332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Вирджиния Эндрюс » Цветы на чердаке » Текст книги (страница 25)
Цветы на чердаке
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:54

Текст книги "Цветы на чердаке"


Автор книги: Вирджиния Эндрюс






сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Я вздыхала, выслушивая столько всякой всячины, которую ему надо было мне высказать, и тем не менее все время была настороже, ожидая какой-то ужасной новости, как ожидают, когда ударит занесенный над тобой нож.

– Я подумал, вдруг деньги спрятаны в этом столе. Я посветил фонариком и выдвинул каждый ящик. Они все были не заперты. И неудивительно, ведь все они были пусты, абсолютно пусты! Вот это мне непонятно, зачем нужен стол, если он пуст? Важные бумаги хранятся в подвалах банка, под надежным замком – нельзя же оставлять их запертыми в ящике стола – любой мало-мальски сообразительный вор в два счета взломает его. Но все эти пустые ящики без ластиков, без скрепок, ручек и карандашей, без блокнотов и всякой другой подобной мелочи, на что еще нужен письменный стол? Ты знаешь, какие только подозрения и мысли мелькали в моей голове. И вот тут я наконец решился. Я видел, глядя через всю длинную библиотеку, дверь в комнату деда. Я медленно прошел этот путь. Наконец-то я увижу его… увижу лицом к лицу этого ненавистного деда, который был нам также наполовину дядей.

Я рисовал себе нашу встречу. Он в кровати, больной, но все такой же суровый и неумолимый, как лед. Я пинком открою дверь, включу свет, и он увидит меня. Он откроет рот от изумления. Он узнает меня… он должен понять, кто я, с первого же взгляда. И я скажу: «Вот я, дедушка, тот внук, который родился вопреки вашему желанию. Наверху, в северном крыле, в запертой комнате – мои две сестры. Когда-то у меня был и младший брат, но сейчас он умер, и это вы помогли убить его!» Все это было у меня в голове, хотя я сомневался, что смогу сказать такое на самом деле. Хотя ты, без сомнения, выкрикнула бы все это ему в лицо, да и Кэрри, если бы у нее нашлись слова. Однако может быть я бы и высказал все это просто ради удовольствия увидеть, как он содрогнется, а может, он выразил бы сожаление, или горе, или раскаяние… или, что более вероятно, свирепое негодование по поводу того, что мы все-таки существуем! Я знал это, но я не мог больше оставаться ни минуты в заключении, глядя, как Кэрри уходит от нас вслед за Кори!

Я затаила дыхание. Ох, что за нервы у него, встретиться лицом к лицу с этим ненавистным дедом, даже если он лежит на смертном одре и крепкий медный гроб все еще ждет его. Я ждала, затаив дыхание, что же будет дальше.

– Я повернул дверную ручку очень осторожно, рассчитывая на внезапность своего появления, но тут мне стало стыдно за свою робость, и я подумал, что надо действовать напролом – я пинком открыл эту дверь!

Было так чертовски темно в этой комнате, что я ничего не видел. И я не хотел зажигать фонарик. Но, пошарив по стенам в поисках выключателя, я ничего не нашел. Тогда я направил фонарик прямо перед собой и увидел больничную, покрашенную в белый цвет кровать. Я смотрел и смотрел, но увидел совсем не то, что ожидал – свернутый матрас в бело-голубую полоску. Пустая кровать, пустая комната. Никакого умирающего дедушки, испускающего дух и подсоединенного к хитроумным машинам, которые поддерживают в нем жизнь – это было как удар в живот, Кэти, не увидеть его в тот момент, когда я был готов к встрече с ним.

В углу, неподалеку от кровати, стояла трость, с которой он ходил на прогулку, а рядом с ней то сверкающее кресло-каталка, в котором мы его видели. Оно выглядело, как новое, должно быть, он не часто им пользовался. Там был только один предмет меблировки помимо двух стульев

– простой комод, и на нем ни единого предмета. Эта комната была так же аккуратно прибрана, как и покинутые мамой аппартаменты, но это была простая, скромная комната с крашеными панельными стенами. И эта комната, где болел и мучился наш дед, выглядела так, как будто ею давным-давно не пользовались. Воздух был застоявшийся, затхлый. Пыль на комоде. Я обежал комнату в поисках чего-нибудь ценного, что могло бы нам пригодиться. Ничего – опять ничего!

Я был настолько разочарован, раздосадован, что направился обратно в библиотеку и снял со стены тот самый пейзаж, за которым, как говорила нам мама, скрывался потайной сейф.

Ну ты же знаешь, сколько раз мы смотрели по телевизору, как воры открывают стенные сейфы. Это казалось мне делом нехитрым, если знаешь, как к нему приступить. Все, что нужно – это приложить ухо к наборному механизму и поворачивать его медленно-медленно, в то же время слушая предательские щелчки… и считая их, так я думал. Тогда тебе станут известны цифры, ты наберешь правильную комбинацию и – оп-ля! Сейф откроется! Я перебила:

– Наш дед – почему его не было на кровати? Но он продолжал, как будто не слышал меня:

– И вот я стал прислушиваться, и я услышал щелчки. И я подумал, вдруг мне удастся открыть сейф, а что если он тоже окажется пустым? И знаешь, что случилось, Кэти? Я услышал-таки эти предательские щелчки, по которым можно было вычислить комбинацию цифр – щелк, щелк! Но я не успел их сосчитать! Тем не менее я принялся крутить диск замка, надеясь, что просто по счастливой случайности наберу цифры в правильной последовательности. Но дверца сейфа не открывалась. Я слышал щелчки, но я ничего не понимал. Энциклопедия не может научить, как стать хорошим вором – это должно произойти естественным путем. Тогда я огляделся в поисках чего-нибудь длинного и тонкого, чтобы засунуть в замок и оттянуть пружину, может быть, тогда дверца откроется. Кэти, в этот момент я услышал шаги!

– О, проклятье, – ругнулась я, расстроившись за него.

– Правда-правда! Я быстро нырнул под один из диванов и лег плашмя на живот, и тут я вспомнил, что оставил фонарик у деда в комнатке.

– О, Боже ты мой!

– Да-да! Я решил, что моя песенка спета, но продолжал лежать, совершенно тихо и неподвижно. И вот в библиотеку вошли мужчина и женщина. Она заговорила первая приятным девичьим голоском.

– Джон, – сказала она. – Клянусь, мне не послышалось! Я и вправду слышала какой-то шум в этой комнате.

– Вечно тебе слышится что-то, – проворчал грубый низкий голос. Это был Джон, лысый дворецкий.

И эта парочка, не переставая ссориться, осмотрела библиотеку, а затем маленькую спальню позади нее, и я, затаив дыхание, ждал, когда они обнаружат там мой фонарик, но по непонятной причине этого не случилось.

Я полагаю оттого, что Джон не смотрел ни на что, кроме женщины. Как раз когда я собирался вылезти и выбежать из библиотеки, они вернулись, и Господь надоумил их сесть на тот самый диван, под которым я прятался. Я положил голову на свои скрещенные руки, как бы собираясь вздремнуть, и. пред ставил себе, что ты, должно быть, дошла до предела, гадая, почему я все не возвращаюсь. Но поскольку я запер тебя, я не боялся, что ты пойдешь меня искать. Но хорошо, что я не заснул.

– Почему?

– Давай я буду рассказывать, как мне хочется, Кэти, ладно? «Ну вот, видишь», – сказал Джон, когда они вернулись в библиотеку и уселись на диван. «Говорил же я тебе, что никого нету ни там, ни здесь», – он сказал это весьма самодовольно. – «Правда, Ливви, ты чертовски нервная последнее время, просто портишь все удовольствие». – «Но, Джон, – сказала она, – я и вправду что-то слышала».

«Как я уже говорил, – ответил Джон, – тебе вечно слышится то, чего нет. Черт подери, только сегодня утром ты говорила, что мыши чересчур расшумелись на чердаке». Джон издал смешок, длинный и мягкий смешок, и, должно быть, сделал что-то, что заставило эту хорошенькую девушку глупо захихикать, и если она и протестовала, то весьма слабо. Затем Джон снова пробормотал: «Эта старая сука поубивает всех маленьких мышек на чердаке. Она носит им наверх еду в продуктовой корзине… столько еды, что можно убить целые полчища мышей, не меньше, чем германская армия».

Вы знаете, я слышала, как Крис сказал это, и все равно не поняла ничего, настолько я была все еще глупа, невинна и доверчива.

Крис прочистил горло и продолжал:

– У меня в животе возникло странное ощущение, а сердце так забилось, что я боялся, как бы не услышала парочка на диване.

«Ну да, – сказала Ливви, – она такая несправедливая, жестокая старуха, и сказать по правде, старик хозяин мне всегда нравился больше – он по крайней мере умел улыбаться. А она – она не умеет. Снова и снова, когда я прихожу сюда прибираться, я вижу ее в ЕГО комнате... она просто стоит и любуется на его пустую кровать, и улыбается этой странной, натянутой улыбкой. Я считаю, она в восторге от того, что он умер, что она пережила его и теперь свободна, и никто не сидит у нее на шее, и не говорит ей: делай то, не делай это, а ну, попрыгай по моему приказу. Боже, порой я удивляюсь, как они могли выносить друг друга. Но вот теперь он умер, и ей достались его деньги».

«Да нет, конечно, она получила кое-что, – сказал Джон. – Но это были ее собственные деньги, которые ей оставила ее семья. Ее дочь – вот кто получил все миллионы старого Малькольма Нила Фоксворта».

«Ну, – сказала Ливви. – Этой старой ведьме больше и не нужно. Не надо осуждать старика за то, что он оставил свое огромное состояние дочери. И то сказать, мало ли она натерпелась от него, он связал ее по рукам и ногам, в то время как у него было полно сиделок, чтобы ухаживать за ним. А он все ее требовал, распустив слюни. Зато теперь она свободна, богата, и муж у нее такой молодой и привлекательный, да и сама она еще молода и красива, и у нее куча денег. Интересно, что бы я чувствовала на ее месте? Некоторым людям всегда везет. А я, у меня ничегошеньки-то нет…»

«А я-то, Ливви, моя милая? У тебя есть я, по крайней мере, пока не подвернулось другое хорошенькое личико».

– А я все это время был там, за диваном, слушая все это и чувствуя, что совсем оцепенел. Я был в шоке. Я чувствовал, что меня сейчас вырвет, но я лежал тихо и слушал о чем продолжает болтать эта парочка на диване. Мне так хотелось встать и со всех ног побежать к тебе и Кэрри и забрать вас отсюда, пока не поздно.

Но я был там, как в ловушке. Если бы я пошевелился, они заметили бы меня. А этот Джон, он же был родня нашей бабке… какой-то троюродный кузен, мама говорила… я не думаю, чтобы троюродное родство могло иметь какое-то значение, тем не менее Джон был доверенным лицом нашей бабушки, иначе она бы не допустила его до такой вольности, как свободное пользование ее автомобилями. Ты видела его, Кэти, такой лысый, он носит ливрею.

Конечно, я знала, кого он имеет в виду, но я не могла ничего сказать и лежала молча, в свою очередь оцепенев от шока.

– И вот, – монотонно и безжизненно продолжал Крис, чтобы не показать, как он обескуражен, удивлен и напуган, – пока я лежал за диваном, положив голову на руки и закрыв глаза, стараясь унять свое так громко бьющееся сердце, Джон и горничная занялись друг с другом чем-то серьезным. Я мог догадаться по их движениям, что они раздевают друг друга, сперва он, а потом она.

– Они раздевали друг друга? – переспросила я. – Она в самом деле помогала ему снять одежду?

– Мне так послышалось, – равнодушно сказал он.

– Она не кричала и не сопротивлялась?

– Ха, да нисколько. Она была полностью за! И ей-Богу, как долго они этим занимались! И какой шум они подняли, Кэти, ты не поверишь. Она стонала и вскрикивала, тяжело дышала и задыхалась, а он хрюкал, как жирная свинья. Но я догадываюсь, что он неплохо с этим справился, под конец она завопила как сумасшедшая. А когда они кончили, то лежали и курили сигареты, болтая обо всем, что происходит в доме, и поверь мне, им была известна каждая мелочь. А затем они занялись любовью во второй раз.

– Дважды за ночь?

– Это вполне возможно.

– Крис, почему твой голос звучит так странно? Он колебался, отодвинувшись слегка и изучая мое лицо.

– Кэти, ты что, не слушала? Я пережил такую боль, рассказывая тебе все, как было. А ты не слышала? Не слышала? Да нет, конечно, я все слышала. Он слишком долго не мог решиться похитить мамин запас драгоценностей. Надо было ему давным-давно брать понемножку, как я его просила.

Значит, мама и ее муж отбыли в очередную поездку. Ну и что за новость? Да они все время приезжали и уезжали. Они готовы были в любой момент сбежать из этого дома, и за это их нельзя винить. Разве и мы не собирались сделать то же самое?

Я подняла брови и вопросительно уставилась на Криса. Очевидно, он что-то мне не сказал. Он все еще защищал ее, он все еще любит ее.

– Кэти, – начал он, голос его срывался и дрожал.

– Все в порядке, Крис. Я не упрекаю тебя ни в чем. Так значит, наша дорогая, милая, добрая любящая мамочка и ее прекрасный молодой муженек отбыли на очередные каникулы, прихватив с собой все драгоценности. Ничего! Мы все равно удерем!

Прощай безопасность за запертой дверью! Мы все равно удерем! Мы будем работать, мы найдем способ прокормиться и платить докторам за лечение Кэрри. Ни пропажа драгоценностей, ни бездушие нашей матери, которая снова бросила нас, ничего нам не сказав, – все это ничего не значит.

Но теперь мы уже привыкли к этому отвратительному, грубому легкомысленному равнодушию. К ЧЕМУ ЖЕ ТАК МНОГО СЛЕЗ, КРИС, К ЧЕМУ ТАК МНОГО?

– Кэти! – взорвался он, поворачивая свое залитое слезами лицо и глядя мне прямо в глаза. – Почему ты не слушаешь и ничего не говоришь? Где твои уши? Ты слышала, что я сказал? Наш дедушка умер! Он умер почти год тому назад!

Может быть, я действительно плохо слушала, недостаточно внимательно. Может быть, я не расслышала от того, что он был так потрясен. И вот наконец до меня дошло. Но если дедушка умер – это же потрясающе хорошая новость! Теперь мама получит наследство! Мы будем богаты! Она отопрет дверь и выпустит нас на свободу! Теперь нам вообще не надо никуда бежать.

Но вот нахлынули другие мысли, поток опустошающих вопросов – мама не сказала нам о том, что ее отец умер. Ведь она знала, какими невыносимо долгими были для нас эти годы ожидания, почему же она держала нас в неведении, заставляя по-прежнему ждать? Почему? Сбитая с толку, смущенная, я не знала, что мне делать: радоваться или горевать. Странный паралич сковал мои чувства.

– Кэти, – зашептал Крис, хотя я не могла понять, почему он говорит шепотом. Кэрри все равно не услышит. Она в другом мире, недоступном для нас. Кэрри находилась между жизнью и смертью, с каждой минутой все ближе приближаясь к Кори, ведь она ничего не ела, и ее оставляло желание жить, она не хотела жить без своей второй половинки. – Наша мать обманывала нас сознательно, Кэти! Ее отец умер, и несколько месяцев спустя его завещание было прочитано,, все равно она хранила молчание и оставляла нас здесь ждать и гнить. Девять месяцев назад мы все были бы на девять месяцев здоровее! Кори был бы сегодня жив, если бы мама выпустила нас отсюда в тот день, когда умер ее отец, или хотя бы в тот день, когда было прочитано завещание.

Сокрушенная, я падала в глубокий колодец предательства, который вырыла наша мать, чтобы утопить нас в нем. Я начала плакать.

– Прибереги слезы на будущее, – сказал Крис, а сам плакал тоже. – Ты еще не все слышала. Ты услышишь больше… гораздо больше и хуже.

– Больше? – Но что еще он мог мне сказать? Было доказано, что наша мать обманывала нас и лгала нам, она украла у нас нашу юность и убила Кори в погоне за богатством, которое она не собиралась делить со своими детьми, ведь она их больше не хотела и не любила. О, как хорошо она нам объяснила в тот вечер, когда она научила нас этой коротенькой молитве, которую надо произносить, когда ты несчастлив! Наверное, она знала или догадывалась, как часто она нам пригодится, чем все это кончится, и ЧТО сделает из нее ее отец.

Я повалилась Крису на руки и прижалась к его груди.

– Не говори мне ничего больше! Я достаточно слышала… не заставляй меня ненавидеть ее еще сильнее!

– Ненавидеть… ты даже еще не начала как следует понимать, что такое ненависть. Но прежде чем я расскажу тебе остальное, имей в виду, что мы покинем этот дом, несмотря ни на что. Мы отправимся во Флориду, как и планировали. Мы будем жить в солнечном краю и устроим свою жизнь как можно лучше. Ни одной минуты мы не будем стыдиться того, какие мы и что мы сделали, потому что то, что произошло между нами, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделала наша мать.

Даже если ты умрешь прежде меня, я всегда буду помнить нашу жизнь здесь, наверху. Я всегда буду видеть, как мы танцевали на чердаке под этими бумажными цветами, ты такая грациозная, а я такой неуклюжий. Я всегда буду помнить запах этой пыли и гниющего дерева, запомню его, как запах роз и сладких духов, потому что без тебя мне будет пусто и одиноко. Это ты первая дала мне почувствовать, что такое любовь.

Конечно, мы изменимся. Мы выбросим все, что есть в нас плохого и сохраним все лучшее. Но сквозь огонь и воду мы пройдем вместе, крепко сплотившись, один за всех и все за одного. Мы вырастем, Кэти, физически, духовно и эмоционально. И не только это. Мы достигнем всех целей, которые мы поставили перед собой. Черт меня побери, если я не стану лучшим доктором, какого когда-либо знал этот мир, а по сравнению с тобой Павлова покажется неуклюжей деревенской девицей.

Я утомилась, слушая эти разговоры о любви и светлом будущем, когда мы все еще были за запертой дверью, и сама смерть лежала рядом со мной, свернувшись, как ребенок в утробе матери, и руки ее даже во сне были сложены в молитвенном жесте.

– Хорошо, Крис, ты мне дал передышку. Теперь я готова ко всему. И спасибо тебе, что ты все это сказал, и за то, что любишь меня. И я тебя никогда не разлюблю и всегда буду восхищена тобой. – Я быстро поцеловала его губы и попросила его рассказать дальше, нанести мне последний страшный удар.

Правда, Крис. Я знаю, ты должен сообщить мне нечто совершенно ужасное, так действуй. Поддерживай меня, как обещал, и я вынесу все, что ты мне скажешь.

Как молода я была. Никакого воображения и при этом такая самонадеянная смелость.

КОНЕЦ И НАЧАЛО

– Угадай, что она сказала мне, – так продолжил свой рассказ Крис. – Назови причину, по которой она не хотела, чтобы эту комнату убирали каждую последнюю пятницу месяца.

Как могла я угадать? Для этого надо было думать, как она. Я затрясла головой. Так давно уже слуги не заходили в эту комнату, что я успела позабыть те первые ужасные недели.

– Мыши, Кэти! – сказал Крис, его глаза смотрели холодно и сурово.

– МЫШИ! Сотни мышей на чердаке, это изобретение нашей бабушки… такие умные маленькие мышки, они пробирались вниз по ступенькам вплоть до второго этажа. Эти чертовы маленькие мышки вынудили ее запереть эту дверь, оставив в комнате еду, посыпанную мышьяком.

Я слушала и думала, что это чудесная, весьма правдоподобная история, чтобы удалить слуг. Ведь чердак БЫЛ полон мышей. И они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО спускались по лестнице.

– Мышьяк белый, Кэти, он БЕЛЫЙ. Если его смешать с сахарной пудрой, горечь не будет чувствоваться.

Мой мозг наконец заработал!

Сахарная пудра на четырех пончиках, которые она приносила нам изо дня в день! По одному на каждого. В корзинке никогда не было трех пончиков!

– Но Крис, в этом нет никакого смысла. Зачем было бабушке травить нас понемногу? Почему не дать нам сразу достаточное количество, чтобы мы умерли немедленно, и не покончить с этим?

Его длинные пальцы пробрались сквозь мои волосы, он взял мою голову в свои ладони и сказал низким голосом:

– Вспомни тот старый фильм, что мы смотрели по телевизору. Помнишь, та хорошенькая женщина, что держала пансион для старых джентльменов – богатых, конечно, она завоевывала их доверие и внимание, и они подписывали завещания в ее пользу, а она каждый день скармливала им по маленькой порции мышьяка. Если ты принимаешь всего лишь по чуть-чуть мышьяка каждый день, он медленно поглощается твоим организмом. Каждый день жертва чувствует себя чуть-чуть хуже, но не слишком. Небольшая головная боль, желудочные расстройства, которые легко объяснимы и быстро проходят, поэтому когда жертва умирает, скажем, в больнице, она уже так истощена, анемична и у нее такая длинная история болезни: тут и сенная лихорадка, и простуды, и так далее. И доктора не подозревают отравления, особенно если у жертвы налицо все проявления пневмонии, или просто в силу ее преклонного возраста, как в том фильме.

– Кори! – вскричала я. – Кори умер от отравления мышьяком? Мама говорила, это пневмония свела его в могилу!

– Да разве не могла она сказать нам все, что угодно? Как узнать, говорила ли она правду? Может, она даже не возила его в больницу? А если возила, значит, доктора не заподозрили насильственной смерти, а иначе она была бы сейчас в тюрьме.

– Но, Крис, – возразила я. – Мама не позволила бы бабушке кормить нас ядом! Я знаю, как она хотела заполучить эти деньги, и знаю, что она не любила нас, как когда-то, но все равно, она никогда не согласилась бы убить нас.

Крис отвернулся.

– Хорошо, давай поставим опыт. Мы накормим мышонка Кори кусочком обсыпанного сахарной пудрой пончика.

Нет! Только не Микки, ведь он доверял нам и любил нас, мы не могли сделать это. Кори обожал своего серого мышонка.

– Крис, давай поймаем другую мышь – дикую, которая не доверяет нам.

– Ничего, Кэти, Микки уже старый, да к тому же хромой. Ты же знаешь, как трудно поймать живую мышь. Много ли их осталось в живых после того, как они откусили кусочек сыра в мышеловке? А если мы оставим его на свободе, Микки все равно не выживет, он теперь ручной и зависит от нас.

Но я планировала взять его с собой.

– Взгляни на это иначе, Кэти: Кори умер, а ведь он даже не начал еще жить. Если пончики не отравлены, Микки останется жив, и тогда мы возьмем его с собой, раз ты так настаиваешь. Но мы должны выяснить это, должны убедиться. Ради Кэрри, мы должны это знать наверняка. Посмотри на нее. Разве ты не видишь, что она тоже умирает? День за днем она приближается к могиле, и мы тоже.

На своих трех ножках он вприпрыжку подбежал к нам, волоча четвертую хромую. Наш милый серый мышонок, он доверчиво покусывал палец Криса, прежде чем укусить пончик. Он откусил маленький кусочек и съел его. Он так верил нам, ведь мы были его родители, его друзья. Больно было смотреть на это.

Он не умер сразу. Он стал медлительным, равнодушным, апатичным. Позднее, похоже, он ощутил приступ боли и запищал. Через несколько часов он лежал на спинке, окоченевший, холодный. Розовенькие пальчики скрючились. Маленькие черные бусинки глаз потухли и потускнели. Итак, теперь мы знали… были уверены. Это не Бог забрал у нас Кори.

– Мы положим мышонка в бумажный пакет, а также два оставшихся пончика, и отнесем это все в полицию, – нерешительно сказал Крис, избегая моего взгляда. – Ну вот, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

– Крис, ты еще что-то скрываешь – что?

– Позднее… когда мы уйдем отсюда. Пока что я сказал все, что мог, и хорошо, что меня не стошнило. Мы уйдем отсюда завтра утром, – сказал он, а я не могла говорить. Он взял обе мои руки и нежно сжал их. – Как можно скорее мы должны доставить Кэрри к врачу – и самих себя тоже.

Такой длинный день надо было еще прожить. Мы все приготовили и ничего не оставалось другого делать, как смотреть и смотреть телевизор в последний раз. Кэрри в углу, а мы оба на разных кроватях, так мы сидели и смотрели нашу любимую мыльную оперу. Когда она закончилась, я сказала:

– Крис, люди из мыльных опер похожи на нас, они тоже редко выходят из дома. А когда выходят, то мы этого не видим, только слышим об этом. Они сидят, развалясь в своих гостиных, спальнях, кухнях, попивают кофе или стоя глотают мартини, но никогда, никогда не выходят на свежий воздух у нас на глазах. И даже если и происходит что-то хорошее, они никогда не думают, что это окончательно, всегда случается катастрофа и разбивает их надежды.

Тут я каким-то образом почувствовала, что в комнате есть еще кто-то. Я задохнулась. Бабушка. Что-то в ее позе, в ее жестоких, суровых серых каменных глазах подсказало мне, что она стоит так уже давно. Она заговорила, голос ее был холоден:

– Какими философами вы оба выросли здесь, запертые от всего мира. Вы думаете, что в шутку преувеличиваете, вынося свое суждение о жизни: нет, вы не преувеличиваете. Вы оценили ее правильно. Такова она и есть. Никогда ничего не случается так, как вы бы хотели. И в конце концов вы всегда остаетесь в дураках.

Крис и я смотрели на нее, дрожа от озноба. Спрятанное солнце едва показалось в ночи. Она сказала свое слово и вышла, заперев за собой дверь. Мы сели на свои отдельные кровати, а Кэрри ссутулилась в своем углу неподалеку.

– Кэти, напрасно ты так испугалась. Она просто старается снова покорить нас. Может быть, к ней жизнь и несправедлива, но это не значит, что МЫ обречены. Давай отправимся завтра в путь, без больших притязаний, но все же с маленькой надеждой на счастье. И тогда мы не пропадем.

Если маленького холмика счастья было достаточно для Криса, я только рада за него. Но мне после этих лет усилий, надежд, мечтаний, ожиданий, нужна была целая высокая гора. Холма было недостаточно. С этого дня я полагалась на саму себя, я сама распоряжалась своей жизнью. Ни судьба, ни Бог, ни даже Крис не будет отныне ни приказывать мне, ни руководить мною. Начиная с этого дня, принадлежу самой себе, делаю то, что хочу, когда хочу и отвечаю только перед самой собой. До сих пор я была узницей в тюрьме, пленницей чьей-то жадности. Я была предана, обманута, использована, отравлена… но все это позади.

Мне было около двенадцати, когда мама провела нас сквозь густой сосновый лес, в звездную и лунную ночь… как раз такой возраст, когда девочка становится женщиной, и за эти три года и почти пять месяцев я достигла зрелости. Я была старше, чем горы на воле. Мудрость чердака въелась в мои кости, проникла ко мне в мозг, впиталась в мою плоть.

В Библии говорится, как цитировал Крис в один незабываемый день, что есть время разбрасывать камни и собирать камни, обниматься и уклоняться от объятий. Есть время для всего. Я вычислила, что мое время для счастья должно быть совсем близко, прямо передо мною. Слишком долго мы откладывали его!

Где та хрупкая, золотоволосая дрезденская куколка, которой я была когда-то? Исчезла. Фарфор превратился в сталь – теперь я всегда добьюсь своего, неважно, кто или что встанет у меня на пути. Я перевела решительный взгляд на Кэрри, которая скрючилась в своем углу, опустив голову так низко, что длинные волосы закрывали ее лицо. Только восемь с половиной лет, а такая слабая и задыхается, словно старушка; она ничего не ест и не разговаривает. Не играет со своей куколкой из кукольного домика. Когда я спросила, не хочет ли она взять с собой одну из этих кукол, она даже не подняла головы. Но даже Кэрри с ее упрямым неповиновением не смогла расстроить меня сейчас. Не было никого на свете, кроме этого восьмилетнего существа, кто мог бы сопротивляться моей окрепшей воле.

Я направилась к ней и подняла ее, и хотя она слабо боролась со мной, ее попытки освободиться были напрасны. Я села за стол и стала запихивать пищу ей в рот, и заставляла глотать, когда она пыталась ее выплюнуть. Я поднесла стакан молока к ее губам и, хотя она сжала губы, я развела их и заставила ее проглотить молоко. Она закричала, что я несправедливая. Затем я отнесла ее в ванную, она снова сопротивлялась. Я вымыла шампунем ее волосы. Затем вытерла ее и надела на нее одну за другой несколько теплых вещей. Я и сама была так же одета.

А когда волосы у нее высохли, я стала расчесывать их щеткой, пока они не заблестели и не стали такими, какими им полагалось быть, только теперь они были тоньше и тусклее.

И все это долгое время ожидания я не спускала Кэрри с рук, нашептывая ей о наших с Крисом планах – о том, как счастливо мы будем жить в золотой, солнечной, сияющей Флориде.

Крис сидел в качалке, полностью одетый и лениво бренчал на гитаре Кори. «Танцуй, балерина, танцуй», – напевал он мягко, и голос его был вовсе неплох. Может быть, мы сможем работать музыкантами – трио – если Кэрри когда-нибудь достаточно поправится, чтобы иметь голос.

На руке у меня были золотые швейцарские часы – четырнадцать карат, они недешево стоили нашей матери, у Криса тоже были часы. Нельзя сказать, чтобы у нас не было ни гроша в кармане. У нас была ситара, и банджо, и фотоаппарат Криса, и его акварели, которые можно продать, и те кольца, что отец подарил нашей матери.

Сегодня утром к нам придет избавление. Но почему мне все время казалось, что я упустила из виду что-то очень важное? Вдруг до меня дошло! Кое-что мы с Крисом упустили из виду. Если бабушка могла открывать нашу дверь и стоять долго так тихо, что мы даже ее не замечали, может быть, она уже не раз проделывала это? А если так, ей могут быть известны наши планы! Она может принять свои собственные меры, чтобы предотвратить наш побег!

Я посмотрела на Криса, задаваясь вопросом, стоит ли ему это преподносить. Но нет, теперь он не будет сомневаться и искать причину, чтобы остаться, и я высказала свое предположение.

Он не выпустил гитару из рук, по крайней мере не выразил беспокойства.

– В ту минуту, как я ее увидел, эта мысль пришла мне в голову, – сказал он. Я знаю, она сильно доверяет этому своему дворецкому, Джону, и полагает, что он караулит нас внизу у лестницы и всегда сможет помешать нам уйти. Но пусть только попробует, ничто и никто не помешает нам уйти отсюда завтра рано утром.

Но мысли о бабушке и ее дворецком, который сторожит внизу у лестницы, не покидали меня и не давали мне покоя. Оставив спящую Кэрри на кровати, оставив Криса в кресле с его гитарой, я поднялась на чердак, чтобы попрощаться. Стоя прямо под свисающей с потолка лампочкой, я огляделась вокруг. Мои мысли потекли вспять к тому дню, когда мы поднялись сюда впервые: я видела как мы, все четверо, держась за руки, осматриваемся, подавленные грандиозностью этого чердака, призрачной мебелью и кучами пыльного барахла вокруг нас. Я видела, как Крис с риском для жизни забирается наверх, чтобы повесить пару качелей для Кори и Кэрри.

Я проскользнула в классную комнату, глядя на старые парты, за которыми близнецы учились читать и писать.

Я не взглянула только на старый, заляпанный краской и вонючий матрас. Я не представляла себе, как мы принимали на нем солнечные ванны. Теперь этот матрас мог разбудить во мне другие воспоминания.

Я посмотрела на старые цветы с блестящими сердцевинками и кривобокой улиткой, устрашающим червяком вползло ко мне в сердце воспоминание о том, какие знаки оставили мы с Крисом в лабиринтах и джунглях, где скитались наши души, о том, как я танце —. вала здесь от горя одна, всегда одна, и только Крис, стоя в тени, наблюдал за мною и разделял мою боль. И когда я вальсировала с Крисом, я превращала его в кого-то другого.

Он позвал со ступенек:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю