Текст книги "Трава под снегом"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Вот. Ваш кофе… – вздрогнул он от нежного Розиного голоска. – Может, вам яичницу с беконом сделать?
– Нет. Я стюдня наелся, – с удовольствием изобразил он тещин голосок, сделав ударение на букву «ю».
Роза обернулась к нему, сжав губы в рвущейся наружу улыбке. Но вырваться на волю ей так и не позволила – соблюла свое плебейское положение домработницы. Вроде того – не стоит со мной в такие игры играть. Да он и не играет, больно ему надо. Он просто поддержать ее хотел. Сама ж утром от обиды плакала…
После кофе в голове немного прояснилось. А с ясностью пришла прежняя тоска. Отчаянно захотелось в ту, старую свою жизнь, где не было ни совета директоров, ни отца, ни тещеньки, ни заплаканной домработницы Розы… Там, в старой жизни, все было ясно и понятно, там все было определено легкой, незатейливой простотою, и никому он был ничего не должен. И стыдиться за себя там было не надо. В конце концов, он лучший автослесарь был в своей мастерской! А это дорогого стоит, между прочим, когда ты в своем деле – лучший. Пусть это дело и не престижное. День пролетал – как одна минута. А сейчас тянешь его, этот день, тянешь… Не на пользу пошла ему спесивая барская жизнь. И обратной дороги нет. Не поймет его никто, если он назад запросится. Анька с тещенькой уж точно не поймут. Да и отец тоже. Придется терпеть, привыкать, подлаживаться. Как говорится, стерпится-слюбится.
Хорошо, хоть этот чертов совет директоров надолго не затянулся. Посоветовались, и будет. Даже морду лица не пришлось надувать. И в потолок плевать тоже не пришлось. В конце поднял вверх руку, как все, проголосовал за что-то непонятное, и дело с концом. Даже усмехнулся тихонько про себя – ишь, насобачился…
– Что это с тобой? – склонился к нему отец, когда все задвигали стульями, вставая из-за стола. – Странный ты сегодня.
– Почему – странный?
– Сидишь улыбаешься… Что тебе таким смешным показалось?
– Да нет. Все нормально, не обращай внимания. Из меня остатки похмелья выходят.
– А… Ну хорошо. Но ты все-таки не сиди с отсутствующим видом, вникай, прислушивайся. Если что непонятно – спрашивай. Хоть у кого. И не бойся быть осмеянным. Здесь и в голову никому не придет над моим сыном смеяться. Еще и спасибо скажут.
– За что спасибо-то?
– А за честь выбора… Так что тормоши любого, сам увидишь. И вообще, пора уже тебе прочувствовать особое свое положение… Пора, пора, сынок!
– Хорошо. Я постараюсь, папа.
Отец дернулся немного, будто короткая дрожь по нему пробежала. Всегда его после этого «папы» колбасит. И на лице странное выражение появляется – трогательное, беззащитное. На долю секунды, но появляется. А потом – щелк! – и исчезает, будто и не было. И снова ледяная корка надменности на лице, как защитная маска. Тяжело ему, наверное, эту корку на себе носить. И другим тяжело об эту корку лбом стучать. Вон секретарша жмется в дверях, боится войти.
– Ладно, иди, сынок… Вечером жду. Ты со своими бабами будешь?
– Ага. Куда ж я без них?
– Ну-ну… Давай вечером поговорим…
Анька себе блестящие туфли конечно же прикупила. И розовое блестящее платье напялила. Подол из-под шубы торчит, по снегу волочится. И в парикмахерскую они с тещенькой успели зайти. То есть, извините, в салон. Он и не знал даже, что теперь все парикмахерские гордо салонами обзываются. В общем, навели полный марафет с мытой шеей, выкатились из подъезда к машине, гладенькие, ухоженные, как два круглых розовых леденца. У тещеньки шуба новая, дорогая, выражение лица надменное, не идет, а плывет медленно и гордо. А глазами так по сторонам и шныряет, восторженных и завистливых зрителей ищет. Откуда тебе тут зрители возьмутся, деревенская ты дурища? Если б по главной улице родного села Похлебкина в таком виде прошлась, там бы на тебя из каждого окошка и повосторгались, и позавидовали. А здесь теток в шубах да с чистой шеей и без тебя перебор, так что завидовать некому.
Отец их встретил приветливо, как всегда. Стоял в гостиной рядом с молодой женой-именинницей, обнимал ее за нежную талию. Впрочем, талия лишь прикидывалась, что она сама по себе такая нежная, проглядывала за ней железобетонная и основательная, воспитанная в жестком тренажерном седьмом поту мышца. Звали именинницу Машенькой, и была она не просто так моделью с подиума, а моделью-интеллектуалкой, то есть с высшим образованием. И личико присутствием высшего образования изо всех сил кочевряжилось, старалось отобразить чувственную составляющую хозяйкиной сущности. Вроде того – не подумайте плохого, я тут по большой любви стою, а не из меркантильности. Ага. Сейчас. Так мы тебе и поверили. Кого хочешь обмануть, дурочка? Да от твоей приятной и слишком широкой улыбки так и прет денежной одержимостью, как от плутоватого, но очень образованного и до макушки интеллектом насыщенного народного депутата. Потому и у отца ты в женах оказалась, что он страсть таких одержимых молодок любит. А впрочем, ему-то какая разница? Мало ли кого отец любит? Его дело…
– Анечка! Здравствуй, моя дорогая! Ну что же ты долго ко мне едешь? А я тебя жду, жду, так соскучилась… – раскрыла навстречу Аньке свои тощие, но тренированные и красиво оформленные объятия Машенька.
Анька послушно сунулась было в эти объятия, но вдруг остановилась как громом пораженная, вперила взгляд в Машенькину шейку, произрастающую нежным ростком из трогательно хрупких, но очень элегантных ключиц. Что ж, понятно. Колье на той шейке красовалось действительно взгляда достойное. И неискушенному было ясно, какие порядочные материальные средства в него вложены. Бедная Анька. Это ж надо – так с собой не совладать. Стоит и пялится на виду у всех. Алчет. Лучше бы уж действительно громом поразилась, меньше б неловкости для других создала. Для него по крайней мере.
– Нравится, Ань? – стараясь придать голосу побольше простодушной демократичности, пропела Машенька и глянула на отца снизу вверх с благодарностью. – Это мне Андрюша подарил…
– Ничего, Анюта, и тебе муж такое же купит когда-нибудь. Со временем. Когда работать научится. Ты, главное, не отчаивайся, – с такой же обманно-простодушной демократичностью проговорил отец и подмигнул сыну заговорщически.
Лучше бы не подмигивал. От этого подмигивания настроение вдруг испортилось, будто давешняя тоска проснулась, подняла обиженно голову. Да и в голосе отцовском довольно отчетливо прозвучали нотки явного к Аньке презрения. По крайней мере, он их точно услышал. И хотя отцовское лицо изо всех сил выражало полное к Аньке благодушие, проглядывала за ним тайная улыбка этого шутовского внутреннего веселья. По крайней мере, глаза точно смеялись. Нет, оно понятно, конечно. Смешно Анька выглядит в своей простодушной алчности. Потому и смешно, что простодушной! Зато у твоей красавицы Машеньки алчность далеко не простодушная, она циничная, изощренная, красиво уложенная в коробочку городского воспитания и высшего образования. Необработанный алмаз от бриллианта ничем не отличается. Разве что блеском, но природа у них одна. Так что презрение твое, дорогой папочка, всего лишь кривое зеркальце собственных семейных отношений, не больше…
– Ну да, купит он! – обиженно проговорила Анька. – На него где сядешь, там и слезешь…
Коротко вздохнув и, как ему показалось, даже пискнув при этом слегка, она тут же спохватилась, затарахтела поздравлениями в адрес Машеньки, и опять ему бросилось в глаза, как отец усмехнулся своею внутреннею тайною улыбкой, по-прежнему пялясь на Аньку вполне радушно. И тоска внутри зашевелилась уже более явственная, грозясь перерасти в душную тошнотную мутность, от которой, он знал, нет спасения. Ничего от нее не помогает. Ни водка, ни дорогая машина, ни сильно вкусная еда, ни подобострастные взгляды отцовских подчиненных.
