Текст книги "Ключи от ящика Пандоры"

Автор книги: Вера Колочкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Мам, вот телефон, – очнулась она от слегка запыхавшегося Машкиного голоса за спиной. – Там у тебя куча непринятых вызовов.

– Да, спасибо. Ты иди…

– А тебе точно ничего не нужно? Может, таблетку?

– Нет. Иди, Машенька.

– Если что – зови.

– Ладно.

Машка ушла, прикрыв за собой дверь. Подтянулась на руках, села в подушках, подогнула колени. Надо разговор с тетей Сашей бодренько начать, как ни в чем не бывало. Ничего, мол, подумаешь, ерунда какая, всякое в женской замужней жизни случается! Я на вас не сержусь…

Фразы потенциального разговора складывались между собою со скрипом, не желая лепиться одна к другой. А что делать – вранье, оно и есть вранье, хоть медом его намажь. Ну что за характер такой дурацкий, не принимает в себя спасительного вранья? Тем более тетю Сашу не обманешь, уж она-то знает ее как облупленную. И все же… Лучше через силу соврать, чем оставлять бедную тетку с чувством вины. Вздохнула, подтянула к себе телефон. Но не успела. Он вдруг сам затрепыхался в руках, выдав на дисплее – «Снежка». Ладно – Снежка так Снежка…

– Ир, привет. Как дела?

Голос вкрадчивый, осторожный, хрипловатый, как всегда – уж больно яростно курит сестрица. Сколько с ней мама ни боролась, так и не удалось отучить от дурной привычки.

– Привет, Снежана. Нормальные дела, твоими молитвами. Чего звонишь?

– Да я это… Ну, к тому вопросу… Помнишь, ты просила сказать правду?

– Ага. Значит, решилась-таки? Однако поздно, дорогая, я все знаю.

– Да, маме тетя Саша звонила. Она сказала, что ты это… Как бы немного не в себе от нее убежала. А мама боится тебе звонить. Вот, меня попросила.

– Хорошо. Будем считать, что звонок сестринской заботы принят. Что еще?

– А чего ты так, Ир? – обиженно протянула она в трубку. – Мы ж с мамой и впрямь о тебе беспокоимся.

– Ладно, спасибо за беспокойство. Все?

– Нет, не все. Давай поговорим, Ир. Мы же сестры все-таки. Обсудим ситуацию, как близкие люди.

– И какую ситуацию ты хочешь обсудить?

– Ну, про Игоря, какую. Что ты вообще собираешься делать? Ты с ним уже разговаривала?

– Нет. И не собираюсь.

– В каком смысле? Пока не собираешься или вообще?

– Не знаю. Не думала еще. Можно и без разговоров все решить.

– То есть как?

– А вот так! И с тобой эту тему тоже обсуждать не собираюсь! И вообще оставьте меня в покое… У меня своя жизнь! И что дальше предпринять – это мое дело, поняла?

– Да погоди! Ну что ты, в самом деле, как маленькая? Успокойся, не руби сплеча. Ну сама подумай – у какого мужика нынче второй семьи нет? Тем более если он при деньгах? Да еще и не старый, и весь из себя красавец? Подумаешь, проблема.

– Это ты в чем меня пытаешься убедить? Что-то не пойму.

– Да как – в чем? Чего непонятного? Ты, Ирка, забыла просто, каково это – в бедности жить. Небось к нам в Красногвардейск давно дорогу забыла.

– Все, хватит. Я же сказала – не буду обсуждать эту тему.

– И… И квартиру теткину мне не отдашь?

– Да при чем тут…

И осеклась на гневном полуслове – до того вдруг противно стало. Сглотнула остаток фразы, как горькую пилюлю, слушая, как Снежана торопливо лепечет в трубку:

– Прости, я не это хотела сказать… С квартирой – это так, к слову пришлось. Просто я уже как-то привыкла к мысли. Конечно, если ты от Игоря уйдешь, никакой квартиры мне не видать как своих ушей! Придется навсегда в родном Красногвардейске зависнуть! А здесь даже работы нет! И перспектив – никаких! Знаешь, как противно на душе, когда поманят в светлое будущее, а потом – бац! – и полный абзац…

– Ах вот в чем дело! Значит, я не должна рубить сплеча, чтобы обеспечить тебе светлое будущее?

– Ну почему? Не только поэтому. И для себя тоже. Чтобы всем хорошо было. Я бы на твоем месте вообще ничего делать не стала. Наоборот, бонусы бы для себя дополнительные сняла! Виноватые мужики – они ж такие добрые… А твой Игорь вообще в этом смысле подарок! Эх, Ирка, не жила ты с плохим мужиком, не бегала босиком по снежку от пьяного кулака.

– Ты сама такого выбрала.

– Как и ты! Если живешь, как у Христа за пазухой, то не думай, что по счетам не надо платить. За все надо платить: и за мужнин ум, и за красоту, и за доброту. И даже за любовь. Подумай об этом на досуге.

– Хорошо, подумаю. Надеюсь, ты все свои мудрые постулаты изложила?

– Да не сердись, чего ты, Ирк. А с квартирой-то как все-таки? Я не поняла – отдашь или нет?

– О господи, Снежана… Ты сама-то себя слышишь? По-твоему, получается, я всем кругом должна! Игорю, тебе, маме – всем! А мне кто-нибудь чего-нибудь должен? Хотя бы для равновесия?

– А ты и без равновесия все получила. На блюдечке с голубой каемочкой. Дура будешь, если все потеряешь. И я из-за тебя потеряю.

– Ладно, не хочу больше говорить. Какой-то бессмысленный у нас разговор получается – по одному кругу. Все, пока…

Нажала на кнопку отбоя, брезгливо отбросила плоское телефонное тельце. Вздохнула глубоко, пытаясь унять растущую внутри злобу.

Да, это была именно злоба – мокрая мерзкая жаба. Ах вы, родные мои, самые близкие! Мало того, что правду скрывали десять лет, еще и дивиденды оставшиеся состричь на моем горе пытаетесь! Господи, больно-то как… И обидно. И щекам горячо. Ага, заплакала наконец.

Хорошо. Поплакать – это хорошо. Говорят, со слезами все злобное, обиженное и плохое из души уходит. Всхлипнула, утерла слезы со щек. И зазвучало вдруг в голове тети-Сашино упреждающее, будто тетка сидела рядом, шептала тихо на ухо – «… камня на камне от своей жизни не оставишь. Это как ящик Пандоры открыть, спрятанный в самой себе…».

Хмыкнула, улыбнулась горестно, сквозь слезы – ящик Пандоры, говоришь? Да уж, никому бы мало не показалось, если б и впрямь… Каждый бы свое получил: мама – отсутствие привычных Игоревых дотаций, Снежана – дырку от бублика, а не квартиру. Да и Сашке бы с Машкой досталось – в любом возрасте расставание родителей большим горем воспринимается. А уж о себе и говорить нечего. Любимого мужа от себя оторвать – это ж как саму себя убить… Боже, сколько несчастий – и все из одного ящика. Хоть и разные по качеству, а все равно – несчастья.

Наплакалась и уснула крепко, будто в черную дыру провалилась. Так крепко, что не услышала, как заверещал жалобно телефон, высвечивая на дисплее родное имя – «тетя Саша»…

* * *

Проснулась поздно, с головной болью. Такой сильной, что жить не хотелось. Странно, почему говорят, что с горем надо переспать и наутро легче станет? Ерунда какая – свежее горе, наоборот, голову горячит, мысли тусклые туда не пускает.

Ну вот, выспалась. А толку? Для тусклых мыслей – и память такая же, избирательно услужливая. Подсовывает картинки, мучит запоздалой догадкой. Крутятся кадры, как в кино, только в обратном направлении… Да, было что-то такое десять лет назад: и лицо Нины Вадимовны вдруг вспомнилось – страшно виноватое, перепуганное, и мамина суетливость-услужливость. Даже то, как странно поглядывали на нее Ольга Самсонова с Надей Горской. Надо же, знали и молчали. А она так искренне с ними дружила! Почему она тогда ничего не почувствовала? Десять лет – ничего? Так же не бывает, не должно быть по крайней мере. Не идиотка же она последняя…

Телефон подал голос – даже отвечать не хочется. Ну что всем от меня надо, в конце концов? Опять кто-то из «родных и близких» с мудрыми советами-индульгенциями? Ага, Ольга звонит. Надо же, легка на помине.

– Да, Оль. Привет.

– У-у-у… А что это у тебя с голосом? Депресснула, что ли?

– Нет, почему, только что проснулась…

– Да ладно! Будто я не знаю, каким бодрым жаворонком ты просыпаешься! Это ты из-за Стеллы, да? Подумаешь, девчонка не то ляпнула, она же дура, Ир!

– Перестань! Тем более я все знаю.

– Что ты знаешь?

– То же, что и ты. И Стелла. И все остальные. Лежу и думаю – как же оно так подло получилось-то, а?

Молчание. Да, Оля, ничего не скажешь. Ты женщина умная, понимаешь, что сказать особо нечего.

– Хочешь, я приеду? Прямо сейчас?

– Зачем?

– Ну, не знаю… Поговорить…

– О чем? И без того все ясно. Я уж сама как-нибудь.

Хотела сказать – сама о себе позабочусь, но вдруг передумала. Вспомнилось почему-то, как эту же фразу произнесла бесприданница Лариса Огудалова, и самой смешно стало. Странно, отчего это вдруг в самые критические моменты жизни у нее возникают ассоциации с несчастными героями Островского? Уж ее-то судьбу с судьбой Ларисы никак не сравнишь. Разве что отсутствием приданого в замужестве.

А еще вдруг вспомнилось некстати, как эта самая Лариса «сама о себе позаботилась». Пережила предательство – и умерла с улыбкой. Еще и спасибо сказала. Да, для нее это был выход. А выход Ирины где? Ведь есть же где-то.

– Все, я еду! – зазвенел в трубке решительный Ольгин голос. – Давай поднимайся, дуй на кухню, кофе вари!

Отключилась. Что ж, придется подниматься с постели, жить как-то, умыться успеть, душ принять. Она ж быстро домчится, гоняет на своем «Рено» как бешеная.

Подруга вошла в дом, свежая, порывистая, принесла с собой сложные запахи – смесь духов, сигарет и дождя. Скинула модный плащ, плюхнулась на диван в гостиной, красиво положила ногу на ногу:

– Пепельницу дай.

Ага, в глаза-то не смотрит. Стыдно, наверное, все-таки подругой числится как-никак.

Ирина молча поставила перед ней пепельницу, села напротив, развязала тюрбан полотенца на голове, волосы упали на плечи мокрыми прядями. Ольга нервно прикурила, перекинула одну ногу на другую, откинулась на спинку кресла, выдохнув первый дым, глянула пронзительно:

– Переживаешь, да?

Легкая виноватая насмешка в голосе. Нет, не обидная. Должна же она как-то начать разговор, это понятно. А с насмешливого вопроса всегда начинать легче: вроде как тон задать разговору – тоже слегка насмешливый. Мол, не так и трагична тема…

– Нет, не переживаю. Просто жить не хочу, но не знаю как, Оль. Честное слово.

– Ну, ну… Не надо уж так пафосно. Все живы, здоровы, никто не умер. И ты не умрешь, выкарабкаешься как-нибудь.

– Я только одного не понимаю: как так получилось-то? Все знали, кроме меня… Как? Ведь не слепая же я? Скажи, со стороны очень смешно выглядело, да?

– Да какая разница! Не о том думаешь сейчас, Ир!

– Нет, почему… Даже Стелла, и та…

– Да при чем тут она? Ну, посплетничал с ней Петруша, дураком оказался. Говорю тебе – не о том думаешь!

– А о чем надо думать, скажи?

– О чем, о чем – как семейный корабль спасать! От тебя же теперь очень многое зависит.

– От меня?!

– Ну, не от меня же! Понимаешь, нельзя на такой красивый корабль ржавчину пускать, жалко будет. А больше всего тебя жалко. Потому что твоя боль – это всего лишь твоя боль. Знаешь, как в анекдоте? Ну, боль… Ну не боль – боль! Все равно Игорек до конца твоих душевных терзаний не прочувствует, уж поверь. Да и вообще – не приспособлен он для терзаний, слишком для этого дела благополучен, понимаешь? Ни разу жизнь фейсом об тейбл не шмякнула. Кстати, откуда узнала-то? Неужель сама логически вычислила? Вроде на тебя не похоже.

– Да нет, где мне! Из письма теткиного узнала. А насчет логических вычислений… Ты права. Видимо, благополучие – вещь заразная. Жила все годы в его розовых мыльных пузырях, какие тут, к лешему, логические вычисления! На корабле ржавчина была, а я с палубы лазурными волнами любовалась. Идиотка, да? Правда смешно со стороны выглядела?

– Ну что ты к этому «со стороны» так уж прицепилась! Выглядела, не выглядела… Кому какая разница, как ты выглядела! Хватит стыдливым пеплом голову посыпать! Говорю же, не о том думаешь, смени направленность мыслей! Лучше вон о ржавчине позаботься. Тем более ее вроде как и нет, по большому счету, название одно.

– Как это – нет? Ничего себе… Может, у Игоря и другой женщины с ребенком нет?

– Да есть, но не в этом дело. А наивность твоя – это тоже своего рода сила. Потому что она не от глупости, а от любви. Не все так могут любить, как ты, чтобы полностью в это дело вложиться. Насколько я понимаю, муж-то не всегда был с тобой. Или как это сказать – ведь было у вас что-то по молодости, да?

– Было, было. Наше семейное счастье началось, когда девчонкам уж по два года исполнилось. Я тогда его простила, потому что любила. Он меня предал, а я – простила, вот так, на раз-два. А он, выходит… Глупо как-то все, ужасно глупо и обидно.

– Так настоящая любовь всегда немного глупа. Особенно бабская. В этом ее сила и есть – в глупости да непременном позыве к прощению. Как там, в Послании к коринфянам, помнишь? Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится. Как еще? Не раздражается, не мыслит зла… Вот и ты терпи, не раздражайся, не мысли зла. Ну что сделаешь, если так произошло? Появилась женщина, взяла да родила ему сына. Он же не виноват.

– Да как не виноват! А кто тогда? Я, что ли? Так я ни разу в жизни ему не изменила! Он у меня первый и единственный был, представляешь? Вообще – один!

– Ну, молодец. И что? Тебе за это медаль на грудь повесить? Зачем ты на свою лебединую верность мужнино поведение проецируешь? Не смеши, Ир… Нет такого мужика, чтоб хоть раз даже самой распрекрасной и верной жене не изменил. Только не от всех мужиков бабы детей рожают, вот в чем дело.

– А от каких рожают?

– От тех, в которых влюбляются, которых надеются ребенком привязать!

– А… А она что, хотела его привязать?

– Ну, наконец-то, – хлопнула себя по коленям Ольга, откинувшись на спинку дивана. – Наконец-то слышу от тебя конкретный вопрос, по делу! Значит, голова проясняется, соображать начинаешь. Хочешь, расскажу, как все было? Чего уж теперь…

– Расскажи.

– Реветь не будешь?

– Нет. Я не слезливая, ты же знаешь.

– Ну, в общем… Познакомился он с ней в Марьинске, когда они с моим Самсоновым первый филиал открывали. Она, по-моему, то ли бухгалтер, то ли юрист. У них там дел было невпроворот, целыми днями вместе крутились – то в администрацию с бумагами, то в налоговую. Насколько я понимаю, она сначала к Самсонову симпатию проявила, а потом перевела инициативу на Игоря. И впрямь, если уж выбирать, то твой пофактурнее моего будет. Скорее всего та инициатива была творческой до фанатизма, и твой Игорек, как честный гусар, не смог даме отказать. Не знаю, может, слегка заигрался, потому что не было бы никакой особой проблемы, если б эта девица не вообразила себе невесть чего!

– Значит, он действительно повод дал, если вообразила. Он… Он ее любил, Оль?

– Да тьфу на тебя! Опять за рыбу деньги! Чего ты привязалась? С детства стихов начиталась, что ли, – не отдавай поцелуя без любви? Если переспал, значит, уже и любит? Да он тебя одну по-честному любит, и я, право слово, удивляюсь, за что! Сидит, раскиселилась: ах, женщина, ах, ребенок… Надеюсь, ты ему истерику не собираешься закатывать? Или уже?

– Пока – нет.

– Ага! Значит, сработал-таки подсознательный стоп-кран, прикрыл бабским инстинктом задницу! Ну, тогда все в порядке, что ж…

Ей почему-то послышались злые нотки в Ольгином победном голосе. Даже взглянула на нее удивленно – чего она так, будто разочарована немного.

– Нет, а я-то какова, надо же! Выворачиваюсь тут наизнанку, прилетела спасать подругу… А она и без меня хорошо соображает, смотрите-ка!

– Да, я пока с ним не говорила, – сделала Ирина старательный акцент на слове «пока». – Вот с силами соберусь и скажу, по-другому просто не смогу. Не сумею жить во вранье. Я себя знаю.

– Ну вот, здрасте, приехали, действие третье, все те же, в лаптях! Зря я тебя похвалила, выходит?

– Если это у тебя называется – похвалила, значит, зря. Не сумею молчать и в себе носить. Не смогу.

– Смогу, не смогу – сможешь, куда денешься. Вот зуб даю! Все мы, бабы, такие: какими бы гордыми себе ни казались, а стоп-кран всегда вовремя срабатывает. Ничего, пережуешь, дальше жить будешь, другие и не такое пережевывают. По нынешним временам бескомпромиссность – слишком большая роскошь. Даже больше скажу, это своего рода наглость, хотеть всего и сразу – и любовь, и семью, и бескомпромиссность! Не многовато ли будет, Ир?

– Не знаю, Оль. По-моему, это нормально – всего этого хотеть. Мне казалось…

– А надо было креститься, если казалось. Казалось ей! Да тебе ли на жизнь жаловаться, бескомпромиссная ты наша? Хватит с тебя и того, что муж любит и носится с тобой, как дурень с писаной торбой. Да ты погляди, как другие живут, и сделай выводы! Это нам, бедным, приходится всю жизнь одними компромиссами пробавляться! Думаешь, легко той же Стелле под старого Горского каждую ночь ложиться? А мне? Я уж забыла, когда мой Самсонов… А, да что с тобой говорить, сытый голодного не разумеет.

Ольга гневно махнула рукой, потянулась за новой сигаретой. Прикурив, хмыкнула вдруг, подмигнула заговорщицки:

– Представляешь, до чего дело дошло: помнишь, я этой весной одна в Испанию ездила? И вот, я там себе мальчика на пять дней купила. Эт-то, я тебе скажу, что-то с чем-то… Так классно оторвалась, словами не описать! До сих пор воспоминаниями живу!

– Погоди, Оль… Что-то я не поняла… В каком смысле – купила?

– Ну да, где тебе – я ж говорю, сытый голодного не разумеет. Сытый только и может, что в рефлексии впадать – ах, ох, мне муж десять лет изменяет… А то, что он исправно десять лет супружеский долг исполняет, это у нас как бы и не считается! Зажралась ты, вот что я тебе скажу!

Ольга вдруг резко поднялась с дивана, нервно прошлась по гостиной. Ирина глядела на подругу во все глаза, пытаясь как-то принять диковинную информацию. Ничего себе – мальчика купила… Какая странная и незнакомая жизнь – чужая совсем, другим боком повернувшаяся. Скорее, неприятным. Даже глаза захотелось закрыть и втянуть голову в плечи, чтоб не видеть, не слышать… И вздрогнула от уже довольно спокойного голоса:

– Подойди-ка сюда, Ир…

Ольга стояла у окна, глядела в него задумчиво. Обернулась, повторила тихо:

– Подойди, подойди…

Девушка выбралась из кресла, подошла, встала рядом:

– Ну?

– Не нукай, не запрягла. Вон, посмотри лучше: видишь, две сосны рядом стоят? Одна толстая, основательная, под ветром не шевельнется даже. А вторая – худая, как хлыст, и туда-сюда мечется, вся изволновалась под ветром. Видишь?

– Вижу. И что?

– А то. Ветерок-то сейчас так себе поддувает, неосновательный. А вот когда настоящая буря придет, эта, гибкая да худая, что, по-твоему, сделает? Она совсем к земле пригнется, может, и поцелуется с нею, хотя и не пристало ей по природе, правда? Ей бы гордо кроной в небеса смотреть, но поцелует землю – жива останется. А ту, которая под ветром не гнется, буря обязательно пополам сломит, один пенек останется. Поняла мою мысль, бескомпромиссная ты наша?

– Поняла…

– И ты такая же, как эта гибкая сосна, только притворяешься гордым стволом. Нет, ты не подумай, я в хорошем смысле говорю. Хочешь прикрываться благородным переживанием – прикрывайся на здоровье.

– Я ничем не прикрываюсь, Оль. Просто так живу, и впрямь без компромиссов. Наверное, потому, что люблю…

– А любовь – тоже прикрытие. Вполне достойное, как соболиная шуба в мороз. Я-то это понимаю, а вот ты себе отчета не отдаешь. Что ж, и бог в помощь. Ладно. Кофе-то дашь иль одними разговорами пробавляться будем?

– Да, конечно. Я же сварила, но он остыл уже! – засуетилась Ирина, неловко всплеснув руками и в то же время облегченно вздохнув. – Пойдем на кухню, я новый приготовлю.

Пока она варила кофе, Ольга молча сидела за барной стойкой. Подумалось вдруг – сожалеет, наверное, о своих откровениях. Надо бы ей что-нибудь сказать успокаивающее, вроде того – ничего, бывает. Но не успела – подруга вдруг произнесла тихо, без прежнего яростного надрыва:

– Так что смирись. Мой тебе совет – никаких разговоров с Игорем не заводи, помалкивай в тряпочку. Пусть все будет как есть. И я никому не скажу, что ты – знаешь. Тебе легче будет.

– Какое сложное вранье, – усмехнувшись, поставила она перед подругой чашку с кофе. – Я знаю, что все знают, что я не знаю…

– Да, вранье. Но по внешним признакам – то же самое твое спасительное неведение. Не беспокой беспокойство, пока оно само этого не сделает. Как говорится, живи и радуйся.

– Ну да, так жить можно, конечно. А вот радоваться…

– Тогда просто – живи. И вообще устала я от тебя: будто вагон с углем разгрузила, честное слово. Столько энергии на тебя потратила, выдохлась вся. А ты хоть бы спасибо сказала, неблагодарная!

– Спасибо, Оль.

– Ну, то-то же… Ладно, поехала я. У меня сегодня еще куча дел. Мы ж ремонт в городской квартире затеяли! С утра с Самсоновым успели переругаться. Представляешь, ему непременно надо черную плитку в ванную! Ты представляешь себе это, а? Зайдешь, и повеситься хочется!

– Да. Действительно странно.

– А то! Но ты же знаешь его – упертый, как пень… Ему не столько черная плитка нужна, сколько на своем настоять надо, чтобы меня разозлить. По-моему, он страшный кайф испытывает, когда я злюсь.

– Да ну, не сочиняй.

– Нет, правда, так и есть! У нас не жизнь, а сплошные военные действия, только не рукопашные, а изысканно-изощренные. Соки тянем друг из друга, кровушку пьем – тоже своего рода любовь, если хочешь.

– Любовь?!

– Да, не распахивай на меня свои наивные глазки! А что еще остается? Куда лишнюю энергию вкладывать?

– По-моему, лучше уж разбежаться, чем так жить!

– Не можем мы разбежаться. Говорю же – любовь у нас. Только с другой окраской. Мы этим отсутствие детей компенсируем.

– Но не лучше ли что-то с детьми придумать?

– Хм… Придумать – это ты хорошо сказала. Только от одних дум дети не рождаются. Ладно, хватит, не будем об этом…

– Погоди, давно хотела у тебя спросить…

– А я сказала – не будем!

– Хорошо, не будем. Но все-таки… Если бы ты, к примеру, узнала, как я… То есть что у Самсонова ребенок на стороне есть, как бы поступила?

– О! Да никак! Как тут можно поступить? Ребенок, он и есть ребенок, живая человеческая единица, и его право на жизнь моими поступками никак не определено!

– Нет, я не о том…

– А я о том! Ты хотела спросить – не обидно ли мне было? Нет, не обидно.

– Врешь.

– Дура ты, Ира. Зависла в своем квадратике счастья, дальше своего носа не видишь. Эгоистка, что еще про тебя скажешь…

– И все равно не верю тебе! Это любой женщине обидно!

– Любой – да. Мне – нет. Я бы за Самсонова только рада была. А впрочем… Что я тебе доказываю? Думай, как хочешь. Каждый от своей трагедии пляшет. И еще неизвестно, у кого настоящая трагедия, а у кого – так, эгоистические сопли… Нет, все-таки разозлила ты меня! Говорила же – не надо!

– Извини, я не хотела.

Ольга с шумом отодвинула от себя чашку с кофе, сползла с высокого стула, сунулась к зеркалу:

– Черт, все губы размазались! Где моя сумка, не помнишь?

– На кресле в гостиной.

– Ладно, в машине подкрашусь. Пошла я, не провожай меня. И без того уже везде опоздала.

Из кухонного окна было видно, как она размашисто вышагивает по дорожке, похожая на большую черную птицу. И полы плаща развеваются на ветру, как крылья. Вот обернулась, махнула рукой. Уехала…

И навалилась тишина, странно неуютная, обступила со всех сторон. Ирина поежилась, огляделась, словно убеждая себя – ты дома! Та же самая домашняя обстановка, ничего не изменилось. Как сказала Ольга – собственный квадратик счастья. Уютная кухня в теплых тонах, запах кофе, в гостиной – камин с малахитовой полкой, с милыми сердцу безделушками, огромный стеллаж с книгами, на террасе – кресло-качалка с пледом. Шорохи ветра в окно, скрип лестничных ступеней, когда медленно поднимаешься на второй этаж… Звуки, вещи, привычные ощущения. Любовь к мужу, к детям, к дому – все слилось воедино с годами, в основательную незыблемость.

Она вздохнула, огляделась вокруг. И будто прошлось ветерком-ладонями по лицу, по затылку – вот он, я, твой дом, я остался таким, как прежде, дом-крепость, дом-опора. Ты меня любишь, я тебя люблю… И сосны за окном – наши. И трава, от дождя мокрая. Ну да, трудно смириться, но мы-то, мы-то тебе не врем! Надо как-то начинать жить, подстраиваться к новому знанию, Ольга-то права…

Вздохнула, обхватила себя руками – что ж, попробую. Пусть будет вранье. Хотя бы для Сашки с Машкой, во благо. А может, и впрямь получится?

Вспомнился тут же давний разговор с тетей Сашей: как она учила ее, маленькую, смотреть на себя со стороны. «Представь, Ирочка, будто ты про саму себя кино смотришь. Ну, не про саму себя, а просто – кино. Сидишь в зале, а на экране твоя жизнь разыгрывается, ну или похожая, допустим. Как ты будешь реагировать: хвалить, осуждать, оценивать поступки героини? А иногда и усмехаться и посмеиваться? Например, плюхнулся человек в лужу – смешно же, когда из зала смотришь, правда? У него неприятность, а тебе – смешно. Вот так надо на себя все время со стороны смотреть. Тебе же со стороны все по-другому казаться будет, объективно, смешно и трезво. Вот этот поступок – явно плохой, а вот тот – хороший. А этот – совсем уж дурацкий. Надо научиться смотреть на себя со стороны, Ирочка, и жить станет легче!»

Да уж, хорошее у нее сейчас кино, если со стороны посмотреть. Главной героине муж изменил, а она вся в переживаниях. Ох, как же она страдает, бедненькая! Ах, как страдает! А с другой стороны – муж-то у героини не такой подлец оказался, смотрите-ка! Ребенка не бросил, хорошим честным отцом оказался. Другой бы бросил, а этот – нет. А главная героиня зря так убивается, потому что больше о себе да о своих переживаниях думает, дальше своего носа не видит. Вот же смешная, ей-богу! Таких мужиков, наоборот, уважать надо. Не понимает, не ценит своего мужа героиня. Хорошее, хорошее кино…

Фу, ерунда какая. Нет, трудно это – смотреть на свою ситуацию, «как в кино». Трудно преодолеть субъективную сторону, практически невозможно. Хотя… Наверное, из этого и состоит пресловутая бабская мудрость – из природной способности не плясать от своей печки. Надо собрать волю в кулак, выдавить из себя, как прыщи, гордыню, рефлексии да обиды.

Нет, не получится. Перебор… Ладно, с другой стороны зайдем. Делом надо заняться, вот что. Обыкновенными домашними заботами-обязанностями. Главное, надо начать, заставить себя, сдвинуть с мертвой точки. А там уж – как пойдет.

Заставила. Сдвинула. Не пошло. В доме к обеду образовалась чистота идеальная, и стиральная машина выплюнула из нутра кучу белья, а на душе все осталось по-прежнему. Не принимала она нового знания, сопротивлялась горячими всплесками негодования, аж дух захватывало! И ползла по спине испарина, и руки принимались дрожать, выискивая себе дополнительную работу.

Потом успокоилась немного. Заглянула в холодильник, задумалась: надо бы запас продуктов пополнить. Обида обидой, а семейный ужин никто не отменял. Надо в супермаркет ехать.

Она быстро оделась, подкрасилась, вышла из дома. Полуденное солнце, разорвав серые облака, радостно облизывало стволы сосен, высушивая их теплым языком. И лужицы на дорожке высохли, обнажив насыпавшиеся хвойные иглы – надо бы потом метелкой пройтись. Вот и еще одна работа, чтобы отвлечься. Давай старайся, переноси горестное душевное в усталое физическое. Может, будет результат! Старайся изо всех сил, хоть до вечера дотерпи, а там видно будет!

Войдя в азарт, Ирина нагрузила в супермаркете полную тележку, с трудом доволокла до машины. Движения были суетливыми, будто опаздывала куда. И дышала тяжело, как загнанная кобылица – сев за руль, она жадно припала к горлышку бутылки с минеральной водой. Уже повернув ключ зажигания, девушка подняла глаза к ветровому стеклу, и… Оп-па! Вот это картина маслом – знакомые, однако, все лица!

Стоящую невдалеке машину загружали продуктами двое. Красивая, между прочим, на первый взгляд парочка – Стелла и этот парень. Будто кадр из голливудского фильма любовь на стоянке супермаркета. Она продукты в багажник кидает, а он копытом бьет от нетерпения, поцелуй на лету успевает перехватить. И оба хохочут, брыкаются шаловливо, потом коротко обнялись, парень протянул руку, захлопнул багажник… Стелла села за руль, умело выехала в узкий промежуток между машин, порулила на трассу. Иру будто черт за правую руку дернул – за ними свернула, хотя надо было, наоборот, сдать в обратную сторону. Пристроилась им в хвост, не отдавая отчета – зачем?

А с другой стороны – вроде как отвлеклась приключением. Да и любопытство злорадное одолело, захотелось до конца спектакль досмотреть. Как ты там давеча выражалась, красавица? Замечательно тебе с Петром Яковлевичем живется, да? Он тебя любит и никогда на сторону не пойдет, потому как хороший муж, а не породистая лошадь? Не-ет, милая, он у тебя не лошадь, а олень с рогами, вот он кто!

Усмехнулась и тут же ужаснулась своим мыслям. Что это с ней происходит такое? Никогда не была злой, тем более злобно-любопытной. Но поздно уже мысли думать, вон Стелла во двор свернула. И ей надо свернуть, не бросать же приключение на полпути.

Остановилась невдалеке, за худосочной рябиновой порослью. Парень вышел из машины, сгреб из багажника пакеты с едой. Хотя не только с едой – вон из одного пакета блестящее фольгой горлышко шампанского торчит. Стелла ждала его у открытой двери подъезда, гордо не обращая внимания на старушек, сидящих на скамеечке и пронзающих парочку любопытными взглядами.

И что? Все, что ли? На этом, господа, занавес, приключение закончилось? Нет уж, надо это дело до конца довести. Получить необходимую информацию. Пусть и кричит внутри совестливое чистоплюйство – зачем это тебе? А низачем… Так надо. Пусть оно заткнется, если все в жизни так скоропостижно меняется.

Ирина вышла из машины, пошла к подъезду, будто прогуливаясь. Улыбнулась приветливо одной из бабуль, что сидела на скамейке, спросила, как бы между прочим:

– А кто этот парень, что сейчас с девушкой в подъезд зашел? Вы его не знаете, случайно?

– Так отчего ж не знать, знаем, – бодро откликнулась бабулька, разглядывая ее с интересом. – Это Глебка из пятнадцатой квартиры. А тебе зачем, красавица?

– Да так… А что он за человек?

– Да обыкновенный, парень как парень, молодой, резвый. Тот еще кобелина.

– Кобелина? В каком смысле?

– Да в самом что ни на есть кобелином – дело молодое, неженатое, вот.

– А… Понятно. И часто к нему девицы захаживают?

– Да уж, Глебка – он у нас такой, – подхватила сидящая рядом старушка. – Все девки за ним гоняются. И эта долговязая туда же. А ты, красавица, опоздала, значит? Сама, что ль, вместо этой хотела? Так погоди, он девок как перчатки меняет, глядишь, через недельку и твой черед придет. – И, нахально хихикнув, добавила язвительно: – Потерпи, потерпи ишшо…

– Да не, – махнула рукой третья бабушка, сухонькая, как грибок-опенок. – Зря ты на Глебку волокешь, Ивановна. Эта, что с ним в подъезд вошла, нынче постоянная, я уж сколь раз ее тут наблюдала. Не, она уж почти год к нему наведывается! Я аккурат под его квартирой живу, знаю. Правда, она редко бывает, наскоками. Но уж когда появляется, у меня потолок ходуном ходит! И чего они там творят, бессовестные…