355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Смирнов » Милосердие палача » Текст книги (страница 17)
Милосердие палача
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:55

Текст книги "Милосердие палача"


Автор книги: Виктор Смирнов


Соавторы: Игорь Болгарин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Лева склонился к коню, на котором ехал Кольцов, потрепал его гриву, сказал:

– Прощай, Буян!.. – и обернулся к Кольцову: – Этот конек меня дважды от смерти вынес. Шустрый. Себе берег. А тебе, видишь, не пожалел.

– И это запомню, – твердо ответил Кольцов.

Разъехались. Руки друг другу не пожали. Да и с чего им руки друг дружке жать? Один – соратник и близкий друг батьки Махно, другой – комиссар, любимец Дзержинского. Свидятся или нет, жизнь покажет.

Оглянувшись пару раз, Кольцов не увидел ни Задова, ни его ординарцев: скрылись за пригорком.

Буян безошибочно угадывал невидимую, густо поросшую травой дорогу и мелко трусил по ней навстречу заброшенной немецкой экономии Доренгольца.

Глава двадцать вторая

Махноград тяжело болел. Видимо, надорвался, пытаясь конкурировать с Парижем. Едва в округе прогремели пока еще далекие орудийные раскаты, он, как папоротник в Иванову ночь, не успев расцвести, стал отцветать, осыпаться.

И – кончилось. Исчезли невообразимые, на манер парижских, парикмахерские, обещавшие клиентам услуги по последней моде с использованием дорогих «французских» косметических средств. Владелец синематографа господин Корковер уже не зазывал горожан посетить ночной сеанс, где прежде показывал фильмы с полуобнаженными французскими красавицами, окна и двери своего заведения он крест-накрест заколотил грубыми березовыми досками. Доживали последние дни принадлежащие господину Миронову казино «Парадиз» и кафешантан «Монмартр». Большая схема Махнограда с наклеенной на ней картонной Эйфелевой башней лежала, скрученная, на улице, и проносящиеся по улице всадники наступали на нее копытами своих коней. Объявление «Распродажа Эйфелевой башни близится к концу» висело косо, на одном гвозде. С приближением дальних орудийных раскатов увлечение махновцев Эйфелевой башней улетучилось, и к пока еще не распроданной верхней ее части никто не проявлял былого интереса.

Легкий летний сквозняк гонял по опустевшим улицам обрывки объявлений, афиш и различных реклам. Махноград вновь возвращался к своему исконному названию – Гуляйполе.

У Миронова был собачий нюх, и однажды, почуяв в воздухе легкий запах гари, он понял, что пора как можно скорее уносить ноги. Заранее была куплена шустрая лошадка и линейка на подрессоренных колесах, и были заботливо припрятаны документы на случай внезапной встречи как с красными, так и с белыми. Главное только не забыть, в каком кармане какие бумаги лежат.

Снабдил документами Миронова Иосиф Гутман-Эмигрант, с которым он подружился сразу по приезде сюда. Ювелирное искусство Оси Эмигранта подделывать любые штампы, печати, тексты и подписи восхищало Миронова. Два авантюриста быстро нашли общий язык. В знак восхищения Осиным искусством Миронов предложил ему бесплатно преподать основы еще одного прибыльного дела – вскрытия сейфов. Но Ося отказался. Он задумал бежать из Гуляйполя и сейчас паковал свой «инструмент».

– Желаю и вам, Юрий Александрович, не медлить, – сказал Ося. – Всех денег не заработаешь. Денег много, да вот голова, знаете ли, одна. Сейчас здесь начнутся трудные времена, так называемый бутерброд.

– Что? Какой еще бутерброд? – не понял Миронов.

– Ну сверху – большевики, снизу – Врангель. И кончится все это большой перепалкой, в которой мало кто уцелеет.

– А вы – опять в Америку? – спросил Миронов.

– Кто знает, – уклончиво ответил Ося. – Если вы думаете, что в Америке легкая жизнь, то вы ошибаетесь. Не знаю, как вы, дворяне, но мы, бедные евреи, вынуждены пробиваться сами, начиная с чесночной похлебки. И все – своим трудом.

– Я тоже, знаете ли, тружусь, – ответил Миронов, не обидевшись. – Как и вы, на ниве, можно сказать, просвещения.

Они квартировали вместе, в одной хате, и засыпали поздно: Ося трудился над документами, портя зрение при свете керосинки, а бывший граф в казино «Парадиз» знакомил махновских гуляк с элементарными принципами игры в рулетку.

В эту ночь они легли часа в два, пожелав друг другу доброго пробуждения, но пробудился Миронов уже один: Ося исчез, и, по-видимому, навсегда. Миронов на всякий случай осмотрел свои чемоданы и коробки. Ося ничего не взял. Он был честный мошенник.

Миронов понял, что и ему надо грузить чемоданы на линейку, не дожидаясь, когда грянет гром. Пробираться Миронов решил в Одессу. Одесса всегда спасет, выручит. Он предусмотрительно нанял проводника, пропившегося вдрызг калеку-махновца, который вдоль и поперек исходил походами все эти края, знал каждую балочку, каждый гаек и едва ли не каждого крестьянина на близлежащих хуторах.

И в ту самую минуту, когда Миронов заканчивал закладывать линейку, готовый тронуться в путь, мимо его двора проехала бричка, окруженная всадниками. На ней восседали ездовой и редко появляющийся в Гуляйполе махновский разведчик Савельев. Он гордо смотрел по сторонам, придерживая руками два грубо сколоченных снарядных ящика, как бы оберегая их от окруживших бричку махновцев. Сзади, как на похоронной процессии, понуро брели, подгоняемые верховыми, четверо пленных.

Миронов всегда отличался любознательностью и поэтому, оставив запрягать коня, вышел на улицу, спросил у проходящих мимо возбужденных махновцев:

– Что-нибудь случилось?

– Чекистов поймали…

– Подумаешь, невидаль, – разочарованно сказал Миронов.

– Ты дальше слухай. При их, при чекистах, значит, ящики, а в тех ящиках полным-полно золота.

Золото! Если бы не это слово, заставившее затрепетать сердце, Миронов вскоре уже был бы бог знает где и ему не пришлось бы пережить еще целую охапку смертельных приключений. Но слово было сказано, и слово это было – золото.

Позже Миронов вместе с бездельничающими махновцами сидел на ярмарочной площади возле дома, в котором теперь размещался культпросветотдел и где, что тоже было всем известно, находилась батькина скарбница. Здесь же, на этой площади, по прикидкам махновцев, должна была в скором времени подняться и доставленная из Парижа Эйфелева башня.

Четверо дюжих махновцев занесли ящики в дом, и тотчас возле входных дверей встали двое часовых с винтовками.

Вскрывать ящики решили при Несторе Ивановиче, чтоб потешить его душу. Что Махно по такому случаю приедет в Гуляйполе, никто не сомневался.

Между кучками сидящих на площади махновцев именинником ходил Савельев и в который раз подробно рассказывал, как он сумел обмануть не только мариупольских, но и харьковских чекистов и с помощью хитрости взял у них целую гору, несколько пудов золота.

– Чего только там нет! И золото, и бриллианты, всякие цацки на золотых цепках, золотые часы…

Когда-то эту площадь до отказа заполняли митинги анархистов, шли диспуты местных теоретиков с приезжими видными большевиками. Здесь выступали с трибун Лев Каменев, Петр Дыбенко и Климент Ворошилов. Идейная, полная героизма жизнь куда-то упорхнула, и теперь – парадокс судьбы – умы махновцев смущали не большевистские эмиссары с проповедями о будущем коммунизме, а Ильюха Савельев, занимающий их россказнями о своем походе за золотом.

Батько, к великому огорчению гуляйпольских аборигенов, не приехал, а прислал вместо себя верного помощника Леву Задова.

Лева был здесь совсем недавно, чуть больше недели назад. Но перемены, происшедшие в городе за такой короткий срок, его поразили. Словно сменили декорации. Прежние были из спектакля про жизнь богатеев, нынешние же – из убогой и беспросветной жизни бедняков. Те же дома, те же улицы, площади, только все какое-то серое, унылое, выцветшее.

При виде трепетавшей на столбе афиши, обещавшей «известную в Одессе диву, которая изобразит сцену купания в море», Левка сплюнул. Едущие сзади ординарцы сорвали листок и бросили под копыта коням.

Но ведь остались еще в Гуляйполе серьезные мужики: почему же они терпят такое непотребство! Тьфу… Видно, меняются люди, мельчают. А какие личности еще совсем недавно здесь блистали! Почему-то вспомнилась Маруся Никифорова. Что за женщина! Когда она говорила, когда призывала к безмотивному уничтожению всех представителей буржуазии, толпы сходились ее послушать. Мужики приезжали из дальних сел, даже из греческих, даже колонисты из еврейских поселений. Тем более что выступления зачастую сопровождались раздачей экспроприированных отрядом Маруси вещей и денег.

А уж горяча была! Сама любила ликвидировать пленных. Даже батько на этой почве с ней разошелся: «Это, мол, политические излишества». И назвал ее так, что кличка приклеилась к Марусе навсегда: «Мать-экспроприаторша». Да, любила атаманша пограбить. Оно и понятно, что хорошего видела она, работая – до революции – посудомойкой на водочном заводе?

Нет больше Маруси. И не будет. После очередного теракта попала она в руки генерала Слащева. А он долгих разбирательств не любил, и анархистов, в отличие от бывшего премьера Керенского, на свободу не отпускал. Осенью девятнадцатого года Слащев повесил Марусю на телеграфном столбе в городе Симферополе. Рядом с нею повесил и ее гражданского мужа, тоже террориста международного размаха, Витольда Бжостека, которого даже батькины теоретики называли садистом.

Неужели же Махноград, столица мировой анархии, кончается и вот-вот превратится в обычное захолустное местечко, а слава его переродится и измельчает до мелкобуржуазных замашек?

О том, где находятся доставленные в Гуляйполе ценности, Лева Задов догадался по группам людей, которые стояли чем дальше, тем гуще и, наконец, у здания культпросветотдела, выделявшегося своей железной четырехскатной «круглой» крышей – раньше это был дом пристава, – образовывали довольно густую толпу разнообразно одетых вооруженных людей.

Левка в сердцах сплюнул с высоты своего мерина, едва не попав плевком в какого-то свободного гражданина Гуляйполя. Вести в городке распространялись мгновенно, хотя тянулся он верст на пять. И о том, что Савельев украл у чекистов большевистскую казну, знали уже все и теперь, столпившись у батькиной скарбницы, ждали подробностей.

Лева раздвинул толпу, дав дорогу и следующим за ним ординарцам. Часовые посторонились, пропустив их внутрь. Скрипя деревянными ступенями, Задов прошел в главную залу, где некогда пристав принимал уездных гостей. Комната, несмотря на свою изрядную величину, тоже была наполнена махновцами, среди которых выделялся хорошо знакомый ему агент и разведчик Илья Савельев, немолодой уже человек с румянцем возбуждения на щеках. Он в который уже раз рассказывал, как ему удалось обмануть чекистов.

Впрочем, махновцы снова и снова с удовольствием слушали и одобрительно и весело смеялись. Эти украинские хлопцы, вчерашние селяне, с детства знали множество всяческих баек о загадочных складах и схронах, где таились несметные богатства, целые россыпи дукатов и драгоценных камней. Все Запорожье выросло на этих детских сказках, которые, впрочем, иногда оправдывались: ведь любой гетман или походный, или головной атаман в своих боевых приключениях не раз был вынужден прятать прихваченную у ляхов или турок казну.

Очарованные блеском и значимостью «цацек», эти парни, впрочем, легко расставались с ними: если ни во что не ставишь свою жизнь, стоит ли держаться за золотые цепи и кольца с аметистами?

Левка с удовольствием осмотрел дорогую его сердцу компанию отчаянных сорвиголов, увешанных маузерами, наганами, карабинами, ручными «льюисами» и «гочкисами», гранатами Милля, кинжалами и шашками в количестве, которое должно было придавить своей тяжестью всякое человеческое существо, но только не махновца.

Все они уставились на два деревянных, обшарпанных снарядных ящика, поставленных один на другой посреди комнаты, уже заранее восхищенные, обрадованные и околдованные. Дети, ну чистые дети! Только слишком уж замазанные кровью.

Цепким своим глазом Лева отметил четырех весьма разномастных по облику людей со связанными сзади руками. Они жались в уголочке под самой стенкой. Странная какая-то компания чекистов, он еще не встречал такой!

Профессора он распознал сразу. У него был растерянно-отвлеченный, даже несколько рассеянный вид, который только подчеркивало болтающееся на шнурочке пенсне.

Второй из пленников был небольшого росточка, короткорукий и коротконогий, довольно смешной человек с непомерно большой тыквообразной головой, которая сидела на приподнятых плечах, не требуя никакого присутствия шеи. Лева хорошо знал, что в еврейских семьях из-за родственных браков часто рождаются уродцы. На этот же раз природа – или кто там? Бог Яхве? – проявили милость и остановились на полдороге. Зато щедро одарили коротконогого умом. Выдавали глаза.

«Еврей, но не местный, – определил наметанным взглядом Лева. – Наверное, присланный, скорее всего комиссар. Глаза больно зоркие и хитрые. Тот еще фрукт. С ним интересно было бы побалакать про жизнь, про то, что он думает о революции и чем все кончится…»

Михаленко, типичного меланхоличного казака, Лева сразу и безошибочно отнес к исполнительным служакам, видимо, в этой компании он играл роль завхоза и конторщика.

Лишь один – бывший матрос в рваной тельняшке с красной полосой на шее от годами висевшей на ней кобуры от маузера – походил на обычного чекиста. Этот тип революционного матроса был Задову ясен, как букварь: таких и у анархистов насчитывалось достаточно.

– Ну шо привезли батьке в подарок? – обратился Задов к пленным.

Ему хотелось услышать их голоса, увидеть живую реакцию. Но они продолжали стоять молча и горестно. «Скажите же хоть что-нибудь, намекните о себе, что там у вас за душой или в голове. Ведь мне вас спасать вопреки приказу батьки… Или хотите на смерть?»

– Я Задов, – сказал Лева. – Может, кто из вас слыхал?

– Слыхали, – медленно и со значением произнес коротконогий. «Похоже, он знает больше, чем остальные». Но в первую очередь Леву интересовал этот, в пенсне, о котором так пекся Кольцов. Если, конечно, он тот самый Старцов, или как там его. И Лева обратился к профессору:

– Позвольте узнать вашу фамилию!

– А разве нельзя без этого умереть? – спросил Иван Платонович.

– Старцев ихняя фамилия, – высунулся из-за спины Задова Савельев. – Они профессор и ихний начальник.

– Все верно? – спросил Задов.

– Куда деваться? Все точно! Эти люди всего лишь сопровождали меня! Ответственность за все несу только я.

– Собственно, это я и хотел выяснить: хто несет ответственность за мародерство, которое во все времена и у всех народов карается смертью, – жестко сказал Задов, желая сбить с профессора спесь и проверяя его на крепость. – Мне доложили, что все эти ценности, – он указал на ящики, – вы отняли у обывателей, у мирных людей, которые держали что-то на черный день.

Старцев, однако, больше не проронил ни слова. Он как бы уже примирился с неизбежным концом. Задову же Старцев понравился своей твердостью. Он ждал, что профессор, в его представлении эдакий жалкий интеллигентик, хлюпик, будет выгораживать себя. Вот только как спасти этих чекистов, Лева Задов не знал. И ничего хорошего в его умную голову пока не приходило.

Набившиеся в комнату махновцы расступились, образовав круг, в центре которого лежали трофеи. Лева подошел к ящикам, критически их оглядел, постучал по дереву носком сапога. Оно отозвалось глухо, тяжело.

– У их там замочки приспособлены, а ключиков нема. Так я гвоздодерчик припас, – возник рядом с ящиками Савельев, весь разгоряченный, краснощекий, готовый в который раз, теперь уже Задову, рассказывать о своем подвиге. Но Леву не заинтересовал рассказ махновского именинника. Он знал, что в нем будет девяносто процентов брехни и бахвальства и что все правдивые подробности он узнает у чекистов, когда придет время их допросить.

– Значит, так! Делать будем все по закону, – решительно сказал Задов. – Вскрывать ящики – при комиссии. Составим, як положено, опись. И шоб ни одна пылинка не пропала. Чуете, сучьи дети!

Махновцы одобрительно загудели. Все они любили полный порядок. На словах.

– Комиссию! – гаркнул кто-то из хлопцев заветное слово.

Все знали, что серьезные дела всегда начинаются с комиссии. Вся революция прошла в комиссиях, она обкрутилась ими, как бывалый солдат оборачивает ноги портянками. Как что – комиссия. Выдать пайки – комиссия. Выбрать на съезд – комиссия. Расстрелять – тоже комиссия.

– Комиссию! Комиссию! – пронеслось по дому и выплеснулось на улицы.

– А почему ни одного члена Совета культпросветотдела не вижу? – удивился Задов. – Они должны быть в комиссии!..

«В случае чего свалю на них расстрельный приговор, – мелькнула спасительная мысль у хитроумного Левы. – С них пусть там и спросят». Он знал, что почти все члены Совета завербованы ЧК еще в ту пору, когда свободно ездили в красный Харьков на анархистские конференции. Теоретиков там ловили на живца. То есть кое-кого из участников всяких всемирных ассоциаций безмотивников, синдикалистов, индивидуалистов, федералистов и террористов как бы по недосмотру расстреляли, а некоторым предложили стать секретными сотрудниками ЧК, чтобы снова не произошло какой-либо подобной роковой ошибки.

Вернувшиеся стали вербовать приятелей. На всякий случай. Смешной волосатый народ, умевший обо всем рассуждать, но не знающий, как вдеть нитку в иголку. Свою секретную деятельность в армии Махно они тоже вели крайне интеллигентно, придумывая наблюдения над батькой и другими махновцами и записывая эти фантазии в свои дневники. Агенты-фантазеры.

И тут выяснилось, что все члены Совета внезапно куда-то исчезли, причем не только из Махнограда, но и вообще с территории, где действовала махновская армия.

Редактор газеты «Путь к Свободе» Исаак Теппер уехал на какую-то конференцию в соседнее село, и, несмотря на то что конференция давно закончилась, он пока не вернулся. Арон Полевой просто растворился в воздухе. Яша Алый на два дня отбыл к родственнику.

Волин, как известно было Леве, находился в батькином логове, но тоже, как только хоть чуть-чуть пополнится казна, собирался ехать на конференцию в Париж.

Послали и за Осей Гутманом-Эмигрантом [11]11
  Теппер в 70‑х годах выпустил книгу, записки тайного сотрудника ЧК, завербовавшего в агенты ЧК многих руководителей культпросветотдела армии Нестора Махно. Полевой и Алый остались в России, избежав наказания. Волин (Эйхенбаум) и Марин (Аршинов) вскоре чудом оказались в Париже. Иосиф Гутман якобы в 1920 году исчез бесследно. Но есть версия, что он благополучно перешел к красным и вскоре стал работать в ЧК по своей прежней «профессии».


[Закрыть]
. Этот – заведующий анархической типографией и заместитель Волина по изданию теоретической газеты «Набат» – всегда должен был быть на месте. Печатник по профессии, он и в эмиграции, в Америке, лет десять издавал анархистский листок и вернулся в Россию по идейным соображениям, как только Керенский дал народу свободу. Батько поручил ему еще одну почетную работу: печатание фальшивых кредиток и различных документов. И надо сказать, Иосиф с этим справлялся блестяще, выказал большой талант. В девятнадцатом году он своим талантом спас сотни махновцев, которые во время борьбы с красными, будучи раненными, попадали в большевистские госпитали по поддельным красноармейским книжкам. А в петлюровские больницы – по фальшивым петлюровским «посвидченням».

Обнаружилось, что и Гутман исчез. Типография на месте, одежка его тоже на месте, даже пачка фальшивых «колокольчиков» осталась на столе, а сам Гутман исчез, и оказывается, его никто нигде не видел.

«Неважные наши дела, – подумал Задов. – Воевать с красными, когда они вот-вот возьмут Варшаву, теоретики не желают. И у Врангеля неожиданно оказаться тоже не хотят».

Зато отыскался Петька Марин-Аршинов, который вечно конкурировал с Волиным в борьбе за звание главного теоретика и историка махновщины. Хотя европейски образованный Волин мог за три минуты уложить доморощенного теоретика Марина на обе лопатки, Петька, бывший слесарь, неизменно выворачивался, напоминая о своем прошлом боевика, взрывавшего и убивавшего полицейских и порядком посидевшего во всех возможных русских, французских и австрийских тюрьмах.

Марин вошел, приглаживая свои поредевшие волосы.

– Я нужен? – спросил он у Задова.

К Леве он относился покровительственно, так как, хотя и было у них обоих прошлое террористов, Петр Андреевич родился на несколько лет раньше и, кроме того, каждый день исписывал по нескольку страниц будущей истории, тогда как Задов и заявления-то обычного был не в состоянии написать, не потрудившись над каждым словом по полчаса.

– Нужен, – сказал Лева. – Очень нужен.

Явилась и Галя Кузьменко, разгоряченная, с очередного школьного собрания, где все еще разбирали обстоятельства убийства двенадцатилетнего «деникинского поручика». Убежденная анархистка и как бы наследница батькиных дел, она одна старалась напомнить односельчанам о необходимости идейного воспитания детей. Она изобрела школьную игру «война махновцев с деникинцами». Целые дни подростки и даже малышня гонялись друг за другом с дикими воплями, пока наконец не зарубили самодельными саблями «деникинского поручика» – Сеньку Шаповаленко, двенадцатилетнего хлопца, происходившего из порядочной анархической семьи. Все это вызвало общую свару взрослых.

Галя была женщиной видной, высокой, стройной, сухопарой, с черными, сходящимися к переносице бровями, с темно-карими, немного навыкат, глазами. С тех пор как махновцы крупно ограбили город Екатеринослав, в котором в годы деникинщины возродилась торговля, в том числе и модным дамским платьем, Галя одевалась по-городскому и очень эффектно: в короткий, в талию, жакетик с оборками и длинную, обтягивающую бедра юбку с рядом блестящих пуговиц сзади. А когда Галю назначили заведовать школьным отделом, она завела пенсне. Батько потешался: «Галка, ты когда рубать кого будешь, пенсне снимай, а то перепугаешь человека до смерти. Держи пенсне в левой руке, а шаблюку – в правой». Но больше никто, кроме батьки, над Галей Кузьменко иронизировать не смел.

Наконец комиссия, хоть и в усеченном виде, собралась, и Лева приподнял один из снарядных ящиков.

– Ого! – удовлетворенно сказал он. – Шось таки есть! – Своими клешнями он отщелкнул замки по обеим сторонам верхнего ящика. Но крышка не поддалась.

– Там замочек, я говорил, – напомнил Савельев. – Может, гвоздодерчиком?

Но гвоздодер только раскрошил край доски. И тут из толпы махновцев выступил Миронов:

– Зачем же тратить силы! – и обернулся к Галине Кузьменко: – Попрошу дамскую шпильку и пару минут абсолютной тишины!

Галина извлекла из своей прически длинную стальную шпильку, протянула Миронову.

– Благодарю, мадам!

Наступила тишина. Миронов склонился к ящику, сунул шпильку в замочное отверстие и, шевеля пальцами, прикрыл глаза, к чему-то прислушиваясь. Раздался тихий щелчок. Лева откинул крышку.

Лучи солнца ворвались внутрь ящика. Тут, по правилам приключенческих романов, все должны были заслонить руками глаза, защищаясь от нестерпимого блеска золота.

Но этого не произошло. Ничего не вспыхнуло.

Внутри ящика лежал какой-то ржавый хлам, который можно собрать только возле железнодорожных мастерских. Савельев не поверил своим глазам. Он запустил руки в ящик и сам стал выбрасывать оттуда обломки пружин, обрывки цепей, тормозные башмаки, зубчатые колеса, куски колосников, истертые клапаны, разбитые манометры и, что показалось Савельеву и вовсе уж издевательством, четвертинки кирпичей. Все это барахло, в масле, грязи и песке, лежало на полу большой горкой.

– Этого… не может… быть, – глядя на хлам, прошептал Савельев. – Там должно быть… было… золото, часы…

Комиссия тоже замерла. Галина Кузьменко сняла пенсне, чтобы получше рассмотреть содержимое ящика. Лицо Задова изображало задумчивость. И лишь Аршинов бесстрастно шевелил губами, словно сочинял фразу для будущей летописи.

Миронов нашелся первым и всех успокоил.

– Обыкновенное дело, – сказал он. – Один ящик – для отвода глаз. Ну чтобы оставить его преследователям в случае погони. А второй – с настоящими ценностями. Старый трюк!

Комиссия повеселела. Задов оттолкнул в сторону пустой ящик. Миронов, не мешкая, открыл второй. Но и там были все те же самые «цацки» – отбросы железнодорожного дела.

– Вот это фокус! – сказал бывший граф.

Почти все, кто был в комнате, одновременно обернулись к чекистам. Ждали объяснения. Объяснил Бушкин:

– Если этот хлыщ, – гневным артистическим жестом Бушкин указал на Савельева, – если он не станет брехать, то сознается, что его еще там, в Мариуполе, предупреждали, что в ящиках кирпичи и всякое прочее железо. Это когда вы пытались сунуть нос в ящики… Было такое, Савельев?

– Говорили все время: золото, золото, – потухшим голосом оправдывался Савельев.

– Вам, Савельев, блоха – с лошадь, а вошь – с корову! – Бушкин все больше входил в роль обличителя. – Но честно скажите, товарищи предупреждали, что в ящиках – кирпичи?

– Шо-то такое было. А только говорили в ЧК про золото.

– Вот! – Бушкин поднял палец. – Потому как товарищ профессор – человек ученый, и для него все то, что вы считаете хламом, есть научный материал для изучения эпохи. Для товарища профессора это – золото!

Левка Задов понял, что морячок попросту устроил балаган и издевается не только над одним Савельевым.

– А ну тихо! – гаркнул он. – Разговорились! Поглядим, как вы заговорите, когда на расстрел поведут! – И обернулся к Савельеву: – Ты ж всем говорил, шо сам золото бачив!

– Ящики помогал переносить, тяжелые. Хто ж знал… И про золото чекисты все время… И товарищ Морев…

– Ты мне историю не рассказывай. Ты честно скажи, бачив золото, чи ни?

Савельев молчал.

– Сегодня же поедешь до батьки и самолично ему все расскажешь про свои героические подвиги. Як хлопцам тут рассказывал. – И после длинной паузы спросил: – Чи, може, народный суд собрать?

Савельев хорошо знал, что такое анархический народный суд. Батько не любил старую юриспруденцию, которая когда-то приговорила его к смерти, а потом, учитывая его тяжелую трудовую биографию и несовершеннолетие [12]12
  Совершеннолетие, по законам дореволюционной России, достигалось в 21 год.


[Закрыть]
, заменила виселицу на каторгу. Всех юристов, какой бы город батька ни занимал, он приказывал уничтожать. Даже присяжных поверенных, то есть адвокатов, защитников. Тюрьмы немедленно сжигал и рушил. Ибо существовало в свободном анархическом обществе только два вида наказаний: казацкая плеть при всем честном народе и расстрел. Оба наказания не требовали тюрьмы.

И еще существовал оправдательный приговор. Для этого большинство собравшихся на публичный процесс должны прокричать: «Нет вины!»

Но Савельев догадывался, какой приговор вынесут ему гуляйпольцы за то, что вместо золота он привез им железнодорожный хлам и кирпичи.

– И все-таки у них в ящиках было золото! – упрямо твердил Савельев. – В Мариуполе было!

– Ну и где ж оно? – спросила Галина, снова, для строгости, надевшая пенсне. – Куда оно могло деться?

– Подменили. – Савельев приходил в себя. – В пути. Может, когда я коней шукал. Золото закопали, а это сюда насыпали.

– Голова без ума, шо фонарь без свечки, – нехорошо, не по-доброму усмехнулся Задов. – Где б они это железнодорожное дерьмо на шляху нашли?

– Тоже верно, – поспешил согласиться Савельев. Он уже воспрял духом. – Дайте мне хоть одного из них, я быстро выясню, что и как… Я ему кишки на клинок намотаю!..

– Помолчи! – как от зубной боли скривился Задов, и Савельев осекся. – Мешаешь думать!

Лева накрыл крышкой снарядный ящик и присел на него. Ему нужно было решить задачу куда более сложную, чем могли себе представить собравшиеся. Не о золоте он думал. Нет его – и ладно. Перехитрили чекисты, будет наука. За это Савельев двадцать пять плетей получит, только и всего. Но как в новых обстоятельствах сохранить жизнь чекистам, по крайней мере профессору, за которого так просил Кольцов?

Что тут кричал Савельев? Что в Мариуполе золото было. А потом он от ящиков не отлучался. Значит, там, в чекистском поезде, оно и осталось. Там они Савельева, человека для них чужого, и перехитрили.

Савельев сидел на корточках возле Задова и пристально смотрел ему в лицо.

– Где сейчас поезд? – спросил Задов у Савельева.

– Вроде в Волновахе.

– Вроде или точно? – насупился Задов.

– Промеж собой они говорили, шоб искали поезд в Волновахе. Шо, мол, беляки на Мариуполь если и пойдут, то до Волновахи все же не успеют…

– И затихни!

Задов долго сидел молча. Хлопцы, что были в комнате, постепенно уходили. Мимо Задова пробирались на цыпочках, и уже там, на улице, вновь сбившись в кучки, продолжали обсуждать происшедшее.

«Чекистский поезд – в Волновахе. Там же и золото, это ясно, – размышлял Лева. – Расстояние небольшое, верст сто, если напрямик. Так что если я пошлю туда хлопцев, это будет вполне обоснованная операция. Хлопцы пускай наденут красноармейскую форму, все легче будет через красные тылы проскочить. Чекистов повезут под видом пленных махновцев. Профессор вполне сойдет за теоретика-анархиста, те тоже пенсне носят. Кольцову об этом сообщу, пусть он сам их теперь спасает, если сможет. Пусть скачет в Веремеевку, к своим, и оттуда с отрядом красноармейцев – в Волноваху, на перехват. Кто кого опередит, тот и выиграет. Я же буду в стороне».

– Слухай меня, Савельев! – решительно сказал Задов. – Перед батькой я за тебя отчитаюсь. А ты исправляй свою ошибку!

– Да я… Я, Лева, як могу, всем сердцем… – запричитал Савельев.

– Ты не клянись, а слухай. И мотай на ус. Возьмете с Михасем Колесником полсотни хлопцев, переоденетесь в красноармейское, и бегом – в Волноваху. Чекистов – с собой, бо еще неизвестно, где у них то золото, шо и як. В случае чего там им допрос сымете.

– Та я их, гадов…

– Наперед не болтай! – снова остановил Савельева Задов. – Добудешь золото – возвертайся, примем с почетом. А если нет – дай чекистам винтовку, хай они тебя там же и застрелят. Бо обратно тебе вороття не будет… Все понял?

– Ага! Понял! – упавшим голосом сказал Савельев, понимая, что он получил не прощение, а только лишь отсрочку.

Савельев выскочил из дома как ошпаренный. Забегал по двору, разыскивая Колесника и отдавая конникам какие-то распоряжения.

– Всё слыхали? – обернулся Левка к пленным. – Поедете до дому, вернее, в Волноваху. Отдадите там золото и всякие разные цацки, сохранят вам жизни. Не отдадите – постреляют. Вот такие простые условия. Може, у вас есть какие-то вопросы?

Но чекисты молчали.

– Нету вопросов? По правде говоря, ваше поведение смешно и нелепо, – сказал Задов. – Мне вообще-то наплевать на это золото. Если оно останется у вас там, его свезут в Москву на какой-нибудь склад и потом будут на него устраивать мировую революцию или еще шо-нибудь такое. Добра не выйдет. Попадет к нам – тоже пойдет на мировую революцию, только анархическую. Ну и еще хлопцам немного перепадет. Они его быстро прогуляют, профукают… А вы шо ж, по идейным соображениям так над ним трясетесь: мол, достояние государства?.. Между прочим, оно ведь, если угодно, просто наворовано. А вы, профессор, у воров – оценщик.

– Оно тоже было кем-то наворовано в первооснове, – возразил Старцев. – Куплено на деньги, нажитые самой беспощадной эксплуатацией крестьян или рабочих…

– Верное замечание, – согласился Лева. – Видите, у нас с вами получился маленький диспут.

– Но я не хотел бы его продолжать, – сказал Старцев.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю