алько » Второе пришествие инженера Гарина » Текст книги (страница 21)
Второе пришествие инженера Гарина
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:03

Текст книги "Второе пришествие инженера Гарина"


Автор книги: Владимир Алько






сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

*** 79 ***

Над Европой, с ее равнинами, горами, реками, городами и селениями… спящими и просыпающимися, будничными и праздничными, среди какофонии из обрывков политических новостей, аккордов джаза и фокстрота, сцен драматических и комедийных постановок, из сказок – детям на ночь и в хоралах церковной музыки (самой торжественной и заупокойной из всех придуманных сказок человечества), и в космическом шорохе невостребованных сигналов – одиноко прорезывались точки и тире мощного, чистого радиосигнала, как полно-взволнованные удары пульса тех двоих, каждый из которых был для другого последним поручительством того, что они есть и, быть может, – будут.

* * *

Рауху было не до них, как и ни до кого теперь…

Принял сигналы сам Гарин (в 20:25 – местного времени) в опаленном багровыми тонами гроте, куда замуровал себя для авральных, равно как и конструктивных работ, и в предчувствии решительных перемен. Пальцы его дрожали, как вел он узкую телетайпную ленту. Звоночек надрывно потрескивал. Красный сигнальный фонарь вспыхивал и гас.

*** 80 ***

Выдалась засушливая редакционная неделя. Тиражи большинства пражских газет падали. Публика нос воротила от лотков и киосков, зажимая в кулаке потную крону. Мальчишки, подрабатывающие продажей сих куцых изданий, рекламно выкрикивали, не уступая в артистизме мастерам эстрадного жанра. Но все было тщетно. Ничего не помогало. Ни тебе скандальных сцен из жизни «звезд» богемы, ни случаев «ограблений века», ни громких процессов (притихли даже дешевые убийцы на сексуальной почве, а мнимые их или настоящие жертвы предпочитали пить молоко по хуторам и сластиться фруктами); не выплеснулось даже мало-мальски захудалое цунами, где-нибудь у берегов о. Хоккайдо (Япония). Положение было – швах. Даже изрядно дутые подробности из еще майской гибели (1932 г.) лучшего лайнера Франции «Жоржа Филиппара», сгоревшего «заживо» (со слов камбузного рабочего) в Индийском океане, – оставляло обывателей равнодушными.

Главный редактор «Лидове Новины» пан Голомбек в своем кабинете плеснул пригоршню воды из стакана и отер себе этим лысину.

– Стыдно, господа. Выходит, мир прекрасно может обходиться без нас, – высказал он претензии редакционному совету. Все три ответственных зама и один известный уголовный хроникер дружно вздохнули.

– Вы-то хоть, пан Новотный, выдайте нам что-нибудь, – обратился Голомбек к «уголовке».

Новотный чуть подернул плечами.

– Не знаю, пан главный редактор, подойдет ли это. Был я на днях в Усти, у родственников, – разжиться парой мешков картошки… Городок небольшой, каждая новость на слуху; так вот, говорят, что в родовом поместье барона Киркгофа (есть там такой), в его замке, взята под стражу некая особа, незаконно перешедшая границу, и даже так, как подозреваемая в крупных международных аферах…

– Подтверждение этому, пан Новотный, хоть какое-нибудь?!..

Главный редактор промокнул платком шею, лоб, нервно зевнул:

– Прибывшие в замок были в черном легковом автомобиле пражского департамента полиции, в сопровождение автофургона с ротой солдат, – передал Новотный то, что слышал.

– Так что же вы! Действуйте! И готовьте вечерку, господа.

* * *

Материал подали, тем не менее, достаточно скромно. Репортер Новотный, совершивший невозможное, и в кратчайший срок добившийся приема у высокопоставленного чиновника госдепартамента, выяснил лишь, что дама-де «только подозреваемая», и очевидно «однофамилица». Имя ее – Ламоль. И, не привыкший иметь дело с нахальными, тем более известными журналистами, – к тому же дошедшими до грани отчаяния, да и со зла (…«сам напросился!»), – служитель законности и правопорядка выдал ему и информатора по этой истории, т.е. господина Хлынова. На последнего, впрочем, у Новотного не хватило времени, – бегать, отыскивать по гостиницам. Положился же он больше на инстинкты публики, да на свой талант в подаче материала.

Сенсационный ход всему этому делу придал некий месье де Брион, подвизающийся в журналистских кругах Парижа, а сейчас, будучи на водах в Карлс-Баде и по случаю в Праге, вычитавший эту заметку в отделе уголовной хроники. Более зрелый по возрасту и, пожалуй, «осененный» в тот вечер, он крайне заинтересовался этим – на внутреннем его слуху – именем Ламоль, и что смутно рядилось под некую роковую тайну. Весь вечер он вспоминал, плохо спал, а под утро пристукнул себя по затылку, принял горячий душ и поехал в редакцию «Лидове Новины», отыскивать подателя сей заметки, – с ним-то уже (репортером Новотным), они и отыскали в плохонькой гостинице Хлынова, которому ничего не оставалось, как досказать эту историю. Имена миллиардера Роллинга, гениального изобретателя и авантюриста Гарина, полковника советской разведки Шельги и, наконец, красавицы и злодейки Зои Монроз (мадам Ламоль), обещали грандиозный успех любой газетной компании, где бы она не велась. Уже через сутки с небольшим французская пресса, британское воинство от Би-Би-Си и «Дейли Мирра» разбили твердыни Интеллидженс Сервис, копи Интерпола, черпая оттуда почти детскую информацию о той, напрочь, казалось, забытой истории. И тут-то всплыла новая сенсация, подлившая масла в огонь общественного интереса.

Выяснилось, что все «дело Гарина» от начала и до конца, так же, как и попытки воссоздания его гиперболоида (неудачные, право), пребывали под грифом «совершенно секретно». Теперь становилось понятным, почему эта легендарная и фантастическая история, не имеющая прецедента, оказалась так быстро и так прочно забытой и вычеркнутой из человеческой истории. Демократической печати попросту зажимали рот. А не потому ли, – вылетела первая «утка», что на месте взрыва Золотого острова, на океаническом дне, все еще могут находиться огромные напластования золота, вытекшие из гаринской шахты, исчисляемые в миллионах тонн, и что правительства всех стран, очевидно, опасаются второго витка грандиозной авантюры, со всеми драматическими последствиями этого для мировой экономики.

Странным показалось и то, что информация об этой истории преимущественно осела в архивах Морского министерства Англии – страны, как будто вовсе не задействованной в той исторической драме. Но это уже были разборки на уровне ведомств и дипломатических миссий государств. На всякий случай заявили (как развертывалась газетная компания) о своем, якобы моральном праве на материальную компенсацию правительства стран Франции, США, Германии. Последняя – в ультимативной форме, в духе доминирующего политического движения в ней. Пожелала востребовать «свое» и Австралия, памятуя разграбленное и сожженное побережье (всего-то набережные Сиднея) в результате разбойничьих набегов мадам Ламоль, воительницы и сподвижницы Гарина. Право, все это стало возможным несколько позже; после того, как газетный шквал вынес тайну замку в Усти на волну нестерпимого и бурного интереса общественности.

Быстро стало известно, что судьбу «узницы» могут реально вершить два человека, два свидетеля ее жизни – американский миллиардер Роллинг и полковник советской разведки Шельга. Прежде всего, разумеется, Роллинг, как человек (и мужчина) имевший любовную связь с мадам Ламоль, не говоря уже о его субсидиях Гарину. Но вот он-то как раз и залег на дно, молчаливый, как рыба, не подающий даже признаков того, что его мало-мальски касается эта шумиха. Но там, где замешаны любовь и кровь, – короче, Роллинг совершенно не учел (по общему бескультурью своему) законы жанра, то бишь эксцентрические круги развертывающегося шоу. Не знал он, к тому же, и американских женщин, свихнувшийся на француженке (русского происхождения) мадмуазель Зои, и будучи по характеру однолюб. Комитет феминистского движения Америки – чертова дюжина очень приятных женщин – через ряд высокопоставленных особ мужского пола и депутатов Конгресса, обратилась с мятежным посланием к самому Президенту, требуя, буквально: «положить конец всей этой грязной инсинуации и вообще засилью дурных мужских вкусов и приоритетов в культуре и политике, как, впрочем, и тенденции всего, что есть предосудительного в человеке, приписывать женщине». Наряду с этим, комитет потребовал от президента делегировать мистера Роллинга, как законопослушного гражданина в Бургундию (явная описка), на предмет идентификации мадам Ламоль, как особы… (так и напрашивается – ничего не имеющей общего с женщиной), ну и так далее. Более мягко и определенно выразился женсовет театральных деятелей Бродвея, при совещательном голосе кинопродюсерской группы Голливуда. Ими было решено канонизировать образ мадам Ламоль, как лучшей актрисы мировой драматической сцены, наравне с Медеей, убивающей своих детей, леди Макбет – вдохновительницей и губительницей, и Жанной Д`Арк – воительницей и фигуры настолько театрализованной, что почти уже как и не исторической. Незамедлительно вступилась Франция, на правах своей особой культурологической роли в истории цивилизации, заметив, что коллеги из Соединенных Штатов, мягко говоря, перегнули палку, выдвигая Зою в ряд мифологических персонажей, и тем, идеализируя ее сверх меры. Официозная же точка зрения Франции была и остается той, что мадам Ламоль, или Зоя Монроз, продолжает быть подданной Франции, и потому, с нравственной позиции, Франция не может не взять на себя ответственность, как бы ни был суров вердикт. Пока же – для ясности, французский МИД командирует в Чехословакию четырех опытных адвокатов, несколько исполнительных секретарей и пресс-центр для освещения событий. Амбициозные Соединенные Штаты удвоили посыл, примерно, тот же по составу. Сходные меры предприняли власти Великобритании, Австралии, и, как нарастал бум, – страны Бенилюкс и группы поддержки, – Исландия – Финляндия.

Конец этой информационной оргии попытался положить сам Роллинг, доведенный серией мелких уколов до чувства самого себя. Через своих поверенных он решительно заявил, что рта не раскроет в качестве свидетеля, шага не шагнет из своего поместья; не верит ни в каких самозванок и советовал вспомнить историю младшей дочери Николая Второго – Анастасии, расстрелянной большевиками в 1918 году, и на «роль» которой претендовало в свое время столько аферисток. Не побрезговал он намекнуть и на то, что, де, Зоя Монроз – русского происхождения. Но этот выпад в сторону красной России успеха не имел. Вовсю заработала машина шоу-бизнеса, – по самым верным голливудским сценариям. Имя Зои – мадам Ламоль: кому как было угодно, – пошли крутить, вертеть, и уже не одному старшему инспектору визового департамента, но целому Монблану чехословацкого правосудия приходилось изыскивать предлоги для продления срока заключения этой странной особы. Но и самое поведение ее, пребывающей точно в ступоре, безмолвно-обреченно, давало как будто повод к самым худшим подозрениям.

*** 81 ***

Здесь, в предгорье Швабских Альб, все обстояло куда как более деловито. В вечер по окраинным улицам городка К. проехал автомобиль типа хлебного фургона. Не доезжая метров тридцати до одного дома, машина притормозила. Солнце к тому времени окончательно уклонилось к горизонту – незыблемым карминовым диском. В горах обозначались пламенеющие разрезы, словно тлел уголь. Вдоль фасадов домов и высоких заборов легли тени. В низовьях было тихо, сумрачно, сыро. Оловянно-подслеповато блестели окна домов.

Человек за рулем машины постучал костяшками пальцев, условно, три раза в крышу кабины. Двое других, в душном металлическом коробе, переглянулись и, не сговариваясь, вытащили по носовому платку… утерлись. Три стука было сигналом к осторожности и готовности; но осторожности, прежде всего. Что-то могло произойти сейчас или несколько позже. Две последние недели этот обычный с виду дом находился под пристальным наблюдением. В шести из четырнадцати дней было замечено, как из него выходил угловатый человечек своеобразной внешности, по виду не чиновник, ни клерк, – некоего умственного направления, быть может, учитель физики или математики, перебивающийся частными уроками, наверняка рассеянный тип, почти неряшливо одетый, плохо выбритый. Выход его мог состояться в 8 поутру, в пять часов вечера, – во всех случаях маршрут человечка был крайне однообразен. Он выходил на пересечение окружной дороги с улицей или со стороны городского рынка – на пустырь, и откуда также вела дорога в горы. Там, потоптавшись, он обязательно дожидался своего: в установленное время – 8:30, или около того – подъезжала машина, чаще «джип» песочного цвета или перламутровый «ситроен», человечек садился и уезжал туда, откуда на город катились камни, где методично, как по плану, гремели громы, шли обвальные тропические ливни, и разливалось зловещее гнилостное свечение. Оттуда он возвращался примерно тем же маршрутом, с окраины добирался пешком, в разное время суток, пропадая иногда по несколько дней.

Сейчас же все обстояло куда как по-другому, и к чему эти осведомленные, подготовленные люди не были готовы. Один из них в кузове машины тихо бросил другому: «Как это понимать?» (Разговор шел по-русски). Они прильнули к щелям, из-под наружных лючков машины, было видно, как к дому (к хозяину которого они имели одно щекотливое дельце) подкатили одновременно мотоцикл с коляской и черный изящный «оппель». Тотчас образовалось некоторое оцепление. Местный полицейский с собакой встал у калитки дома; еще один вытянулся у самых входных дверей. Люди из легковой машины – двое в нацистской форме, – коричневатой и черной эсэсовской – вошли в дом. Через минуту-другую из распахнутых настежь дверей выбежал тот неловкий человечек, руки за головой, в одной майке и брюках, с болтающимся ремешком. Следом – его гонители. Эсэсовец в фуражке с высокой тульей и лакированных сапогах несколько раз лениво и назидательно ударил стеком бегущего по спине и плечам. Самым последним вошел в дом и быстро вышел шофер автомобиля, держа в руках достаточно громоздкий аппарат с бобиной, из которого рвалась узкая телетайпная лента. (Наблюдатели в автофургоне, опоздавшие по такому же сходному делу, переглянулись).

У мотоцикла человечку защелкнули на запястьях наручники, бросили в коляску. Остальные уселись в машину, и экспедиция укатила. Один оставшийся полицейский с собакой уныло побрел своим ходом.

Через минуту-другую тронулся в дорогу в направлении Штутгарта и автофургон.

*** 82 ***

Председательствовал в этой самочинной консистории тот, в черном, с иголочки, мундире с эсэсовскими рунами и эмблемой мертвой головы на фуражке. Он восседал в кресле, из набора старинной мебели столовой. Колеблющийся свет камина, сложенного из грубого камня, падал на его худое бесстрастное лицо, выдавливая тонкие губы, скрывая запавшие, с белесыми ресницами, глаза. На полке, над очагом, скалились рысья пасть, кабанье рыло, торчали ветвистые рога оленя. Кроме пламени очага, на сдвинутых бочках пылал канделябр со свечами, пенились кружки с пивом, густо тянуло жареным мясом с противня. Справа и слева от председательствующего сидели другие участники этой расправы: штурмовики с нарукавными повязками, при портупеях, в высоких сапогах. Еще один – в полный рост (при небольших знаках различия), – исполняющий обязанности экзекутора. В его руках были хлыст и дубинка. Все помещение – в густых знобящихся тенях, в колыхании, в муках противоборства света и тьмы. Экзекутор бьет человечка с высоко закинутой головой на болезненно выгнутой шее, с худым кадыком. Руки его скованны в запястьях и вымахнуты к железному крюку, отчего грудная клетка – одни ребра – выглядит по-воробьиному жалко. Втянутый живот усугубляет зрелище. Рот запекся. Прекраснодушные глаза полны скорби, боли, отчаяния. Нос черно кровоточит.

Председательствующий брезгливо кривит губы:

– Не по мне эта воробьиная возня с жидами. Самый препоганый материал для обработки. Придави его хоть к ногтю – все клоп вонючий.

Он потянул к себе высокий запотевший кувшин, налил себе и сообщникам. Они громко, звонко чокнулись кубками с крышками, и с возгласами «Хох», выпили, отдуваясь. Отхватили по куску жареной телятины. Зачавкали. Это, собственно, был не подвал, не трапезная. Настоящий винный погреб находился этажом ниже; к нему вела старая лестница в десять ступеней. Когда-то здесь были кухня и людская, от тех еще времен, когда прежние хозяева поместья могли считать и землю, и поселок, да и сами горы здесь, своими. С тех времен поместье было неоднократно перекуплено и перестроено. Нынешнему хозяину – Хенке – оно досталось таким, как сейчас, и больше здесь ничего уже не менялось. Отсюда – из «пыточной» – в дом вела еще одна лестница, – узкая, отскобленная, с площадкой и перилами, резким углом отсекающая взгляд наверх. Человека, сюда спускающегося, долго можно было не видеть, только слышать его шаги, – как вот сейчас: шарканье плоских подошв; наконец, полоскание широченных брючин, и уже много выше, по пояс, сразу видеть старого Хенке. Выставив бледное испитое лицо, с резкими (крестьянскими) морщинами, он переглянулся с кабаньей головой на полке камина, пробормотал:

– Полегче там, ребята, – вновь тяжело заскрипел к себе наверх.

Председательствующий эсэсовец (старший сын Хенке) продолжил допрос:

– Итак, ты, юда, утверждаешь, что приемный аппарат тебе подбросили, и что ты его в глаза не видел? Так? Отвечай! Переведи ему, Эрнст!

Тот, кого назвали Эрнстом, концом резиновой дубинки тычет распятого человека в зубы – «расшевеливает» ему язык. Раух сглотнул:

– Вы же знаете… Я же вам говорил… Мы сняли этот дом, и то, что осталось в нем от прежних хозяев…

Удар в лицо заставляет его правдиво застонать и нечленораздельно что-то выговаривать.

– Ну, заврался. Тьфу, – сплевывает эсэсовец на пол. – Придется начинать сызнова, крысиный помет. Твое имя – Раух. Ты в этом сам сознался. Хвалим, – иезуитски одобрил старший сын Хенке. – Имя того, на кого ты работаешь – «Гирш». И он является, с твоих слов, сотрудником чехословацкого… какого-то там физико-гео-общества… попросту, масонской ложи… Тьфу. Дерьмо собачье, – заговорил взбешенно эсэсовец. – Дальше ты его не услал! Шваль! Губернатором иудейских островов. Усовестился. Ничего, придет время, доберемся и до Чехословакии, – успокоился он внезапно и помрачнел. – Ну, хватит нас дурачить, тем более, у тебя это плохо получается. Ты должен знать, что у всякого частнопрактикующегося на территории Германии иностранца или даже арийца (чуть – пауза) имеется патент или лицензия на соответствующую деятельность… Так вот, на твое несчастье, такого человека, да еще с правом на какую-то там научную деятельность, и вовсе не существует. Выдана бумажка на бумажку; на другую – следующая, и так до второго пришествия… Признавайся, гад! Ты долго будешь водить нас за нос, как твой ублюдочный Моисей. Эрнст, пройдись по нему с наждачком! – опять взорвался эсэсовец.

Штурмовик при исполнении с размаху бьет дубинкой человечка в пах. Тот, как только может подвешенный за руки, ломается в пояснице, вздыбливает колени, что, конечно, выражается у него крайне болезненно. В усилии птичья его грудь почти лопается. На шее вздуваются вены. Крик забивает рот. Дышать нечем. Он может только хрипеть, как расходятся рваные меха гармоники. Наконец, обморочно обвисает в своих путах.

– Дай-ка этому христосику испить, Эрнст, – равнодушно произносит старший сын Хенке.

Палач наливает кружку воды из бадьи, что рядом, и плещет в лицо Рауха. Вода смачивает и обезображивает его; он таращится выпученными глазами, перебирает жалким губастым ртом карася, выуженного и выброшенного на берег. Этот слизняк, естественно, не может вызывать ни малейшего сочувствия.

Эсэсовец в кресле тем временем просматривает ленту из телетайпного механизма, с тем самым злосчастным посланием из далекой Праги и адресованным Гарину. Сомнительно вглядывается в человечка, так трудно приходящего в чувства: что бы такое он «мог знать». Физические меры воздействия как будто исчерпали себя: на большее у них нет ни времени, ни желания возиться с этим «недочеловеком». В конце концов, поход в горы, в самое логовище этих лжеученых и преступников, есть вопрос решенный. Остается для проформы испытать еще одно средство.

– Слушай, Эрнст. Достаточно пока с него, – начинает эсэсовец, обращаясь ко всем остальным. – Почему он один должен отдуваться… Сгоняй-ка в дом этого урода, приволоки сюда его сестру. Может быть, она окажется более сговорчивой. Действуй, Эрнст.

Сверхчеловеческая вспышка энергии концентрированно сходится на голову скованного человека. Даже на лбу его, кажется, вздуваются вены – знаком темной звезды. Глаза пламенеют прилившей к ним кровью. Он рвется из пут. Вся вековечная ненависть иудеев к своим мучителям-римлянам сейчас в нем. Он кричит, задыхаясь:

– Вы не смеете! Я свободный гражданин. Я такой же гражданин Германии, как и вы. Вы…

Вымахнувший из кресла, до сих молчавший штурмовик – младший сын Хенке, бьет Рауха по щекам. Истерически кричит:

– Ты, ты, гад! Ты – немец?! Ха-ха-ха. Юда, юда. На, получи, получи, – последняя фраза следует вместе с кулаком под ложечку. Бьющийся человек-муха затихает. Мятежные глаза бело-устрично закатываются. Математически высший промысел, истина технических прозрений гаснет в них. Сама веточка рода человеческого надламывается…

Опять журчит и плещет родниковая вода. Минут через десять и сюда проникает треск мотоцикла. Еще через минуту по ступенькам жирно обваливается тот, кого называли Эрнстом.

– Девчонки нигде нет. Верно, сбежала, соседи предупредили, – отчитывается он.

Опять сход и свет Нового Иерусалима в лице Рауха. Экстатически-восторженно он кричит, будто возвещает слово Божие толпе:

– Что взяли! Ха-ха. Ну-ка, теперь сыщите!.. Далеко придется… Суньтесь-ка туда! Он вас ждет, дьявол-то… Он – не я. Истолчет в момент, копытом… Испепелит и пепел развеет… – кликушествовал Раух. И образ «Гирша» встал вдруг перед ним во всем даре ясновидения. Инженер-богоборец, перековывающий мир, бросающий его под молот. Там – импульс за импульсом… Религиозно верит сейчас он в «Гирша» и краткую минуту молится на него.

Эсэсовец в черном находит свои губы иссохшей черточкой языка. От диких слов этого помешанного ему становится не по себе: по коже бегают мурашки.

– Заткнись, – неуверенно бросает он. – Ладно, поберечь тебя, что ли… для завтрашнего дня, или послезавтрашнего. Побудишь в подвале, с крысами по соседству – разговоришься. Ну, а за предупреждение, спасибо, – глумливо заканчивает гауляйтер земли Вюртемберг. Задумывается. Что-то куксится в нем: как не хочется ему брать на себя ответственность, но без роты ландскнехтов, чувствовалось, дело не обернется.

– Дай-ка ему сыра, Эрнст, и стакан вина. Нам нужны заложники. Неизвестно еще, как обернется дело с тем, другим?

Рауха расковывают, снимают с крюка. Волокут в винный погреб. «Консистория» расходится. Оплывая, догорают свечи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю