355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вера Новицкая » Хорошо жить на свете! » Текст книги (страница 6)
Хорошо жить на свете!
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:11

Текст книги "Хорошо жить на свете!"


Автор книги: Вера Новицкая


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Болезнь Ральфа. – Письмо

Я не понимаю, что с моим бедным Ральфиком приключилось: два дня все сидел под моей кроватью и, чуть его тронешь, пищал так жалобно; даже не вылезал, чтобы поесть, a уж он-то обжорка порядочный нужно было миску к нему подносить, и то ел очень неохотно. Нос у него совсем горячий и мокрый, и как-то он так странно пофыркивает. Теперь он из-под кровати вылез, но новая беда тащит правую заднюю ногу, не может ступить. Я ужасно испугалась, мамочка тоже; послали сейчас же за ветеринаром; тот пришел, осмотрел его и сказал, что у него чумка, что это у всех щенков бывает, но у Ральфа она очень сильная и сделался паралич ноги.

Тут уж я не выдержала и разревелась. О, я хорошо знаю, что такое паралич; я помню у дедушки это было, и он долго-долго совсем двигаться не мог, a потом уж умер. Неужели и с Ральфиком так будет? Доктор и мамочка успокаивают меня, говорят, что у него наверно скоро пройдет; ветеринар прописал ему какие-то впрыскивания в ногу под кожу из чего-то вроде хинина, не помню, как называется, еще это иногда в ветчине бывает и им можно отравиться. Доктор посидел, пока из аптеки лекарство принесли, и сейчас же сделал моему несчастному ребенку впрыскивание. Я конечно убежала, чтобы не видеть, и уши заткнула, думала, он на весь дом кричать будет. Мамочка говорит, что он даже ни разу не взвизгнул. Вот молодчина! Не в меня: я бы такого крику справила от одного страха!

Погода холодная и дождливая, так что и охоты нет выходить в сад, да я бы и в хорошую не вышла, очень уж мне жалко бедного Ральфика. Я его уложила на свою кровать и сама с ним рядом уселась.

Когда папа вернулся к обеду из города, еще из прихожей позвал меня: «Муся, беги скорей, тебе на городскую квартиру письмо пришло, – получай! Верно от твоего героя».

Я даже в первую минуту не сообразила, от кого это. Да ведь от Андреева же конечно! И как это я так совершенно забыла и думать о нем и о его ответе?

Большой серо-синий конверт и на нем вкривь и вкось порядочные каракульки нацарапаны, еще пожалуй похуже моих:

«Питербурх. Сергевская дом 16. Баришне Марие Старобельской».

Милостивая баришня.

Впервых страках сево письма посылаю Вам ниский паклон от бела лица до сырой земли и желаю вам всякого щастия и благо получия вделах ваших от господа Бога здоровие и быть Багатым. Засим честь имею уведомить вам, что пасылки от вашево высока родия яполучил и за нее ниско кланаюсь и благодарю, карамели укусны a Фуфайка теплая и неминуще защитит меня отхолоду небось в ейнесмерзну. Платки точно что не асабливо нужны али всеж хорошо кода есть. Пояпонску не вывчил есче ничево, больне мудро, бытто псы брешут и Страхов тошно што тут многа, али Бог за нас кали не выдаст и японец не замает. Пребываю спачтением и благадарствием к вашиму высоко родию добреюшей баришни нашей ваш покорный слуга рядовой

Игнат Андреев.

Вот так письмо! Герой-то он герой, но уже конкурсного экзамена наверно не выдержал бы. A молодец, что ответил, я очень-очень рада, что получила это письмо! Надо скорей показать всем нашим актерам.

Ральф поправляется. – Моя выдумка

Ну, славу Богу! Ральф мой поправляется; насморк прошел, ест опять за обе щеки, и почти хорошо ходит, по крайней мере ступает уже на больную ногу, хотя и прихрамывает еще. Опять за мной по пятам бегает, и так потешно ковыляет бедная культяпка. Доктор говорит, что через два-три дня он будет совершенно здоров. Как раз, значит, к моим именинам; это хорошо, a то праздник не в праздник вышел бы мне, если бы мой бедный черномазик был болен.

А какую мы с Митей чудную штуку придумали на двадцать второе! Уже наверно, наверно никому решительно и это еще в голову не приходило – мы устроим на мои именины елку! Да, елку, такую, как делают на Рождество, только мы не будем и срубать и ставить в гостиную, a выберем хорошенькую, аккуратненькую елочку где-нибудь в лесу, поедем туда все, и там же на месте разукрасим и зажжем ее. Разве не прелесть?!.

Об этой затее знают только Митя и мамочка, больше никому ни гугу. Вот будет шикарный сюрприз для всех! Мы им объявим только двадцать вторго утром потому что вдвоем мы справиться не можем, да и веселей всем вместе украшать дерево.

Я просто дождаться не могу этого дня, так это будет интересно, еще гораздо-гораздо веселее, чем обыкновенно бывает на Рождество! И мамочка нашла, что это очень остроумно придумано.

A вдруг в этот день дождь? Нет, не может, не может этого быть! За что бы Богу так жестоко меня наказывать? Я буду уж так усердно молиться!

Интересно, что мне подарят? Я видела, мамочка вчера из города привезла что-то большое-большое, величиной с качающуюся лошадь, и так глупо увязано, что невозможно разглядеть формы, a пощупать не удалось, потому что противная Глаша сейчас же это «что-то» заперла в чулан под лестницей, a ключ мамочке отдала. Хитрая мамочка, знает, с кем дело имеет! Конечно, это не лошадь, ведь не младенец же я; a что? – все-таки неизвестно. Извольте-ка ждать еще целых два дня!

Мои именины. – Елка в лесу

Еще, кажется, я никогда в жизни так не веселилась, как вчера. Целый день такой удачный вышел с самого утра. Вообще я не прочь поспать по утрам, но вчера я вскочила в половине седьмого, ни за что не могла даже лежать от волнения: и погода беспокоила, и что мне подарят. Еще занавески в моей комнате были опущены, села я на кровати, смотрю, между окнами что-то такое большое стоит, да впотьмах не могу разобрать, что именно. Живо я вскочила, конечно, босиком и, не заботясь о своем туалете, откинула тяжелую темную занавеску, смотрю – письменный столик, совсем малюсенький и такой миленький; длины он, верно, не больше аршина, кругом решеточка, обтянут темно-красным сукном, внизу ящик с ключиком; перед столом прехорошенький плетеный стульчик, a на столе чудный письменный прибор, совсем настоящий и ужасно шикарный: он из такого светло-зеленого камня, довольно прозрачного, a кругом вделан в такое будто темное серебро, – прелесть! Чернильница, два подсвечника с душками розовыми свечами и маленькое пресс-папье. В ящике в середине двадцать штук малюсеньких премиленьких, пестреньких бумажных фонариков; уж это верно мамочка догадалась для украшения елки. Какая она у меня умница всегда все сообразит! A на чернильнице бумажка, которую я сперва и не заметила. «Нашей писательнице Мусе от горячо любящих ее папы и мамы».

Вот так штука! Откуда же они узнали про мое «писательство»? Это, конечно, о моих воспоминаниях говорится. Верно валялась где-нибудь тетрадь. Ну, да это ничего, все равно, если они ее даже и нашли, то не читали; мамочка говорит, что это нечестно чужие письма и записки читать, что это то же воровство, потому, что когда мы потихоньку узнаем чужие секреты, это как будто бы мы их воруем у другого; ну, a уж папочка с мамочкой этого никогда не сделают. Но все-таки хорошо, что в столе есть ящик с ключом, могу теперь запирать, не от них, конечно, a мало ли кто может увидеть, если опять где-нибудь валяться будет.

Я так занялась своими подарками, что и про погоду забыла, a солнце-то так и светит! Живенько стала я одеваться; слышу, уж и мамочка копошится в соседней комнате, так что мы с ней как раз вместе в столовую пришли. A на столе такой аппетитный крендель лежит и несколько поздравительных карточек около моего прибора: от тети Лидуши, от дяди Коли, от Володи и даже от Леонида Георгиевича. Для начала дня все это более, чем недурно.

Завтрак я сама заказала: цветную капусту и boeuf stroganof мое любимое; после завтрака, конечно, шоколад и гости.

Вся наша компания пришла меня поздравлять, а Митя принес мне даже подарок: купить он ничего не мог без денег, так он подарил мне свой брелок от часов – ветку винограда, так красиво сделаны зеленые матовые ягодки. Часов у меня нет, прицепить его некуда, но я спрячу на память в свой новый столик, который, кстати, всем-всем понравился, и прибор тоже, так все и ахали. Но когда я им объявила, что у нас сегодня будет елка в лесу, так они от восторга еще больше заахали и про столик забыли. Даже Оля и Лена, и те кинулись целовать меня за хорошую выдумку. Ай да мы!

До обеда мы занялись собиранием всего нужного для елки; набрали три больших корзины. Кое-что обвязали, кое-что и так без ниток можно повесить. Свечи папа обещал сам приделать. Пообедали опять в половине четвертого и пустились в путь, сами пешком, a Глаша с корзинами, самоваром, посудой, всякими вкусными вещами и елочными принадлежностями на тележке.

Погода точно на заказ – ни облачка.

Компания нас была в двадцать два человека (и барышня косая тоже). Первым делом стали мы выискивать красивое деревцо; долго не могли найти: то красивое, то плешивое, то засунуто между другими, так что его и не видно; наконец, нашли елочку, которая точно нарочно для нас выросла: на маленькой полянке, кругленькая, аккуратненькая, как нарисованная. Разложили мы свои корзины и начали развешивать.

Да, на Рождество таких украшений не бывает: во-первых, навешали мы абрикосов, потом чего бы вы думали? Редиски! Да, да, кругленькой, розовой редиски, потом вишен, ведь их много по две по три попадается, так парные за стебельки и насаживали на ветки. A красиво как! Потом нацепили гирлянды из полевых маргариток и кое-где розовый шиповник, который нам по дороге попался. Затем фонарики со свечами в середине и много-много отдельных свечей, – шестьдесят штук. Елка вышла веселая, пестренькая и совсем необыкновенная. Зажигать было, понятно, еще рано, и мы в ожидании темноты, стали играть в разные игры; взрослые тоже все с нами играли. Начали с серсо, потом перешли на горелки. Мr Коршунов горел, a мы с Сережей бежали, он хотел схватить меня за платье, да мимо, a сам зацепил ногой за кочку, да и растянулся во всю длину, ну, a ростом его Бог не обидел; вот потеха была! Мы хохотали до слез тем более, что он даже не ушибся, a только под собой раздавил семейство поганок, которые так и облепили ему белый жилет.

Набегавшись и насмеявшись вволю, мы принялись за еду; не знаю, как у других, но у меня аппетит был волчий, да и другие что-то не заставляли себя просить.

Мало-помалу стало смеркаться; ведь в июле рано темнеет. Когда уже плохо стало видно кругом, папа и mr Коршунов со своими поганками стали зажигать елку наверху, a мальчики, да и все мы, дети, внизу. Что это было за красота! Как ни люблю я рождественскую елку, но эта еще во сто раз красивее. Что-то такое необыкновенное, точно в сказке. Кругом темно-темно кажется, a площадка с елочкой так ярко освещена. M-me Рутыгина предложила петь хором, и мы все, конечно, с радостью стали подтягивать.

Ужасно я люблю ночь, и пение, и луну, a она, милая, так и стала над елкой. У меня что-то будто сжимается в сердце, но не грустно мне, a как-то тихо-тихо, хорошо-хорошо, и кажется, что я всех-всех люблю, особенно люблю, и Бога, и людей, и деревья, и луну, все, все… Даже как-то плакать хочется, a все-таки весело…

Когда елка догорела, мы собрали с неё все фонарики, поели все, что можно было с неё снять, a потом мужчины развели костер и стали через него прыгать, мальчики тоже; и нам хотелось попробовать, но ведь в платьях неудобно, как раз юбка загорится. M-me Рутыгина запела: «Наш костер в тумане блещет», а мы все опять хором подтянули.

Крепко-крепко расцеловала я дорогих моих папочку и мамочку за громадное удовольствие и горячо помолилась и благодарила Бога за то, что мне так хорошо живется, и я так счастлива.

Не успела я приложить голову к подушке, как сейчас же заснула.

Поездка к бабушке – Свадьба

Через два дня после елки мы с мамочкой укатили к бабушке. Ужасно мне жалко было расставаться с моим Ральфиком. Когда я уже была совсем готова к дороге, мой бедный ушастик думал, что и он «гулять» пойдет и радостно вилял хвостиком, но когда дверь за нами закрыли, он стал пищать и царапаться, и я слыхала, как Глаша уговаривала его.

Выехали мы в шесть часов вечера, a на место приехали на следующее утро. Я очень любила бы ездить по железной дороге, если бы со мной всегда дурно не делалось; с другими это бывает на море, a со мной в вагоне, особенно, если я спиной к паровозу сижу и в окно гляжу. A это интересно, так все и мелькает в глазах, и потом меня очень забавляют телеграфные проволоки: смотришь, они опускаются все ниже, ниже, точно они сонные и голова от усталости гнется; вдруг столб, сейчас же и поднимутся и ровненько так вытянутся, будто их от толчка разбудило и они сонливость с себя стряхивают, a потом опять: ниже, ниже, ниже… опять столб, опять выровняются. Отчего бы это?

Около нас сидел толстый-претолстый господин, который все сопел да кряхтел и тоже, как телеграфные проволоки, головой кивал; a как поездь подходит к станции, вагон толкнет, он приподымет подбородок, приоткроет глаза, a потом опять спит.

Когда стемнело, кондуктор поднял верхушки диванов, тогда и мы, и наш сосед улеглись как следует. В вагоне хорошо спать, как в люльке качает.

Утром на вокзале нас встретил дядя Коля с Володей, они еще накануне приехали – и повезли нас к бабушке. Она и тетя Лидуша были уже вставши и ожидали нас с чаем.

Хорошо как у бабушки! Хоть это и большой город, но у неё точно на даче: дом маленький и большой чудный фруктовый сад. В комнатах тоже очень красиво и масса цветов: так уютно. Сидим мы в столовой, вдруг слышу чей-то незнакомый голос: «Лида, Лида, дай попочке чаю; попочка барин, попочка хор-роший»! – Я сперва не поняла, кто это говорит; оказалось, что в гостиной между пальмами стоит большая клетка, a в ней сидит громадный розово-желтый попугай, с большим хохлом подходящего же цвета, но только гораздо ярче. Глаза у него большие черные, премилые, нос, язык и все во рту совершенно серое, a около щек и на шее перья совсем точно лепестки от гортензии – знаете, такой комнатный цветок, который пучком растет, похож немного на цветную капусту? Бывает розовый, желтый и белый: других я не видела. Вот этот-то самый попка и болтает так мило. Он привык, что тетя по утрам ему дает пенку от сливок и сухарь с чаем, a из-за нас про него, бедненького, и забыли.

Вместо тети я пошла его кормить. Пенку он, глупый, пропустил через лапку и уронил на пол, a подымать не захотел; сухарь же весь съел, a потом подставил свою головку, чтобы я его чесала пальцем. Я щекочу, a он повторяет: «попочка, хор-роший, хор-роший». Такой душка!

В доме суета была порядочная: все снимали, выбивали, чистили серебро, перетирали посуду и стекло. Мы с Володей помогали серебро чистить и бокалы перемывать. Поговорить у нас было о чем: я ему все-все рассказала: про театр, про елку, – одним словом все, и показала письмо Андреева. Володя очень жалеет, что не был у нас это лето, и мы решили упросить дядю Колю и мамочку, чтобы после свадьбы Володя к нам поехал.

Мамочка, вероятно, успела всем рассказать про наш спектакль и про наши картины, потому что вечером за чаем дядя Коля мне покою не давал, все приставал: – Ну-ка, Мурка, расскажи, как ты в маминой ночной рубашке ангелом была?

Не понимаю, что тут смешного? Ведь ангелы никогда иначе на картинах одеты не бывают, как в длинных рубашках. Ужасный он насмешник, дядя Коля, a только он веселый, за это я его люблю. Стал он нам рассказывать анекдот, как чухна рака хотел купить, да не знал, как он называется, и все просил «такова маленького черного риба, глаза шустрова, уси длинного, ноги много, и востиком так» – и показывал, как рак хвостом делает. Ему предлагают налима. «Нет, то не малин, малин – ягод, a это»… – и опять сначала, и так раз десять. Вот я хохотала! Злая мамочка возьми да и расскажи, как я в этом году раков ловила… Теперь мне житья не будет, и дядя, и Володя до смерти задразнят, ну да и мой новый дядюшка тоже не упустит случая посмеяться надо мной.

На другой день свадьба была назначена в четыре часа. После завтрака пришел парикмахер причесывать невесту; в это время и мы все пошли одеваться. На мне было белое вышитое платье на розовом чехле, розовый шарф, розовые чулки, розовые туфли, в волосах розовая лента и… чудный розовый веер и белые лайковые перчатки; это уж мне подарила для этого торжества тетя Лидуша. Настоящий веер, не игрушечный какой-нибудь.

Мамочка моя была просто красавица в светло желтом, как канареечка, шелковом платье с белыми цветами на лифе и с крохотной шляпкой из белых цветов на её малюсенькой головке. Я не могла воздержаться, чтобы не поцеловать ее. Бабушка была в сером шелковом платье. Тетя Лидуша была премиленькая, вся в белом, с вуалью и цветами на голове. Нам с Володей тоже прикололи по маленькой веточке таких цветов, только, конечно, не на голову.

Шафер – какой-то долговязый офицер – привез тете чудный белый букет. Потом приехал мой любимец Петр Ильич, который у невесты посаженным отцом. Я его ужасно люблю: физиономия у него такая славная, круглая, толстая, усы мягкие, a иногда, когда он улыбается, то ужасно бывает похож на толстого доброго кота. Уж на что я не люблю целоваться, a его всегда целую; и пахнет он всегда так хорошо, от его духов голова не болит. Он тоже меня очень любит и всегда мне шоколад привозит, но, если бы он мне никогда ни одной конфетки не привез, я бы все равно не меньше его любила. И мамочка его любит, всегда так потешно поддразнивает его, что все кругом смеются. Он уж не очень молодой, его сыну уже двадцать два года. Петр Ильич и бабушка благословили тетю, для чего она встала на колени на коврик. Тетя была такая красная-красная, и слезы у неё были на глазах.

Что дальше было – не знаю, мы поехали в церковь раньше.

Леонид Георгиевич был уже там и много-много гостей, все такие шикарные. Вдруг со всех сторон зашептали: «невеста приехала»… «невеста идет»… Певчие запели что-то про голубицу, и в церковь вошла тетя под руку с Петром Ильичем, a впереди их шел какой-то малюсенький карапузик лет четырех-пяти, в белом матросском костюме с голубым бантом и с длинными светлыми волосиками, белый, розовый; в руках он нес образ.

Когда все встали по местам, и венчание началось, у него кто-то хотел взять икону, но он ни за что не отдал.

В церкви Володя стоял рядом со мной. Когда перед женихом и невестой положили на пол какой-то розовый кусочек, Володька шепнул мне: «Смотри, кто первый на атлас станет, тот и будет в доме голова». Хорошо, что он мне это сказал, если я в самом деле когда-нибудь замуж буду выходить, надо это запомнить. Мите я, понятно, ничего не скажу, a сама первая на атлас ступлю.

Тетя и Леонид Георгиевич разом на него стали. Пo-моему, это не хорошо: что ж за порядок в доме у них будет?

Потом священник надел им кольца и водил за собой вокруг церкви, a затем велел поцеловаться. После этого все бросились поздравлять молодых, потом сели в кареты и поехали к бабушке на квартиру. Там подавали шампанское, мороженое, фрукты и конфеты. Этот раз уж мамочка за мной присмотрела, и второго бокала я не получила.

Гости стали скоро разъезжаться, к обеду остались самые близкие и, конечно, мой любимец Петр Ильич. Тут дядя Коля не вытерпел: «А вы знаете, Петр Ильич, племянница-то моя на все руки мастер: и ангелов изображает, и про „попирание прав“ толкует, и раков преисправно сеткой от бабочек ловит; только раки такие невежи, что от неё пятятся, находят для себя обидным вместо бабочек в их сетке сидеть».

Противный дядька! Еще при ком конфузит меня!.. И пошел-пошел про меня всякую всячину рассказывать. Спасибо, Петр Ильич добрый, хоть и похохотал да ведь правда, теперь и мне вспомнить смешно, – но потом говорит: «А все-таки моя Муся молодец, из неё чудо, что за барышня выйдет! A если хочется раков половить, проси мамусю ко мне с тобой в имение приехать, уж мы их там много наловим».

Хорошо бы очень, да и просить не стоит, ни за что мамочка не согласится, ведь через десять дней экзамен. Так я ему и объяснила. «Ну, так после экзамена! Я сделаю бал в честь новоиспеченной гимназистки. – На том и порешили».

Почти сейчас же после обеда молодые стали собираться на железную дорогу, и мы все поехали их провожать. Там опять пили шампанское, так что я все-таки немножко пьянёнькая была.

При прощании тетя Лидуша плакала. Я не могу смотреть, когда другие плачут, и у меня слезы выступили, хотя мне вовсе грустно не было, напротив!

Нет, положительно весело выходить замуж! Это хорошо, что у меня жених есть, a то надумаюсь венчаться, – ищи тогда жениха, может меня никто и взять не захочет, a тут готовый есть. Митя вырастет – молодец будет.

Весь следующий день мы с Володей провели в бабушкином саду, a вечером пустились с мамочкой в обратный путь, уговорив дядю отпустить с нами и Володю. Дядя долго упирался, но, наконец, согласился с условием, что Володька ежедневно будет заниматься по два часа, готовиться к переэкзаменовке по русскому языку; весной на экзамене двойку хватил. Ох, только бы со мной такой беды не приключилось!

Выехали мы вечером, было уже темно, так что мы улеглись спать, a на другое утро были дома.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю