Текст книги "Чтение мыслей. Как книги меняют сознание"

Автор книги: Вероника Райхль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Она знает, что нужно делать. Знает наперед каждый свой шаг. Раньше работа временами давалась ей с трудом. Но не сейчас – Натали вошла в ритм, и, как бы странно это ни звучало, ей уже легче продолжить работу, чем ее прекратить. У задания оптимальный уровень сложности: оно не лишено трудностей, но Натали способна их преодолеть. Область исследования четко определена. Натали занимается выработкой наиболее точной дефиниции трех понятий Оккама. Выполняет замысловатую работу с мельчайшими деталями, шлифует тончайшие различия, копает в глубину. Нужно серьезно напрягаться, чтобы понять, что именно хочет сказать Оккам, и в точности перенести это на бумагу. Каждое слово и каждое предложение должны быть как влитые. Натали перечитывает фрагменты своего текста снова и снова. Дорабатывает их. Переставляет местами. Внимательно читает Оккама. Сомневается. Читает еще раз. В конце концов все становится на свои места.

Натали не нужна помощь со стороны. Не хочется ей и обмениваться мнениями с коллегами. Все равно в специфике ее темы разбираются так хорошо, как она, только четыре человека в мире. Ее коллеги на коллоквиуме только будут ее сбивать. При попытках рассказать о своей работе друзьям Натали охватывает странная немногословность. У нее сразу же пропадает все желание говорить на эту тему. Ей совершенно не доставляет удовольствия объяснять, в чем заключается суть ее работы. Да и ничего не выходит, когда она пытается это делать. Словно важность ее темы все равно никто не сможет оценить по достоинству, словно Натали внезапно становится стыдно за специфический интерес. На встречах с друзьями уже через два-три часа ей хочется поскорее вернуться домой. Если говорить откровенно, она с бóльшим удовольствием пошла бы на занятие по йоге или в бассейн. Во время работы над диссертацией все остальное отступает на второй план, переносится на потом. Натали безумно нравится вот уже несколько лет заниматься выполнением единственной действительно важной задачи, временно отложив все остальные дела.

* * *

А затем все заканчивается. Спустя четыре месяца после защиты диссертации Натали смотрит назад и не верит глазам. Все выглядит совсем иначе. Сейчас она осознаёт, что последние три года провела в состоянии своего рода транса. Во время работы над диссертацией ей казалось, что она сохраняет трезвость ума, однако на самом деле это была не истинная трезвость рассудка, а, скорее, трезвенное опьянение. Опьянение от напоминающей кроличью нору мансарды, размышлений Оккама, внутренней стороны ее безличного, происходящего от латыни английского, пребывания в туннеле, где важна только работа. От всего остального Натали была надежно защищена. Теперь она снова оказалась на свежем воздухе, снаружи, где течет нормальная жизнь и веет холодный ветер. Она снова чувствует себя неважной и бесприютной, как до написания диссертации. Все, что эти три года спало сном Эндимиона, – отношения с друзьями, нехватка мужского внимания, вопрос о ее профессиональном будущем, страх быть непризнанной и беспокойство о состоянии мира, – снова пробудилось в ней. Ее жизнь снова сложна. Теперь Натали есть что рассказать, поэтому ей снова нравится находиться среди людей. Это здорово. Однако теперь Натали опять испытывает тревогу и долго не может уснуть по ночам. Все кажется ей бессмысленным. Работая над диссертацией, Натали не задавалась вопросом о смысле. Необходимо было написать диссертацию. В этом и заключался смысл, тем более что в университетской среде получить право голоса и судить о смысле можно только после защиты диссертации. Вероятно, еще большее значение ее работы заключалось в том, что Натали чувствовала себя частью академического философского сообщества. Маленькой шестеренкой, которая заставляла гигантскую машину неторопливо двигаться по просторному интеллектуальному полю, вспахивая почву, собирая урожай и аккумулируя знания. Разработка конкретной задачи внутри этого сложного механизма и была для Натали смыслом. Деньги, которые она каждый месяц получала на свой банковский счет, были доказательством того, что и другие видели смысл в ее работе. Внутри системы любая деятельность, которая отвечает критериям предметного поля, обладает смыслом.

Однако теперь Натали находится за пределами этой системы и осознаёт бессмысленность своей научной работы. Она провела исследование, которое было по достоинству оценено, скажем, шестнадцатью людьми во всем мире. Постановка проблемы в ее работе была увлекательной. Однако предложенное решение незначительно изменит взгляд на Оккама – и то лишь у шестнадцати человек. Если ее исследование действительно хорошо написано, на что Натали искренне надеется, то на одного или двух из них оно окажет более серьезное воздействие. Вероятно, в будущем ее диссертацию прочитает еще пара человек и она на них как-то повлияет. Имеет ли подобная работа смысл? Впрочем, многие исследовательские проекты еще более бессмысленны.

На протяжении всего обучения в университете Натали вместе с другими студентами постоянно использовала следующую формулировку: «Данный вопрос не входит в сферу моих научных интересов, однако, безусловно, тоже имеет право на существование». Очень часто при помощи этой фразы она описывала работы пожилых профессоров, которые в возрасте двадцати или тридцати лет покорили определенную научную область и с тех пор пребывали в построенном вокруг нее (а иногда даже вокруг одного тезиса) маленьком личном замке из песка. Возможно, эта фраза всегда означала, что Натали считала бессмысленными и ненужными такие исследовательские проекты. Однако тогда это казалось ей всего лишь мнением маленькой, неуверенной части себя. Другая ее часть, которая представлялась значительно большей, искренне верила, что подобные проекты имеют право на существование, поскольку другие члены академического сообщества так считали (или, по крайней мере, говорили). Сейчас, находясь вне системы, Натали уже не может отрицать их бессмысленность.

На самом деле Натали с удовольствием занялась бы каким-либо политическим вопросом. Чем-то актуальным – например, работами Ханны Арендт или Мишеля Фуко. Однако для получения необходимого финансирования ее специализация не подходит, поэтому Натали подает заявки в рамках своей традиционной темы, которой она в действительности уже совсем не хочет заниматься. Все кажется ей глупым и тяжелым. Однако по ночам тихий, дружелюбный голос регулярно шепчет Натали на ухо, что все снова будет хорошо, стоит ей оказаться внутри системы. Возможно, так оно и есть.

Любовь к истине

Грегор читает Фому Аквинского

Грегор читает, стоя за конторкой. Читает, лежа в парке. Читает, сидя за письменным столом. Он терпелив. Он меняет положение тела каждые двадцать минут. Каждый раз ему приходится концентрироваться заново. Грегор читает до тех пор, пока не становится рассеянным. Тогда он идет в душ или на прогулку. Затем продолжает чтение. Читая, он старается быть предельно внимательным.

Дело в том, что Грегор знает, насколько легко можно воспринять собственное мышление как должное и упустить все шансы на познание нового. Например, его коллега Энис много лет занимался текстами Фрейда и Лакана. С тех пор все его работы направлены на то, чтобы обнаружить в других текстах особенности, которые он интерпретирует в духе фрейдовского парапраксиса^[18] как указания на скрытые желания и влечения. Каждый текст становится для Эниса обманчивой поверхностью, под которой он слышит некий шум. Вместе с тем очевидный смысл от него ускользает. Еще радикальнее действует его коллега Андреас. Он учился мыслить вместе с Гегелем. При этом тезисы Гегеля не просто проникли в структуру его мышления. Нет, все обстоит куда сложнее: форма мышления Гегеля проникла к Андреасу в голову, став основной формой уже его мышления. С каждым повторением она все глубже укоренялась в разуме Андреаса и постепенно превратилась в последовательность действий, которую теперь постоянно воспроизводит его мыслительный процесс. О чем бы Андреас теперь ни говорил, он всегда приводит аргументы с позиции гегелевского снятия. Он не в состоянии сформулировать ни одну мысль, не выявив сразу же ее противоположность. Всегда и всюду он видит снятия, которые ведут на более сложный уровень. Андреас не считает это приобретенной стратегией. Напротив, он полагает, что именно так выглядит логическое мышление здравого человеческого разума.

Похожие формы процессуальной слепоты наблюдаются почти у всех коллег Грегора. Даже те, кого он безмерно уважает, попадают в ловушку, сами того не замечая. Это пугает Грегора, так как он знает, что подобная слепота постоянно оказывает влияние и на него. В конце концов, он хорошо знает, что склонен быстро соглашаться или критиковать. И каждое из подобных скорых суждений – это автоматизм, который не рождает новое понимание, а воспроизводит мысли, уже неоднократно возникавшие в голове. Каждый из подобных автоматизмов представляет собой критически не осмысленное применение определенной формы мышления. И с каждым применением эта форма все прочнее оседает в памяти, начиная казаться ему более логичной и естественной.

Когда Грегор позднее замечает это, ему становится легче. Проблема заключается не в том, чтобы думать посредством той или иной формы мышления. Человек всегда думает при помощи некой формы по той простой причине, что он мыслит определенными понятиями, метафорами и движениями. Выбор формулировки – это выбор формы мышления. Проблема в том, чтобы считать используемую форму естественной.

И все равно, по существу говоря, Грегору очень досадно, что языковое мышление может существовать только в обличье определенной формы. Так все смешивается в кучу: постановка проблемы с языковыми привычками, мыслительными процессами, понятиями и метафорами, а также дискурсивными конвенциями. Сюда же добавляются намерения, чувства и бессознательные импульсы. Когда один человек размышляет над текстом другого, беспорядок в голове читателя умножается на хаос мыслей автора. Нет способа избавиться от формы мышления с присущими ей недостатками, ее можно только заменить другой формой и тем самым – иногда незначительно, иногда существенно – повлиять на содержание. Как это ни досадно, истину получается искать, конструировать и затем оценивать только при помощи форм мышления. Мышление всегда осуществляется в контексте частичной слепоты по отношению к собственным специфическим условиям и ограничениям. Иными словами, мышление коварно.

Истина же, напротив, ни с чем не смешана и чиста, даже если очень сложна для понимания. Многие люди, в том числе некоторые философы, думают, что истина очевидна. Это заблуждение, с которым Грегор встречается на удивление часто. То, что математика прекрасна и иногда не очень сложна, вовсе не означает, что она истинна. Это ошибка аналогии. Истина зачастую бывает строптива и контринтуитивна. Грегор любит истину, присутствие которой он, когда думает, всегда ощущает где-то вдалеке. Истина нежна и в то же время неопровержима. Грегору никогда ее не достичь, но тем не менее ему очень важно двигаться в этом направлении. Он никогда не устанет прилагать усилия.

Чтобы выдержать поиск истины, Грегор ведет обычную, размеренную жизнь: правильно питается, вовремя ложится спать, занимается спортом; он женат на прекрасной девушке, видится с друзьями по выходным и часто бывает на природе. Так как мозг должен находиться в равных по времени фазах работы и отдыха, его необходимо регулярно наполнять, а затем опустошать, давая возможность проветриться. Если все эти условия выполняются, Грегор может мыслить. Сейчас это работает особенно хорошо, поскольку его жена ездит на работу в другой город. Несмотря на то что Грегору очень нравится проводить с ней время, ему удается лучше сосредоточиться, когда он остается один.

* * *

Грегор читает комментарии Фомы Аквинского к Аристотелю и старается делать это медленно, чтобы уловить как можно больше форм мышления Фомы.

§ 753. Это противоречит изложенным в первой книге (§§ 107–131) взглядам Платона, который утверждал, что понимание величин осуществляется при помощи некоего непрерывного движения. В действительности величины могут быть поняты разумом двояко: либо как потенциально делимые, и тогда разум воспринимает линию как последовательность элементов и таким образом понимает целое через определенный промежуток времени; либо как действительно неделимые, и тогда вся линия воспринимается разумом как единое целое, состоящее из нескольких частей, и понимается единомоментно. Отсюда вытекает, добавляет он, что при понимании время и протяженность в одинаковой степени делимы или неделимы.

§ 754. Следовательно, нельзя утверждать, что понимание осуществляется посредством деления обеих категорий посередине, то есть что половина линии может быть понята за половину времени, которое необходимо для понимания целого. Это было бы верно в том случае, если бы линия была действительно делима. Однако линия как таковая лишь потенциально делима. Тем не менее, если каждая из ее половин понимается по отдельности, то целое действительно разделяется в уме; и так же делится время. Но если линия понимается как единое целое, состоящее из двух частей, то время будет неделимым или мгновенным, ибо мгновение присуще любой части времени. И если размышление продолжилось бы в течение другого отрезка времени, мгновения бы не разделялись в соответствии с различными элементами линии, понимаемыми один за другим, но вся линия понималась бы в каждый момент времени^[19].

Постепенно Грегор начинает разбираться, как мыслит Фома Аквинский, но еще не решил, действительно ли верен его образ мыслей. Он проникает в формы мышления и учится понимать, как можно думать в соответствии с модусом мышления Фомы Аквинского. То и дело Грегор испытывает радость от познания, шаг за шагом осознавая, чего хочет добиться Фома Аквинский и как элегантно он это делает. Не исключено, что он способен открыть какие-то возможности Грегору, который постоянно нуждается в новых мыслителях, чтобы взглянуть на собственное мышление под иным углом. Ему необходимы формы мышления другого человека, чтобы обнаружить уязвимые места и пробелы в своем. Лучше всего это получается, если мышление философа сильно отличается от образа мыслей Грегора. Благодаря чужому мышлению он может выйти за пределы собственного и осознать, чтó из этого – форма мышления, а что – предпочтение. Может перепроверить свои тезисы или переформулировать их. Может абстрагироваться от себя. Это очень тяжело, поскольку каждый раз происходит отречение от самого себя. Кто ни разу не пытался сбросить текущую форму мышления, тот даже не подозревает, как холодно ему может стать. Однако только так у Грегора получается абстрагироваться от собственного мышления и приблизиться к истине.

После знакомства с каждым философом мышление Грегора становится сложнее. Лучше, глубже, деликатнее. Это приводит к тому, что каждый раз, рассказывая о своей работе, он начинает говорить немного быстрее. Однако с каждым новым философом Грегору надо говорить больше, чтобы высказать то, что он хотел бы сказать, поскольку и его мышление становится все сложнее. Есть и другая причина: простые истины с каждым разом упорядочиваются и сохраняются в памяти посредством большего количества суждений. Пока его мышление медленно приближается к истине, он постепенно отдаляется от других людей. Суть его размышлений могут уловить лишь немногие из его коллег. И это при том, что Грегор с удовольствием бы поделился с остальными своей точностью.

В любом случае при таком подходе Грегор становится исключением из правил. Большинство его коллег обосновываются в мыслительном пространстве какого-то одного философа, фигуры мысли которого они в состоянии воспринять. Они становятся специалистами по Канту, или Гуссерлю, или Лейбницу и затем всю жизнь пользуются одними и теми же формами мышления независимо от того, какой темой или вопросом занимаются. Лишь незначительная часть его коллег рискует примерить на себя чужое мышление чаще двух-трех раз. И даже из них только единицы снова и снова ставят под сомнение свою форму мышления. Грегор знаком лишь с одним человеком, который так же беспощаден к самому себе, как и он. Этот коллега необщителен, и отношения у них не складываются. Однако они оба знают то, что ускользает от внимания остальных: каких колоссальных успехов добивается из года в год Грегор.

Спасение

Рассел читает де Сада, Арто и Ницше

Чтение философской литературы для Рассела – не добровольный выбор. Это вопрос жизни и смерти.

Когда Расселу было четырнадцать, жизнь его не щадила. Это были семидесятые годы. Он жил вместе с матерью, отношения с которой не складывались. Они ютились в крошечной квартире в Ванкувере, и денег у них почти не было. Рассел ни с кем не дружил. Его учителя тоже никак не помогали ему. У него не было никого. Он принимал наркотики и несколько раз оказывался в психиатрической клинике.

Взрослые вокруг постоянно говорили то, что явно не соответствовало действительности. Они лгали и меняли свое мнение, не признавая этого. Они обвиняли во лжи Рассела, хотя на самом деле он говорил лишь то, что считал правдой. В школе он не понимал, когда другие ребята лгали, а когда – говорили правду. Никогда не мог с уверенностью сказать, кто в конкретной ситуации неправ – он или остальные. Никому не доверял, в том числе и себе самому. Постоянно сомневался в своих ощущениях. Боялся сойти с ума. Сегодня он убежден, что именно отсутствие достоверных истин привело его в психиатрическую клинику.

В пятнадцать лет Рассел по наводке сотрудника городской библиотеки открыл для себя труды де Сада и Арто, а затем и Ницше. Втроем им удалось его спасти. Де Сад дал ему понять, что мораль непостоянна, она всегда связана с чьими-то намерениями и служит целям определенной группы людей. Не существует хорошего и плохого. Мораль произвольна. Это успокоило Рассела. Его всегда ругали и наказывали за поступки, в отношении которых он даже не подозревал, что они считаются плохими. Его также наказывали за поступки, в отношении которых он знал, что они считаются неправильными, хотя сам никогда не воспринимал их таковыми. Предписания о том, что разрешено и запрещено, казались ему произвольными. Однако взрослые делали вид, будто их поведение логично и прозрачно, а Рассел поступает плохо.

Затем он читал Арто, который объяснил ему, что самость – это иллюзия. Благодаря Арто Рассел понял, что люди примеряют разные роли, что они постоянно изображают самих себя и оказываются замкнутыми в этом изображении. Как в театре. Понял, что можно перестать быть зависимым от своей роли (по крайней мере на какое-то время) и вместо этого просто быть – вот что должно быть целью существования. В театре и в жизни. В этом заключался смысл: теперь Рассел видел, как люди отыгрывают роли и что это тоже своего рода ложь, к которой, очевидно, все постоянно прибегают. Взгляд на людей как на исполнителей разных ролей прояснял некоторые моменты. И это позволяло Расселу самому примерять на себя те или иные роли, хотя такое занятие по-прежнему казалось ему неправильным. Начав сознательно отыгрывать роли, он стал лучше понимать окружающих.

После Арто он читал Ницше. Работы Ницше были полны озарений, которые, с одной стороны, подтверждали мысли Рассела, а с другой – заново объясняли ему, как устроен мир, в котором он живет.

Эти три философа спасли ему жизнь. Они подтвердили правоту его взглядов и показали, что он может доверять своим ощущениям и мыслям. Де Сад, Арто и Ницше подарили ему твердую почву истины под ногами. Они образовывали группу, членом которой он смог себя ощутить, и позволили ему обрести цель в жизни: Расселу сразу стало понятно, что он должен изучать философию. Он не мог работать водителем грузовика или сантехником. Только философия способна помочь ему перестать влачить жалкое существование.

Благодаря де Саду, Ницше и Арто Рассел осознал, что в мире должно быть еще много людей, хотя бы частично разделяющих его опыт и взгляды. Теперь он искал их и действительно находил тех, с кем мог общаться. Он начал лучше относиться к школе и учителям. У него получалось находить работу и соответствовать предъявляемым требованиям. Это было то, чего он раньше не умел. Рассел отказался от наркотиков и больше не возвращался в психиатрическую клинику. Сейчас он профессор и пытается спасти мир при помощи Хайдеггера.

Великое счастье

Рольф читает…

Самая первая лекция, на которой довелось присутствовать Рольфу, была прощальной лекцией Ханса Блюменберга. Рольф поехал в Мюнстер, чтобы найти комнату в общежитии на время предстоящей учебы в университете, и случайно увидел объявление. В актовом зале университета яблоку было негде упасть. Блюменберг сначала говорил о Гуссерле. Рольф сидел среди студентов, то внимательно вслушиваясь в слова известного философа, то витая в облаках – понял он тогда немного, – и представлял, как вскоре сам будет учиться здесь, сидеть на таких же стульях и слушать столь же интересные лекции.

В конце выступления Блюменберг рассказывал о своей жизни. Рольф жадно ловил каждое его слово. Блюменберг говорил, что в первую очередь он – человек читающий. Конечно, он писал книги и преподавал, однако его образ жизни прежде всего связан с чтением. Затем он сделал паузу, посмотрел в сторону Рольфа и продолжил: «Этот образ жизни имеет такое же право на существование, как и все остальные». Рольф сразу понял, что эти слова адресованы ему. Это своего рода разрешение: со всем авторитетом Блюменберг торжественно заявлял, что и Рольф может посвятить жизнь чтению.

Рольф с радостью воспользовался этим разрешением. Он изучал философию и долгое время работал в академической среде. Благодаря поддержке друзей и счастливым случайностям ему удивительным образом удалось к пятидесяти годам сделать последний рывок и стать профессором культурологического факультета – человеком, читающим на совершенно законном основании. Он сам был очень удивлен, что все получилось. Рольфу до сих пор до конца не верится, что ему позволено вести такой образ жизни и что никто не завидует черной завистью его невероятному счастью.

Ничто не приносит Рольфу такое удовольствие, как чтение. В идеальном случае речь идет о не имеющем цели, непреднамеренном чтении – чтении, которое заключается в том, чтобы с головой погрузиться в текст и позволить ему удивить тебя. Так Рольф может отдаться течению текста, которое будет нести его вдоль неизвестных ему берегов. Он был бы абсолютно счастлив, связав свою жизнь исключительно с чтением. Ему совсем не хочется писать или преподавать. Только читать. Когда он говорит об этом, его спутница жизни Силия по-дружески толкает его в бок и объясняет, что без студентов и публикаций его счастье продлится недолго. Он кивает, хотя уверен, что она заблуждается. Читать и иметь возможность заниматься только этим – значит обладать наибольшей свободой и наибольшим счастьем. Читать – значит самым приятным образом достигать максимальной степени вовлеченности. Постоянно преследующее Рольфа беспокойство улетучивается, когда он читает. Он забывает обо всем на свете, в том числе о собственном организме. И ему кажется, что его организму нравится, когда время от времени про него на пару часов забывают.

Быть человеком читающим – это образ жизни. Рольф предполагает, что наличие определенного процента читающих всегда идет на пользу обществу. По роли они напоминают иноков, монахинь и отшельников. Их смирение, терпение, неторопливость, открытость и сила сопротивления крайне необходимы. Таково и его чтение, в том числе художественной и иной литературы, – это не просто удовольствие, самолечение или разновидность затворничества, но и то, что всегда имеет политическую подоплеку.

Впервые познакомившись с философией, он был несчастным школьником в консервативной гимназии с углубленным изучением древних языков. Рольф постоянно спрашивал себя, что он там вообще забыл. Он испытывал постоянное беспокойство по отношению к школе и другим общественным условиям, однако был не в состоянии его точно обрисовать. Однажды он наткнулся в школьной библиотеке на несколько коротких текстов Адорно и Маркузе. От них он быстро перешел к немецкому идеализму и Марксу. Удивительные тексты подарили Рольфу такие понятия, как отчуждение (Entfremdung), овеществление (Verdinglichung) и господство над природой (Naturbeherrschung). Благодаря этим понятиям и текстам ему удалось точнее сформулировать, что вызывало неприятные чувства. Впервые в жизни Рольф смог хотя бы частично обозначить, какие структуры становились источником его страданий и почему они, как он всегда предполагал, были не чем-то индивидуальным, а общественным явлением. Это сильно его впечатлило.

В последующие годы Рольф занимался активной международной профсоюзной деятельностью: сначала у него еще не было разрешения от Блюменберга, а когда он его получил, оно не подразумевало, что можно полностью оставить такие занятия. Напротив, Рольф постоянно задавался вопросом, не должен ли он направить всю энергию в такое русло. Однако со временем он понял, что даже это никак не поможет делу. Да, он пришел к выводу, что не существует никакого политического прогресса, то есть реального улучшения общественных отношений. Сегодня Рольф видит это повсюду: любое улучшение всегда сопровождается ухудшением, даже если поначалу его не так легко заметить. Базовое соотношение остается на одном и том же уровне, и, возможно, даже постоянно меняется к худшему, поскольку из-за развития технологий определенные группы людей получают еще больше власти для эксплуатации остальных.

В дискуссиях на эту тему Рольф часто сталкивается с серьезным сопротивлением. Однако в работе с профсоюзами он регулярно наблюдал такую взаимосвязь. В других сферах он также постоянно находит этому подтверждения. Если прогресса не существует, то активная политическая деятельность бессмысленна. Это означает, что он может выйти из профсоюза, а освободившееся время посвятить чтению. То, что он продолжает читать, несмотря на происходящее в мире, и радостно, и печально. На самом деле в жизни Рольфа всегда так: события либо печальны, либо радостны и печальны одновременно. Исключительно радостными они не бывают никогда. Мир не был создан для чистой радости.

Кроме того, в философии для Рольфа тоже не существует прогресса. По его мнению, сегодня мы знаем о свободе немногим больше, чем Платон или Кант. Да, каждая новая эпоха порождает новые точки зрения, которые показывают одно и скрывают другое. Однако ни в одной из них не больше истины, чем в других. Здесь есть и положительная сторона: именно по той причине, что мышление не всегда становится более истинным или точным, оно свободно. Только по этой причине человеческий разум способен порождать новые смыслы. Только по этой причине человеческое мышление безгранично.

Несмотря на невозможность общественного прогресса, Рольф старается действовать как можно более ответственно: он вегетарианец, летает на самолете только тогда, когда это действительно необходимо, и всегда оставляет хорошие чаевые. Он поддерживает всех своих студентов, в особенности тех, кто ему не нравится. И каждый раз, когда Рольф пишет эссе, он старается мыслить как ученый и в то же время вести диалог с обществом – например, о том, что человек может многого не знать и политическим лидерам следует принимать решения, учитывая эту возможность незнания. Взвешенные и умеренные решения. Он осознаёт, насколько ничтожна вероятность, что его требования будут услышаны.

Жизнь Рольфа протекает в соответствии с двумя противоречащими друг другу убеждениями: с одной стороны, он не имеет возможности что-либо исправить, так как прогресса не существует; с другой стороны, в большинстве сфер собственной жизни он старается добиваться положительных изменений. Это противоречие, впрочем, не вызывает в Рольфе напряжения. Оба убеждения гармонично сосуществуют в его душе и сменяют друг друга в течение дня. При этом убеждение, что никакие существенные перемены к лучшему невозможны, в целом преобладает и – вместе с полученным от Блюменберга разрешением – позволяет Рольфу оставаться человеком читающим.

* * *

Рольф знает, как ему повезло, и испытывает удовлетворение от жизни, наполненной и печалью, и радостью. Он живет в маленькой, уютной квартире с небольшим балконом. Направляет все усилия на то, чтобы быть хорошим профессором. У него много милых сердцу и умных знакомых, несколько близких друзей и подруг. У него есть Силия. У них нет детей, и это совсем не удивляет Рольфа. Ему становится радостно (и в то же время печально) на душе от мысли, что вопрос о детях уже закрыт. Вероятно, он не построит дом, не посадит дерево и будет редко путешествовать. Вместо этого он много работает. В течение учебного семестра у нет времени на книги, которые не относятся к темам его семинаров или публикаций. В эти периоды он всегда читает быстро и целенаправленно, что представляет собой лишь тень настоящего чтения. До свободно парящего чтения у Рольфа доходят руки только на каникулах. Тогда он и Силия едут на море или в горы, устраивают долгие прогулки и наконец читают в полной тишине. Вечером они рассказывают друг другу о книгах, зачитывают вслух понравившиеся отрывки и убеждают себя, что в этом полном боли мире все же могут быть хоть немного счастливыми.

То, что Рольф так много работает и так редко имеет возможность по-настоящему читать, не меняет того, что он считает себя счастливым. У него есть каникулы, а во время семестра он утешает себя тем, что будет жить в постоянном контакте с удивительными текстами. Желать большего было бы чересчур.

Не чувствуя почвы под ногами

Аннетт читает Сьюзен Бак-Морс

Уже два дня Аннетт с удовольствием читает работу Сьюзен Бак-Морс «Гегель, Гаити и универсальная история» («Hegel, Haiti, and Universal History»). Бак-Морс пишет, что Гегель знал об успешном восстании рабов, поднятом на Гаити в 1791 году, и что его рассуждения о рабе и господине были тесно связаны с той революцией. Сейчас все читают эту книгу. И Аннетт уже давно следовало ее прочитать независимо от того, будет она в дальнейшем заниматься изобразительным искусством или философией. Дело в том, что Аннетт ищет способы читать европейских маскулинных гигантов философской мысли с позиций феминизма и антиколониализма. Быть может, как раз Бак-Морс ее этому и научит.

Аннетт читает книгу Бак-Морс в электричке, на перерыве во дворе академии искусств и дома за ужином – несколько чечевичин в салатном соусе падают на страницу и оставляют на ней жирное пятно. Наибольшее удовольствие Аннетт получает от сносок. Их очень, очень много – они составляют более пятидесяти процентов текста, и она внимательно читает каждую. Сноски дают дополнительную информацию, которая вызывает у Аннетт неподдельный интерес. Например, она узнаёт, что постоянно нараставший в Европе спрос на кондитерские изделия увеличил объемы производства сахара и тем самым ухудшил условия труда рабов на Гаити. Что в окружении Гегеля было много масонов (вероятно, и сам он к ним примыкал). Что Сьюзен Бак-Морс видит в Джудит Батлер единомышленницу, хотя на первый взгляд может показаться, что их интерпретации молчания Гегеля по поводу событий на Гаити диаметрально противоположны. Даже названия и места издания цитируемых книг и журналов привлекают внимание Аннетт. Они показывают ей неочевидные взаимосвязи, с которыми она хотела бы ознакомиться и о которых ей удалось бы узнать другими способами, только приложив колоссальные усилия.