Текст книги "Суккубус"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Из зарослей шиповника выбралась пара павлинов. Их пестрые хвосты, переливавшиеся в лучах заходящего солнца, добавили таинственности и нереальности происходящему. Красота и смерть… Желтобрюхая птица села на небольшой, поросший травой холмик, подняла маленькую головку к небу и затянула писклявую песню.

– Кыш! – Дороти махнула на нее рукой. – Пошла прочь!

Птица перелетела на ветку кипариса и принялась чистить перья. Дороти отвернулась. Снова эта писклявая песня!

– Ты издеваешься надо мной?

Птица замолчала, разглядывая Дороти маленькими темными глазками. Пару раз пиликнула и снова запела.

– Ну и черт с тобой! – Дороти неспешно пошла прочь от склепа. Жимолость под ногами была мягкой, будто ковер, на который хочется лечь и любоваться небом. Ароматы цветов наполняли воздух своим благоуханием. Дороти остановилась. Огромная маковая поляна резала глаз своей кровавой сочностью.

– Прекрасная могла бы получиться картина, не так ли, юная леди? – услышала Дороти знакомый голос. Мадам Леон и Эдгар стояли позади нее. – Мой кузен пожелал, чтобы о месте казни дезертиров ему напоминали цветы мака и эшшольции, а не высокие деревья, на ветвях которых болтались его мучители.

– Так их казнили здесь?

– И здесь же лежат их кости.

– Это чудовищно, – прошептала Дороти.

– Это прекрасно, юная леди!

И алый закат добавил крови этой поляне.

* * *

Двери. Старая служанка открыла их, не поднимая головы. Дороти видела ее взгляд: напуганный, устремленный к своим собственным ногам.

– Чего она боится? – спросил Эдгар у мадам Леон, когда служанка ушла.

– Глупая! Она думает, что картины могут забрать ее душу.

– А это не так?

– Конечно, нет. Им не нужна душа. Им нужно наше тело. Наш разум, – мадам Леон перешагнула через порог, затем Эдгар, Дороти. – Рабы боятся этого места. Иногда предпочитают умереть от плети, чем зайти сюда.

– Но здесь чисто, значит, кто-то прибирается в этом месте?

– Конечно, прибирается. Я каждый сезон заказываю по несколько новых рабынь из Африки. Но, признаться честно, это так обременительно.

– Почему каждый сезон?

– Потому что картины сводят с ума, дорогой Эдгар.

– А вас?

– Я похожа на сумасшедшую?

– Признаться честно, я заинтригован.

– Сначала взгляните на картины.

Дороти закрыла глаза. Ей показалось, что если она ничего не увидит, то ничего и не произойдет.

– Впечатляет! – услышала она голос Эдгара. – Эти пейзажи…

Дороти вздрогнула. Сны. Не нужно было смотреть на картины, чтобы представить, что изображено на них. Страх, боль, слезы. Видения возвращались. Они были частью воспоминаний, от которых не помогут закрытые глаза. Все это внутри. Все это в сердце.

– Как много трепета в их лицах, – говорил Эдгар. – Как много отчаяния и безысходности!

Голова Дороти начала кружиться. Казалось, что голос ее возлюбленного доносится отовсюду. И еще десятки голосов вторят ему тихим шепотом.

– Нет! – прошептала Дороти. – Умоляю тебя, Эдгар, давай уйдем отсюда.

– Что такое, юная леди? – еще один голос отовсюду и десяток вторящих ему голосов. – Вам страшно? Уверяю вас, здесь нечего бояться. Посмотри, Эдгар, разве ее лицо не похоже на лицо вон той девушки? Или той? Или…

Дороти представила, как ожившие стены шевелятся переплетением человеческих конечностей, а их внутренности, словно змеи, ползают среди похищенных этим местом душ, впиваясь в них своими истекающими ядом зубами.

– Поразительная детальность, – продолжал восхищаться Эдгар. – Они все словно живые. Я будто чувствую их запах. Тепло их тел…

– Так оно и есть, Эдгар, – прошептала Дороти. Она уже не была здесь. Она находилась в аду обнаженных, скрюченных тел.

– Посмотри, Линор, эта женщина как две капли воды похожа на тебя!

– Это и есть я, Эдгар…

– Невероятно!

– Это и есть я… – Дороти хотела закричать, но панический ужас сдавливал горло.

– Еще одни двери, мой дорогой Эдгар. Они зовут тебя. Слышишь?

– Невероятно. Линор…

– Оставь ее. Этому месту нужна плоть.

– Но…

– Никаких «но», мой дорогой Эдгар. Разве ты не видишь, что вся твоя жизнь была прожита лишь для того, чтобы ты оказался здесь? Среди этой безупречной красоты.

– Я не могу…

– Ты должен вдохнуть жизнь в это место. Твоя судьба здесь. Оно выбрало тебя, разве ты не слышишь? Оно хочет, чтобы ты служил ему.

– Я служу искусству.

– Это и есть Искусство. Мистер Леон создал его облик. Ты создашь его душу. Вы станете его отцами: кисть и слово, кровь и сердце, которое заставит ее течь по жилам. Разве не этого ты искал всю свою жизнь? Не за этим бежал, разрывая себя на части?

– Я не знаю…

– Это твоя судьба, Эдгар. Все, кого ты любишь, превратятся в прах, но то, что ты создашь сегодня, будет жить вечно. Оставь сомнения, тьма открывает пред тобой свои двери!

– Я не оставлю Линор.

– Так принеси ее в дар своему новому детищу! Вдохни в эту смерть жизнь этой юной леди, дабы услышать крик своего первенца!

– Я не могу…

– Еще одна жизнь, Эдгар!

– Нет.

– Еще одна…

– Я не позволю больше уходить тем, кого я люблю! Хватит боли!

– Тогда мы заберем твою жизнь.

– Да будет так.

Часть третья

Глава первая

Похороны Джесс Паленберг были назначены на час дня. Она лежала в гробу: такая красивая, такая не по-настоящему живая. Тэмми смотрела на ее алые губы и думала, что ни один мужчина не целовал ее так, как Джесс. Особенно наедине, глаза в глаза.

– Зачем Кевин сделал это?

Фэй обняла подругу. Мать Джесс заплакала, прощаясь с дочерью. Ее девочка. Ее единственный ребенок. Ради чего теперь жить? Боль. Страх. Тэмми подумала, что в ту злополучную ночь могла остаться у Джесс. Может быть, тогда подруга осталась бы жива? Или же Кевин убил бы их обеих? Тэмми представила, как собственная мать плачет возле ее гроба. Господи! Она могла умереть вместе с Джесс! В ту ночь! И… Жизнь. Такое мерзкое чувство внутри. Слава богу, что хоронят не тебя…

Гроб опустили в землю. Вечерело. Тэмми вернулась домой. Слезы. Почему они не хотели катиться из глаз? Почему? Старшая сестра собиралась на свидание. Она мерила кофточки, спрашивая у Тэмми, какая из них больше подходит к прическе. Тэмми хотелось ее придушить. Как она не может понять, что сестре плохо? Как она может быть такой безразличной?

– Моя подруга умерла! Ты понимаешь? – вспылила Тэмми.

– Что я должна понять? – Кристин убрала помаду и посмотрелась в зеркало. За окном гудела газонокосилка. Хмурый отец стриг мокрый после дождя газон.

– Мне плохо, – сказала Тэмми.

– Съешь таблетку.

– Пошла к черту.

– Истеричка!

Хлопнула дверь. Тишина. Тэмми включила телевизор. Сможет ли она когда-нибудь снова улыбаться? Мир казался слишком огромным для ее маленького тела. Океан жизни, в котором она – это капля. Пустыня одиночества, в которой она – песчинка. И ветер дует, поднимая к небу столбы пыли. Их конусообразные тела извиваются, вырывая из выжженной солнцем земли то немногое, что еще пытается расти. Маленькие змейки прячутся под камни. Их яд останется неистраченным, отравляя сердца. Тэмми закрыла руками лицо, надеясь, что на этот раз ей удастся заплакать, но глаза ее были такими же сухими, как пустыня, которую она представляла.

* * *

Карие глаза застенчиво смотрели на Лаялса Кинсли. Его дорогой костюм и презентабельный вид в сочетании с хорошим одеколоном убеждали Кэрри, что он будет нежен и заботлив. Его лицо казалось ей знакомым. Она помнила этот лоск, эти грубые, словно вырубленные из камня черты, но память эта была не той, как если бы Кэрри встретила его на улице. Нет, в нем было что-то глянцевое, пахнущее типографской краской и шуршащее новенькими страницами «Forbes». Этот мужчина напоминал Кэрри о богатстве и благополучии. Столовые приборы и наполненные шардоне бокалы звенели в ее ушах. Кем же он был? Керри включила музыку. Мистер Благополучие сел в кресло и закурил. Его лицо скрывало возраст так же хорошо, как статуя в музее скрывает дату своего создания, отдавшись в опытные руки реставраторов. Блеск…

Кэрри улыбнулась и повела бедрами. Танцовщица из нее была никудышная, но она и не продавала свои танцы. Люди в этом доме платили за тело, и Мистер Респектабельность не был исключением. Продолжая танцевать, Кэрри мысленно листала глянцевые журналы. Может быть, ей удастся произвести впечатление, и Мистер Благополучие сделает ее постоянной любовницей? Нет, такого не бывает. Кэрри обнажила плечи. Грудь. Молодость. Она повернулась к Мистеру Значительность спиной, показывая ему свои бедра. Грегори Боа сказал, что из нее выйдет хорошая шлюха.

Она закрыла глаза, вспоминая его лицо. В памяти почему-то не осталось моментов до и после. Лишь только прием на работу. Кабинет Боа. Его кресло. Холодный лакированный пол под коленями. Боа говорит, чтобы она смотрела ему в глаза. В его темные, как ночь, глаза…

Мистер Лицо с Журнала закуривает вторую сигарету, третью… Кэрри танцует. Медленная музыка кажется бесконечной. Одна песня, вторая, третья… Она смотрит в глаза мистера Великолепие. Чувствует его внутри себя. Он не торопится, напротив, он изучает ее, наблюдает за ней. Его взгляд… О чем он думает? Кэрри поднимает бедра. В глазах клиента нет желания, страсти. Он хороший любовник, но это не более чем пришедшие с годами навыки. Странное чувство чего-то механического и неживого наполняет сознание Кэрри, вызывая отвращение и тошноту. Теперь глаза мистера Дорогой Костюм напоминают объективы видеокамер, которые безразлично наблюдают за посетителями в супермаркетах. Снимают, снимают, снимают… Но ничего не чувствуют.

Кэрри повернулась набок, наблюдая, как мистер Безразличие неспешно одевается. Скажет ли он хоть что-то ей на прощание? Лаялс обернулся и посмотрел на Кэрри. Сколько ей было лет? Семнадцать? Восемнадцать? Боа сказал, что двадцать один, но этот чернокожий сутенер мог сказать что угодно, лишь бы ему заплатили. У этой девочки была слишком юная грудь. Слишком плоский живот. Ее тело… Оно все еще пахло молоком и свежестью.

Лаялс вышел в коридор. Тени, полумрак, стоны, мягкий ковер под ногами. Когда-то давно здесь было детское кафе, и кто-то, может быть, еще помнил, как мать приводила его сюда в день своей зарплаты. Сливочное мороженое, фисташковое, с крошкой лесных орехов… Скоро в этом мире не останется ни кафе, ни лесов, где можно нарвать орехов и полакомиться ягодами. Бордели, заводы, вкусовые добавки… Все можно купить. Все можно продать. Секс, любовь, власть, закон… Даже красота имеет свою цену – черные цифры на белых прайс-листах кабинетов пластической хирургии.

Лаялс вышел на улицу. Сел в машину. Ему было сорок пять, и последние двадцать лет он занимался тем, что наблюдал, как жизнь день за днем теряет для него смысл. Страсть – вот что было залогом счастья в этом мире. Когда сердце в груди бьется сильнее, когда глаза горят нездоровым блеском, когда ты готов делать глупости и не оглядываться назад… Лаялс отпустил педаль газа, не желая превышать скоростной лимит. «Кадиллак» вздрогнул и недовольно заурчал…

Женщина. Если бы Лаялс был поэтом или художником, то, возможно, его страсть заключалась бы в искусстве, но он был далек от этого. Всего лишь адвокат. Может быть, будь он менее удачлив, работа стала бы его страстью или же его проклятьем, как бывает в случае нищих художников и обезумевших от неудач поэтов, но Лаялс всегда был удачлив. Чертовски удачлив, можно сказать. Поэтому работе досталась его любовь. А страсть… Вот тогда-то и появилась женщина. Нет, не одна из тех глупых шлюх, что находил для него Боа и те, кто были до него. Совсем другая. Не похожая ни на одну из женщин, встреченных Лаялсом за всю свою долгую жизнь. С ней его сердце билось сильнее, а аналитический ум и врожденный прагматизм давали трещину. Впервые в жизни тело и разум обрели гармонию между собой. Не нужно врать и притворяться. Не нужно придумывать чувства и желания там, где их нет. С ней Лаялс мог быть самим собой. Сильным, как горы, слабым, как первый снег. Ему хотелось защищать ее и таять в ее руках. Она сводила его с ума, но в этом безумии он находил мудрость. Он не был безнадежно влюблен. Это стало чем-то большим. Словно часть его самого, которая всегда рядом…

А потом удача отвернулась от него. Могло ли быть по-другому? Скорее всего, нет. Взвешивая и анализируя прожитое, Лаялс приходил именно к этому выводу. В жизни есть много вещей, которые не стоит рассматривать под микроскопом, дабы они не утратили своего очарования. К сожалению, понимание этого приходит не всегда вовремя. Иногда бывает безвозвратно поздно. И потеряв, пытаешься найти оправдание тому, что сделал. Жизнь продолжается, но прошлое стоит на месте. Оно не удаляется, а вызревает. Ждет, как хорошее вино, которое с годами делается лишь лучше. И забыть невозможно… Ампутируйте руку и попробуйте забыть о том, что она у вас когда-то была. Ничего не выйдет. Она навсегда останется частью вас, даже если ее никогда не вернуть. И ни один протез не сможет заменить ее. Как и страсть…

Лаялс вспомнил юную девушку, Кэрри. Он не видел ее глаз. Не видел лица. Лишь только цифры, сумма, деньги, которые он платил Боа за подобный товар. Всего лишь работа и рыночные отношения. Даже ее стеснительность, которая пропадет после десятка купивших ее извращенцев, имела свою цену, позволявшую оказаться одним из первых. Была ли она красива? Нет, она была отвратительна, как и все вокруг. Как и все внутри. Лаялс остановил машину.

Что-то было не так. Что-то изменилось, словно кто-то переключил невидимый тумблер. Лаялс вышел на тротуар. Сухой ветер принес букет цветочных ароматов. Кэрри станет последней. Хватит с него. От себя не сбежать. Лаялс достал сотовый телефон. Он не виделся с человеком, которому хотел позвонить, двадцать пять лет, но, тем не менее, никогда не выпускал его из вида. Что бы ни произошло в ту далекую ночь, это стало частью его жизни. Священник, женщина, младенец. Семья Маккейнов хранила много секретов, но этот секрет казался Лаялсу самым страшным. Секрет был частью Лаялса, и он был частью этого секрета. И никакой анализ не мог заглушить боль этого знания. И не существовало такого наркотика и такой женщины, в объятиях которых можно об этом забыть. Безумие и хаос.

Лаялс достал сигарету и закурил. Рак легких и смерть не страшили его. Не все так просто в этом мире. Бог или Дьявол – неважно, – двадцать лет назад Лаялс узнал, что жизнь более многогранна, чем можно себе представить. Он видел Ад. Он видел ужас, наполнявший своим зловонием темное брюхо ночи. И он знал, что такое страх. Животный, парализующий, пронизывающий до костей страх, от которого невозможно сбежать. И горе тому, кто заглянет в эту бездонную пасть, потому что у нее нет дна. Стоит лишь однажды опустить глаза, и ты будешь вглядываться в нее вечно. Ад или Рай, бог или дьявол – Лаялс видел только мрак и пустоту. Но там была жизнь. Вернее, не жизнь, а существование. Как существует ребенок в утробе матери, который рано или поздно должен родиться… Так же и тьма. Она разражается своими созданиями. Дети тьмы, мрака и хаоса. Они пьют молоко пустоты и играют среди тысячи мертвых тел… И если таков был ад, то где-то там должен быть и рай. Где светит теплое солнце, синие волны лижут желтый песок, а дети смеются, запуская в небо воздушные шары… Двадцать пять лет Лаялс верил, что такое место где-то есть, но сейчас впервые понял, что нашел его. Маленькая голубая планета, сфотографированная с космического корабля. Жизнь в безбрежных потоках мрака и пустоты. И если смотреть оттуда, из космоса, то за облаками и есть рай – наша жизнь.

– Где же ты, Рем? – шептал Лаялс, слушая телефонные гудки. – Где же ты, мой старый друг?

* * *

Фэй приехала в начале десятого. Тэмми крепко обняла ее, зарывшись лицом в копну светлых волос подруги.

– Спасибо, что не бросила, – прошептала она ей на ухо.

Фэй улыбнулась и нежно погладила Тэмми по щеке. Они прошли в гостиную, включили телевизор.

– Не понимаю, как Кристин может быть такой бесчувственной?! – пожаловалась Тэмми на свою сестру.

– Думаю, у нее своих проблем выше крыши, чтобы влезать ещё и в твои. Знаешь Роя?

– Парня Кристин?

– Слышала о его сестре?

– Разве у него есть сестра?

– Представь себе.

– Всегда думала, что он неудачник, который живет в машине и болтает о лучшей жизни.

– Так оно и есть.

– А что сестра?

– Слышала, что она пошла по стопам матери.

Тэмми поморщилась.

– Вот такая вот у тебя скоро будет родня, – подмигнула Фэй.

– Не думаю, что моя сестра выйдет за этого неудачника.

– Будь у нее нормальный отец…

– Чем тебе не нравится мой отец?

– Вот именно, Тэмми – твой.

– Ах, ты об этом…

Они замолчали. За окном начиналась ночь.

* * *

Рой вел старенький «Форд», постоянно превышая ограничения скорости. Зеленый на перекрестке сменился красным, но не убедил его остановиться. Загудели клаксоны, заскрипела резина. Кристин молчала.

– Гребаная дура! – заорал Рой, проклиная свою сестру. Это был крик отчаяния, безысходности.

Вчера редактор «Хот-Ньюс», которому ты лизал зад последние два года, вызывает тебя к себе и говорит, что хочет дать тебе шанс, тот самый шанс, что называют одним из миллиона, а сегодня этот редактор отводит тебя в сторону и говорит, что твоя сестра работает у Боа.

– Черт! – Рой вдавил педаль тормоза в пол, избегая столкновения.

Идущая впереди машина остановилась, пропуская группу школьников, деловито шагавших через пешеходный переход. Рой увидел, как эти дети гибнут под колесами его старого проржавевшего до основания «Форда». Дрожь охватила его тело. Ладони вспотели. Всегда может быть еще хуже, чем есть. Он свернул к обочине и вышел из машины.

– Что случилось? – спросила Кристин.

– Я чуть не задавил этих детей.

– Но ведь не задавил, – пожала она плечами.

– Но мог.

– По-моему, ты просто перенервничал.

– По-моему, мне не стоит больше садиться за руль, по крайней мере, сегодня.

– Это значит, что мы никуда не идем?

– Да.

– Черт! Рой, почему, если у тебя плохое настроение, то ты портишь его всем, кто тебя окружает?

– Извини.

– Нет.

– Что нет?

– Ты эгоист, Рой. Ты думаешь только о себе!

– Вот, значит, как?

– А как ты хотел? Я одевалась, я хотела хорошо выглядеть, а ты…

– Моя сестра – проститутка!

– Но ведь не ты!

Сжав зубы, Рой заставил себя промолчать.

– Куда ты? – крикнула ему в спину Кристин.

– Домой!

– Ты забыл закрыть машину!

– Кому она нужна?!

– Не думай, что я побегу за тобой, Рой!

– Катись к черту!

– Сам катись!

Кристин поймала такси и, бормоча проклятия, забралась в пропахший плесенью салон.

* * *

Боа принял душ и накинул на мокрые плечи халат. Зеркало в ванной напомнило о старости. Любое тело, как бы за ним не следили, рано или поздно теряет свежесть и подтянутую форму. Лишний вес, дряблость и все эти недомогания перед дождем и в плохую погоду… Особенно когда тебе за пятьдесят…

Боа было за пятьдесят. Если быть точным, то пятьдесят три. Он вытер волосы мягким полотенцем и заглянул в комнату своих детей. Два кучерявых, чернокожих близнеца давно выросли из детских кроватей, но все еще оставались неразлучны. Боа мог бы выделить им по две комнаты, а то и по три в этом большом доме, но близнецы довольствовались одной, словно боялись расстаться друг с другом. Детская пожарная машина, брошенная посреди комнаты, мигала красным светом. «Одиннадцать лет. Им всего лишь одиннадцать лет», – думал Боа, не решаясь войти в комнату. Когда ему было одиннадцать, у него уже не было игрушек. Его мать продала его своему дилеру за дозу героина. Проклятый педофил! Зубы Боа скрипнули. Нет, у него был лишь один шанс, чтобы выжить, и видит бог, он его не упустил. Где-то в прошлом толстые губы дилера прикоснулись к его щеке, игриво ухватили за ухо… Снова скрип зубов. Здесь, в настоящем…

– Не бойся, – нашептывал дилер. – Я не сделаю тебе больно.

– А я и не боюсь, – сказал Боа, глядя в пустоту перед собой.

– Правда? – холеные руки сжали детские плечи.

– Правда, – Боа послушно положил голову на плечо дилера, позволил ему погладить свою голову, а затем вцепился зубами дилеру в шею, вырывая кадык и захлебываясь теплой кровью…

Покончив с дилером, он вернулся домой.

– Ты мой золотой билетик, – мурлыкала мать, перетягивая жгутом правую руку. – Дай же мне то, что передал дядя Тедди. Дай же мамочке немного рая.

– Он ничего не дал мне.

– Не смей дурить меня, щенок!

Боа заперся от матери в ванной. Схватив кухонный нож, она била им в тонкую дверь, и Боа видел, как блестящее лезвие снова и снова появляется на грязно-белой поверхности.

– Я убью тебя! Убью! Убью! Убьюююю…

– Зачем тебе делать это?

– Убью! Слышишь, гаденыш?! Не смей обманывать меня!

– Ты продала меня!

– Отдай мне то, что дал дядя Тедди!

– Ты продала меня… – Боа хотелось прижаться к двери щекой, позволив холодной стали пробить ему висок и воткнуться в мозг.

Он сделал шаг к двери. Зацепил мусорное ведро. Пластиковые шприцы покатились по грязному полу, зашуршали пакеты, потревоженные мухи закружили под потолком. Резинки. Желтые, зеленые, красные. Боа взял красную. Отыскал среди мусора кусок пакета, в который обычно дядя Тедди паковал героин, перетягивая резинкой. Достал из-за унитаза средство для прочистки канализации, насыпал щепоть в пакет, перетянул резинкой и подсунул под дверь.

– Вот и умница! – заворковала мать. – Вот и молодец.

– Ты продала меня, – прошептал Боа. – Продала…

Когда он вышел из ванной, мать была мертва. Глаза вылезли из орбит. Скулы сжаты. Белая пена стекала по подбородку на впалую грудь… Всего одиннадцать…

Боа закурил. Нет, у его детей будет настоящее детство с игрушками, наивностью и надеждами. Они окончат школу, поступят в колледж, устроятся на работу и найдут себе порядочных женщин, способных родить им таких же милых близнецов, которыми они сами были в детстве. У них будет настоящее светлое будущее, даже если ради этого Боа после смерти будет гореть в аду. Он сделает все, что в его силах.

* * *

Кэрри была пьяна. Первый рабочий день закончился, но она не хотела идти домой. Таксист, подобравший ее возле заведения Боа, был не очень разговорчив, но, тем не менее, отвез в бар, который она попросила его выбрать по своему усмотрению. Кэрри надеялась, что таксист выберет самый долгий путь, чтобы содрать с нее побольше денег, но старик, похоже, хотел побыстрее избавиться от нее. Она заплатила ему, отказавшись от сдачи. Он ничего не сказал. Лишь пренебрежительно хмыкнул и дал по газам. И вот бар, люди и музыка. Какой-то светловолосый парнишка подсел к Кэрри и клеился до тех пор, пока она не сказала ему, что ей не нравятся мужчины.

– Совсем? – удивился парень.

– Совсем, – соврала Кэрри. Парень почесал затылок и сказал, что он еще никогда не занимался любовью с лесбиянкой.

– И не займешься, – подмигнула Керри. – По крайней мере не сегодня.

Парень отсеялся, оставив ее одну.

– Ты это серьезно? – спросил бармен.

– Налей лучше еще выпить, – скривилась Керри.

– Тебе не много?

– Хочу напиться.

– Папочка отшлепал или что?

– Заткнись и делай свою работу.

Бармен безобидно улыбнулся. Пожилая блондинка за столиком возле окна послала ему воздушный поцелуй и принялась рассказывать своим подругам, как провела с этим миловидным мальчиком ночь. «У тебя острый язык», – прислала она бармену записку и вместе с подругами наблюдала, как он читает, а когда он посмотрел на нее, то женщина и ее подруги смущенно захихикали. «Сегодня ты мой», – пришла очередная записка. Подруга блондинки подмигивала бармену, гладя рукой свою шею.

– Староваты они для тебя, – подметила Кэрри.

– Всего лишь работа.

– Понятно, – Кэрри чокнулась с полупустой бутылкой.

– Ну, а ты? – спросил бармен.

– А что я?

– Работаешь? Учишься?

– Учусь.

– Вот как?

– А ты что думал, я шлюха в борделе?!

– Нет.

– Журналистика.

– Что?

– Я говорю, что учусь на факультете журналистики.

– Значит, студентка?

– И скажу тебе по секрету, все еще девственница!

– Не верю!

– Ну, ладно. На счет девственности я немного перегнула, – Кэрри подвинула к нему бутылку. – Давай, составь мне компанию.

* * *

Рой лежал в кровати не в силах заснуть. Голос Бургхайма зазвучал в ушах нескончаемым эхом: «Слышал, где работает твоя сестра? Поговори с ней. Твоя работа висит на волоске». Сейчас Рою казалось, что не только работа, но и вся жизнь висела на волоске – тонком, светлом, как волосы Кэрри. И ничего не изменить.

Ты идешь в школу и думаешь, что твоя семья самая лучшая из всех семей в мире. Но потом оказывается, что твой отец алкоголик. Он уходит, и тебе остается верить лишь в мать, которая начинает менять супругов, как перчатки перед новым сезоном. Один, другой, третий – ты не запоминаешь имен. А мать рожает тебе сестру и говорит, что теперь ты должен заботиться о ней, потому что она слишком занята, чтобы тратить свою жизнь на подобные мелочи. И ты даже не знаешь, кто был отцом твоей сестры. Ей год – тебе одиннадцать, ей пять – тебе шестнадцать.

Мать тем временем продолжает строить свою жизнь. Снова выходит замуж. Отсылает тебя в колледж, чтобы ты не смог испортить ее «счастье», хотя ты никогда и не пытался этого сделать. Ты учишься, представляя, как станешь журналистом, устроишься на работу, заведешь семью. Да, это именно то, во что ты веришь. Никаких рок-звезд и киноактеров. Все просто – вот она жизнь. А мать в очередной раз разводится со своим мужем, и тебе приходится оставить колледж, потому что никто больше не собирается платить за твое образование.

И вот тебе двадцать один, а твоей сестре одиннадцать. И годы снова бегут в каком-то хаосе, и ты бежишь вместе с ними. И нет стройности в этом беге, потому что ты бежишь не вперед, а бежишь куда угодно, лишь бы подальше от того, что тебя окружает. Бежишь, потому что уже не можешь по-другому. И шанса нет. И вера догорает красными углями в жаровне жизни, где жарится твоя судьба. И, кажется, что хуже уже быть не может. Но какой-то водитель, накурившись марихуаны, решает по-другому.

Мать умирает, не выходя из комы. Странная смерть. Умри она от ВИЧ-инфекции или алкоголя – в этом, может быть и была бы закономерность, а так… Кэрри тринадцать, тебе двадцать четыре, и мир кажется таким большим, что хочется спрятаться в шкаф и не вылезать оттуда. И веры нет. Есть только упрямство, которое помогает тупо идти вперед. Сестра растет… Ты растешь… И вдруг жизнь дает второй шанс.

Ты устраиваешься на работу в «Хот-Ньюс» личным водителем Бург-хайма. Полтора года ты возишь главного редактора по всей стране, а потом он вдруг говорит: «Рой, ты же умный парень. Не понимаю, почему ты стал водителем?» Ты хочешь отмолчаться, но редактор настойчив. «Не знал, что ты учился на журналиста», – говорит он. Ты киваешь, и хочешь сказать, что тебе не нужна его жалость, но не говоришь, а на следующий день он вызывает тебя к себе и говорит, что иногда людям нужно давать второй шанс. Ты перекладываешь бумажки, редактируешь, отвечаешь на звонки всяких безумцев, уверяющих, что видели инопланетян, или что у них в подвале поселился полтергейст. Работаешь, как проклятый, чтобы тебе доверили твою первую статью, а сестра устраивается на работу в публичный дом – и все снова летит в тартарары…

Кто-то настойчиво постучал в дверь. Рой встал с кровати.

– Рой Ривз? – спросил его незнакомый парень.

– Был им с утра.

– Кэрри твоя сестра?

– Да.

– Тогда иди, забирай ее, – парень кивнул в сторону такси.

– Что значит: забирай?

– Слушай, я всего лишь бармен.

Рой отнес Кэрри в дом и расплатился с таксистом. Бармен уехал.

– Черт! – Рой сел в кресло и закурил. Кэрри начала блевать. Он взял ее на руки и отнес в ванную.

– Думаю, что сейчас тебе все равно, где это делать, – сказал он, опуская ее на кафельный пол.

В голове снова зазвучал голос Бургхайма: «Поговори с ней. Твоя работа висит на волоске».

– Как я, черт возьми, поговорю с ней? – буркнул Рой, переворачивая сестру набок, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой. – Как?

* * *

Тени. Они всегда приходили в срок, и Боа знал, что это больше, чем сгустки тьмы. В них была жизнь. В них был сам ад.

Дети спали в своих комнатах. Жена спала рядом… Боа поднялся с кровати. В окна барабанил дождь, но он предпочитал промокнуть, чем позволить этому злу явиться в свой дом.

– Ты проклят, Грегори, – промурлыкала тьма. – Ты и все, что с тобой связано.

Боа не ответил. Снял куртку и открыл входную дверь.

– Куда же ты бежишь, Грегори?

– Убирайся из моего дома!

– Если здесь нет места мне, тогда почему ты думаешь, что здесь есть место тебе?

Боа остановился.

– Хочешь, я навещу твоих детишек?

– Только попробуй…

– Или их мамочку?

Зубы Боа скрипнули.

– Если бы ты было человеком, я бы убил тебя за эти слова. Придушил собственными руками!

– Как убил свою мать? Или дядю Тедди? А, Грегори? Запомни. Ты – такое же зло, как и я. Не заставляй меня напоминать тебе об этом.

– Я просто хочу, чтобы ты ушло из моего дома.

– А что если я захочу остаться? – тьма засмеялась. Ее густота обрела плотность. – Разве ты не хочешь, чтобы я осталась у тебя, Грегори? – спросила тьма, и Боа задрожал, узнав этот голос. – Разве ты не хочешь показать мне моих внуков, сынок?

Его мертвая мать приближалась к нему с распростертыми объятиями.

– Перестань!

– Ну же, сынок, обними меня, – ее обнаженное тело было безобразно худым. – Положи свою голову мне на плечо и поплачь…

Боа отвернулся.

– Обещаю, я не сделаю тебе больно, – теперь за его спиной говорил дядя Тедди.

– Я верила тебе! – женский голос, который Боа запомнил слишком хорошо. Он заставил себя обернуться и посмотреть в наполненные ужасом глаза девушки. – Почему ты позволил им забрать меня, Грегори? Разве я плохо любила тебя? Разве плохо продавала свое тело, чтобы ты мог построить этот дом и отправить своих детей в хорошую школу?

И снова тьма:

– Ты такое же зло, как и я, Грегори.

– Мы будем делать дело или трепаться?

Женский смех.

– С кем ты разговариваешь, дорогой? – голос жены со второго этажа.

– Ни с кем.

– Но я слышала…

– Возвращайся в кровать!

И снова в темноте родился звонкий смех.

– Хватит! – рявкнул Боа.

– О, да! – простонала тьма. – Таким ты мне нравишься больше – дикое животное, защищающее своих детенышей!

– Я сказал…

– Признайся, ты уже выбрал бедняжку, которую отдашь мне? А, Грегори? Скажи, чем ты руководствовался, делая выбор?

– Какая разница?

– Есть разница. Для меня есть и, думаю, для тебя тоже.

– Просто сделай то, зачем ты пришло и убирайся!

– А если я не захочу ее?

Боа промолчал.

– Что, если мне приглянется другая? – тьма снова стала его матерью. – Ведь я так сильно люблю своего мальчика! Думаешь, я стану делиться с очередной сукой, морочащей ему голову? – черные глаза матери смотрели на лестницу.

– Послушай, – капли пота выступили на лбу Боа. – Я отдам тебе любую шлюху. Клянусь. Только давай уйдем из этого дома.

Смех.

– Я же говорю, Грегори! Ты – такое же зло, как я. И знаешь, ад уже плачет по тебе, мой милый сводник! Уже плачет…