– … Ань, а вот это Ольга Хрусталева, познакомься. Она тут по соседству живет, практически за забором, и мы часто приятельствуем, болтаем о том о сем, – подвела к Аньке какую-то молодую особу Машенька. – Олечка у нас жена Игоря Хрусталева, который на фирме у наших мужчин работает… не помню кем. Простым охранником, кажется. Но он Андрюшин крестник! Ты его знаешь? Нет? Он тоже где-то здесь, кстати…
Она привстала на цыпочки, порыскала глазами в толпе гостей, вольготно распределившихся по большой гостиной. Потом вдруг рассмеялась вполне искренне:
– Ой, а мне Андрюша как-то признался, что это уже сложившаяся традиция… Вроде того – все жены Игоря Хрусталева должны дружить с его женами. Смешно, правда? О, а вот и Игорь! Игорь, иди сюда! Я тебя с Анечкой познакомлю!
Подошел Игорь Хрусталев, красивый, но довольно хмурый малый в синем элегантном костюме, улыбнулся натянуто. Говорят, он его подсидел. То есть занял его место на фирме. Оно, это место, якобы династически к нему должно было от отца перейти. Наверное, хреновато ему сейчас, Игорю Хрусталеву. И жене его хреновато. Вон как злобно глянула из-под очков, будто насквозь прострелила. Не сердись, милая. Не стреляй. И без твоих взглядов на душе тошнехонько. Пойти выпить, что ли…
У стола с аперитивом он щедро плеснул себе полстакана виски, выпил одним глотком, содрогнулся слегка. Хороший напиток. Но водка лучше. По крайней мере, плесенью не воняет. Собрался было еще налить, но вдруг услышал рядом с собой мальчишеский голосок:
– Дядь, вы забыли лед положить… Виски-то со льдом пить полагается. И медленно. А залпом – не в кайф.
Пацан лет двенадцати стоял в трех шагах от него, смотрел открыто и нагловато. Видно, сынок чей-то. Крутой, спасу нет. Штаны джинсовые, широченные, на худой заднице одним только честным словом держатся. Волосы на голове спутаны, торчат прядками в разные стороны, глаза злые, яркие, будто чернотой подведенные, челюсти двигаются лениво, жвачку во рту перекатывают. Попроси у такого жвачку – ни за что не даст. А тот пацан с улицы ему с такой готовностью пакетик вытащил…
– Познакомься, это Димка, отпрыск моего компаньона, – тихо подойдя сбоку, тронул его за плечо отец. – Хорош, правда? Еще молоко на губах не обсохло, а уже – вызов…
– Ага. Вызова много, да толку мало. Серебряная ложка изо рта торчит, и заботиться ни о чем другом не надо. Можно и вызов делать. А попроси жвачку – не даст…
Отец тихо рассмеялся, чуть запрокинул голову назад, потом глянул на него заинтересованно:
– Почему ты решил, что не даст? Может, на оборот?
– Да ни фига… Я же вижу.
– А ты что, знаток детских душ? Странно, вроде у вас детей нет… Почему, кстати, нет-то?
– Да у Аньки какие-то проблемы оказались… По врачам пошла, а те руками развели. Нет, говорят, и быть не может.
– А тебя? Тебя проверяли?
– Ну да. Анька и меня поначалу туда стаскала. Со мной все в порядке. Но я ж не баба, я родить не могу.
– Почему не можешь? Как раз и можешь.
– Это как?
– Молча. Надо просто другую жену найти. Хорошую. Молодую. Которая родит.
– Хм… А с Анькой что делать?
– С Анькой? Ну, с Анькой-то как раз все просто. Как дважды два. Закрываешь глаза, считаешь до десяти, открываешь, смотришь… Только сразу и резко смотришь! Будто чужим, посторонним глазом! Ну? Ну же! Ты только посмотри на это толстомясое розовое чудовище, свежим глазом посмотри! Как она смотрится рядом с моей Машенькой? Тебе самому-то не противно?
– Не-а. Не противно. Она ж моя жена.
Глянув на него быстро и, как ему показалось, зло, отец протянул руку, плеснул себе в стакан виски, торопливо опрокинул в рот. Запил раздражение, как таблетку. Помолчав немного, жестко, почти по слогам, проговорил:
– Запомни, сынок. Мужик сам себе судьбу делает. И судьбу, и деньги, и женщину. И детей тоже. Начинай себе судьбу делать, пока не поздно. И красивые молодые сучки сами к тебе побегут, в очередь стоять будут.
– Не надо мне никаких сучек. Мне и без них неплохо живется. Я честный. Я идиот. Я кретин. А что делать? Какой уж есть, извини.
– И детей тебе тоже не надо?
Ну…
– Вот именно – ну! Экий ты у меня… простой парень. В общем, на том и порешим – тебе надо новую жену. Надо есть свежее мясо, а не тухлятиной довольствоваться. И детей тебе надо. А мне – внуков. И они у нас будут… Давай за это выпьем. За моих будущих внуков! И не смотри на меня с таким ужасом. Да, я такой. Как ты говоришь – какой уж есть, извини. Я твой отец, а ты мой сын. И этим все сказано.
Выпив, он развернулся и быстро отошел в сторону. Слишком быстро. Сбежал, что ли? Испугался его ответа? Ишь как скомандовал! Этим все сказано, главное. И ничего этим не сказано.
Худосочный Димка, отпрыск компаньона, по-прежнему стоял в отдалении, пялился на него нагловато. Снова вспомнился тот пацан с морозной улицы, и накатило на душу совестью – так и не помог ему с разборками! Ну ничего, еще не вечер. Завтра он его разыщет и обязательно поможет. Вот так вот. И этим тоже все сказано.
* * *
В школу к пацану он решил заехать прямо с утра. Думал, застанет его на том же углу, да не тут-то было. Опоздал, видно. И школьное крыльцо было пустынным, и в коридоре стояла гулкая тишина. Где его искать-то? Потоптавшись задумчиво в вестибюле, он собрался было уйти, но услышал за спиной вежливый мужской голос:
– Вам кого, мужчина?
Высокий худой старик в очках улыбался вполне доброжелательно, расстегивая пуговицы старого пальто.
– Вы кого-то ищете, да? Я могу вам чем-нибудь помочь?
– Да… Да, я ищу пацаненка одного…
– А имя и фамилию у пацаненка вы знаете?
– Нет, не помню… Его Ильей, кажется, зовут.
– Ну, мальчиков по имени Илья у нас в школе много. А в каком классе он учится?
– Тоже не знаю. Ему лет тринадцать, наверное. А может, четырнадцать.
– А за какой надобностью вы его ищете, позвольте узнать?
– Да так… За личной, наверное, надобностью. О, а его же училка ваша знает, которая химичка! У которой класс недавно взорвали!
– Светлана Петровна?
– Точно! Он ее так и называл, Светлана Петровна! А где мне ее можно найти?
– По-моему, у нее первого урока сегодня нет… А ко второму должна подойти.
– Это скоро?
– Минут через двадцать.
– Хорошо, спасибо. Спасибо! Я ее на улице подожду…
Он развернулся и быстро пошел к выходу, чтобы упредить остальные вопросы любопытного старика. Действительно, явился в школу, сам не знает к кому. Всякое можно подумать. Вон как подозрительно глянул старик ему вслед. Решил, наверное, что он педик озабоченный. Который мальчиков любит.
В машину он не стал садиться, хотя соблазн был. Стоял на крыльце, топтался на холоде, курил одну сигарету за другой. А вот и училка Светлана Петровна топает. Лицо злое, серое, невыспавшееся. Переживает, наверное, за свое попорченное пацанами химическое хозяйство.
– Здравствуйте, Светлана Петровна! А я вас жду! – рванул он к ней с крыльца, как к родной.
Она уставилась на него удивленно, лобик наморщила. Не узнала конечно же, но улыбнулась на всякий случай.
– Мы вчера утром с вами тут, на крыльце, виделись… Не помните? Я вам еще деньги сдал на ремонт кабинета…
– А! Да-да, как же… Вы родственник Ильи Быстрова, ведь так?
– Ага… Ну, то есть не совсем родственник… Да это не важно. Вы не подскажете мне, где Илью найти?
– Илью? Ну, я не знаю… Он, наверное, сегодня вряд ли на занятия придет.
– А что случилось?
– А вы не знаете? Вчера такой неприятный инцидент вышел… Его старшеклассники побили. В туалете. А кто – он так и не сказал. Странный, странный мальчик! Хотя, знаете, этих нынешних детей вообще трудно понять… Сплошная дедовщина в школе! Поголовная! Нет, вы не думайте, я этого так не оставлю, конечно… Просто не хотелось бы выносить эту историю на педсовет…
– Ну да… Что толку от ваших педсоветов… – задумчиво пробормотал он себе под нос.
– Что? Что вы сказали?
– Да так, ничего. А вы мне адрес его можете подсказать?
– Адрес? Странно… Вы его родственник и не знаете, по какому адресу мальчик живет?
– Да. Так получилось. Долго объяснять, знаете ли.
– Ну вот! Пожалуйста! Что можно требовать от школы, если даже родственники детьми не интересуются? Господи, и куда воспитательный процесс катится, не пойму…
– Да. Я с вами согласен. Катится, конечно. Так адрес дадите?
– Да. Да, сейчас. У меня тут все адреса записаны… – торопливо начала она рыться в старой объемистой сумке, отдаленно напоминающей школьный портфель. – Я, знаете ли, добросовестный педагог, я весь учет всегда веду… Вот, нашла. Пишите. У вас есть чем записать?
– Говорите, я запомню…
– Улица Белореченская, дом двадцать, квартира четыре. По-моему, это у них съемная квартира. Он с теткой живет. Бедный, бедный мальчик…
– Спасибо, Светлана Петровна. До свидания. Успехов вам.
Он заторопился было к стоявшей в отдалении машине, но сесть в нее не успел – за спиной яростно грянул звонок, и тут же школьные двери с грохотом распахнулись, выплюнув первую партию отпущенных на перемену старшеклассников. Громко гогоча и поеживаясь от морозца, они тут же рванули за угол школы, на ходу выщелкивая из пачек и засовывая в рот сигареты. Ишь, дисциплину блюдут. На крыльце не курят. О, да это вроде те самые, которые нашенские обидчики… Точно! Вон у самого здорового голова рыжая, далеко видать. Что ж, на ловца и зверь бежит…
– Эй, рыжий, погоди, как тебя там… – набычившись, пошел он вслед за компанией.
Они обернулись на него удивленно, и он тут же дернул головой вверх, и плечи резко назад отвел, как научился когда-то в ранней драчливой юности. Разведка боем, психологическая артподготовка.
– Да, я тебе говорю, рыжий, слушай сюда, разговор есть! Чего пялишься, как лошара прибитая, блин? Слушай сюда, отпрыск компаньона…
– Какой отпрыск? Никакой я не отпрыск… А… Вы кто такой? Чё от меня надо-то?
– А то и надо, чтоб ты притух, затихарился и к парню больше не совался, понял? Иначе загасишься по полной, забудешь, как маму-папу зовут.
– Да к кому я суюсь? Ни к кому я не суюсь…
– Илью Быстрова знаешь? У которого телефон заныкал? Которого в туалете вчера пинал?
– Ну… И чё?
– Хрен в плечо! Еще раз ближе чем на пять метров к нему подойдешь – в унитазе рыжей башкой мокнуть будешь. Понял? Я серьезно говорю. Наша братва теперь с тебя глаз не спустит.
– Чья братва?
– Тебе имена их назвать? По списку? Не советую я тебе знать их имена…
– Да ладно… Больно надо.
– Молодец. Много информации хавать вредно, в горле застрянет. А теперь телефон отдавай. Ну? Или толкнуть уже успел?
– Да больно надо… Нужен мне его телефон…
Наверное, он все-таки пережал слегка. Пацаненок-то был так себе, трусоватый, хоть и здоровый бугай вымахал. Видно, что из приличной семьи. А в дедовщину просто так играет, перед компанией сволочится. Наверняка его родители потом от армии отмажут, а зря. Таким бугаям там самое место и есть.
– Правильно говоришь, не нужен. Тем более он не твой.
– Гвоздь, отдай телефон… – бросил рыжий через плечо.
Долговязый худой парень с готовностью сунул руку в карман джинсов, протянул маленький аппарат на ладони. Андрей взял телефон, молча сунул в карман пальто. Словно по заказу ставя точку в разговоре, грянул школьный звонок, и компания, побросав в снег так и не прикуренные сигареты и оскальзываясь на узкой тропинке, споро потрусила к школьному крыльцу, тихо матерясь и оглядываясь на него настороженно. Да еще слабый морозный ветерок донес до уха, когда он возвращался к машине, что-то злобное и ухарски запоздалое, вроде того – видали мы таких, на сильно крутых тачках… Ничего. Значит, больше к пацану не сунутся. Кто любит пугать, тот сам боится. А пацана все-таки следует навестить. Может, ему еще какая-нибудь помощь нужна? И на Белореченскую, дом двадцать, можно съездить. Это должно быть недалеко. Надо только гостинца какого-нибудь купить, а то неудобно с пустыми руками.
Вырулив на большую дорогу, он выскочил из машины, зашел в небольшой магазинчик, навроде киоска, каких расплодилось сейчас на каждой автобусной остановке, с ходу попросил молоденькую продавщицу:
– Наклади-ка мне полный мешок чего-нибудь.
– Чего вам… накласть? – испуганно моргнула она.
– Ну, я не знаю… Шоколадок там, жвачек, газировки всякой. Что у тебя есть, то и клади. Повкуснее да послаще.
– А… Поняла, сейчас! – торопливо засуетилась она по крохотному пространству за прилавком, успевая стрелять в него хитрым глазом. Приценивалась, видно, на сколько его обдуть. – А может, вам еще игру положить?
– Какую игру?
– А вон у нас «Лего» есть, несколько видов. Дети эту игру любят. Она в моде сейчас.
– Ага, давай. Клади свою легу.
– Она дорогая…
– Ничего. Клади. Сколько с меня?
– Сейчас, я посчитаю… С вас две тысячи восемьсот пятьдесят рублей… – проговорила она довольно смело, но глянула уже плутовато и слегка с опаской.
– Держи. Сдачи не надо, – выложил он на прилавок три тысячные купюры. – На сдачу чаю напьешься. С пряниками. А где тут улица Белореченская, не подскажешь?
– Проедете до перекрестка, там и будет Белореченская. Вам какой дом надо?
– Двадцатый.
– Тогда налево. До конца улицы.
– Ага. Бывай. Спасибо за расторопность.
Девчонка закивала с благодарностью, вздохнула ему вслед восхищенно, засовывая честно заработанную на плутовстве купюру в карман джинсов. Действительно – если бы все покупатели были такие…
Дом двадцать на Белореченской оказался четырехподъездной старой сталинкой, мрачной и хмуро фундаментальной. Они с матерью когда-то точно в таком доме жили. Квартира четыре, значит? Что ж, это должен быть первый подъезд, первый этаж. А квартирка-то, похоже, угловая, трехкомнатная… Но училка точно говорила, что пацан с теткой в съемной живут. Интересно, зачем им снимать на двоих трехкомнатную? Дорого же. Что ж, посмотрим…
Прихватив с заднего сиденья свою подарочную поклажу, он хлопнул дверцей, задумчиво шагнул в сторону первого подъезда. За спиной тихо профырчала еще одна машина, остановилась неподалеку. Дверь подъезда оказалась открытой, и он медленно поднялся по короткому лестничному маршу, будто начиная сомневаться в правильности своего доброго порыва с визитом к пацану Илье. Постояв около двери с табличкой «4», все-таки нажал на кнопку звонка и встал аккурат перед дырочкой дверного глазка, на всякий случай вежливо улыбнувшись. Господи, дурак дураком. Чего приперся? Кто его звал? Вон уже чьи-то торопливые шаги слышны, и глазок сверкнул искоркой, то бишь рассматривают его с той стороны внимательно. Сзади тихо скрипнула железом дверь подъезда – наверное, вошел кто-то. Одновременно и цепочка на двери четвертой квартиры звякнула, и она открылась, явив ему сердитое удивленное лицо молодой чернявой женщины. Хотя не такой уж и молодой, если приглядеться.
– Здравствуйте… Вы меня не пугайтесь, пожалуйста. Я к Илье пришел. Я на минуту. А вы его тетя, да?
– Нет, я не его тетя. Я его квартирная хозяйка. А что вы хотели?
– Так Илью…
– А его нет дома. И тети его нет. Они в больницу ушли.
– Да? Жаль… А скоро они придут?
– Понятия не имею. А вы кто?
– Да так, никто… А вы бы не смогли ему передать вот это? – выставил он перед собой объемистый пакет.
– Отчего ж не передать? Передам. А от кого? Они же спросят – от кого?
– Скажите… Скажите, от Андрея. Хотя… Давайте я лучше визитку свою оставлю…
– Что ж, оставьте.
Торопливо порывшись в карманах и отчего-то чувствуя себя страшно неловко под любопытным взглядом этой маленькой и неприветливой женщины, он выудил, наконец, из одного кармана визитку, из другого подаренный отцом «паркер» и написал на обратной стороне глянцевой продолговатой картонки: «Илья, полный порядок. Я твою проблему порешал. Не бойся, они тебя больше не тронут. Будут еще проблемы – звони».
– Вот. Передайте ему, пожалуйста.
– Передам, – взяла в короткопалую ладонь визитку женщина. – Не беспокойтесь.
– Спасибо. До свидания.
– И вам не хворать.
Дверь тут же захлопнулась, и он, развернувшись, весело запрыгал по коротким ступенькам, чувствуя на душе облегчение от сделанного дела. Сразу представилось, как обрадуется пацан хорошим новостям, вспомнит его добрым словом. Да пусть и не вспомнит – тоже хорошо. Теперь и на работу можно ехать с чувством исполненного долга. К отцу. Слава богу, сегодня заседаний никаких не намечено.
* * *
Ага! Что-то быстро он выскочил… Не пустили, что ль? Странно, странно… Но вроде веселый, улыбается довольно. Ишь как лихо со двора вырулил, аж снег веером из-под колес разлетелся. Лихач хренов. Нет, все-таки не зря он за ним поехал. Такие дела интересные выясняются…
Игорь дождался, когда машина Андрея скроется из вида, потом тихо тронул с места. Нет, он торопиться не будет. Ему в отличие от этого резвого придурка торопиться не с руки. Да и в голове надо уложить полученную только что информацию. Хороша она или плоха, он и сам еще не понял. Очень, очень странная выплыла информация. Еще тогда показалась странной, когда увидел его машину, припаркованную около магазинчика на соседней улице. Он и сам в этих захудалых краях совершенно случайно оказался – попросили на работе какого-то хмыря домой отвезти. Возвращался обратно, и такая встреча… Как было не поехать за ним, не проследить? Тем более он с большим пакетом из магазина вышел. С покупками. Ясно – к бабе намылился. Он и предположить не мог, к какой бабе! К Леське, оказывается! К его бывшей жене! Он специально в подъезд заглянул, проверил – точно, в Леськину дверь позвонил! Вот уж тесен мир, ничего не скажешь…
А он и забыл давно, что Леська живет в том доме на Белореченской. Поначалу, когда душу тоской корчило, ездил сюда, подсматривал за ней издалека.
В окна тайком заглядывал. Но перед ней так и не обнаружился ни разу. Не решился. Зачем себя травить? Что было, то было. Назад все равно не вернешь. А потом действительно все прошло как-то, сошло само собой на нет. А что делать, раз жизнь такая? Она нами правит, а не мы ею. Но Леська, Леська-то какова! Тихоня душевная! Ишь какую интригу завертела! Не с кем-нибудь связалась, а с сыном самого Командора. Отомстить, что ль, намерилась? Хотя это на нее не похоже… Если даже стервой распоследней за эти годы стала, все равно не похоже. Она вообще по натуре не интриганка, она другая совсем. Да и мать отцу недавно рассказывала со слезами, как она в жизни мыкается… Еще упрекнула, что зря отец тогда с ней жестоко поступил, никому от этого пользы не вышло.
А ведь мать-то права, права, между прочим. Действительно – зря. Ну что было с нее взять, с Леськи? Она и не виновата была. Командор и не таких ломает, между прочим. А Леську сломать – тут и усилий никаких не надо было. Добрая она, открытая, простодушная. Как родник с чистой водой – пьешь ее и никак напиться не можешь. Он ее и полюбил – такую… Как он отца в ту ночь уговаривал, чтоб он Леську не гнал! На коленях стоял, плакал, пытался объяснить что-то. А тот – позор, позор… Вот интересно, откуда вообще тогда в телевизоре эта кассета взялась? Кто ее притащил? А отец даже и в подробности вникать не стал. Сказал – не может он местом своим рисковать. Вроде чистым он должен перед Командором быть как стеклышко. А на поверку оказалось, что никакого стеклышка Командору и не понадобилось. Наступил на отца – осколки вдребезги разлетелись. Того и гляди, скоро их, Хрусталевых, вообще на улицу выкинет – дом-то на его земле построен. И на его деньги.
Да, с Леськой он тогда счастливое время прожил, хоть и короткое. А теперь у него жена Ольга, полная Леськина противоположность. Умная, расчетливая, с крутым университетским образованием, правильная до тошноты. Сама к нему навязалась, между прочим! А ему вообще все равно было, он тогда еще по Леське вовсю страдал… В общем, выходила умная Ольга за перспективу, когда отец при Командоре правой и влиятельной рукой был, а перспектива взяла и лопнула, как мыльный пузырь. Теперь ходит по дому с обиженным видом, будто она в этой ситуации самая пострадавшая. А отец с матерью вроде как перед ней виноваты. Они и без этой виноватости живут как две неприкаянные сомнамбулы, ждут от судьбы неизвестно чего. Отец постарел, похудел, на глазах тает как свечка. Обидно ему, конечно.
А все этот самозванец чертов, сын новоявленный! И откуда он взялся вообще? Свалился им на голову, перетряхнул жизнь. Все в ней прахом пошло – и многолетняя отцова дружба с Командором тоже. Хотя дружбой это, конечно, в прямом смысле слова не назовешь. Это, скорее, мудрое преданное терпение, а не дружба. А оно, это мудрое терпение, тоже на дороге не валяется, между прочим. Оно дорогого стоит. Его, если честно, в наши горделивые времена днем с огнем не сыщешь. Потому что оно честное. Честнее всякой там дружбы, честнее самых крепких семейных уз. Да и узы у них тоже были – Командор ему, между прочим, крестным отцом приходится. Да – отцом! И все к тому выходило, что он должен был отцово место подле Командора со временем занять. Не в смысле начальника его охраны, а в смысле дружбы-преданности. А этот кузнечик явился не запылился – здрасте, я настоящий ваш кровный сын… Гаденыш. Везде успел напакостить, даже к Леське в постель прыгнуть умудрился. Можно сказать, в святое залез. В то святое, которое хранилось в душе былым, пушистым и маятным, глубоко внутри спрятанным, как неприкосновенный запас. Память о любви в консервной банке. Хоть и нельзя было те консервы распечатать, но он-то знал, что запас был! А с запасом жить не так страшно. Эх, Леська, Леська! Взяла и в душу плюнула…
От резкого автомобильного гудка он вздрогнул, огляделся заполошно. Надо же, на светофоре задумался. Все, хватит! Плюнула так плюнула. И без консервного запаса проживем. И вообще, сейчас ему не до любовных переживаний. Бог с ней, с любовью. Когда жизнь рушится, любить уже некогда. Надо ситуацию менять, ломать ее как-то. Столкнуть надо к чертовой матери этого сына с дороги. Потому и добытую информацию надо перевести из печали в пользу. Только вопрос – в какую пользу? Тут думать надо, не торопиться, хорошо думать…
Изловчившись, он на ходу выцепил губами сигарету из пачки, прикурил, с удовольствием вдохнул в себя терпкий дым. Так. Допустим, он подбрасывает эту информацию Командору. И что? Да он давно уже про Леську забыть успел, мало ли баб в своей жизни просто использовал? Хотя… Он в этих делах большой чистоплюй. Можно на этом, кстати, сыграть. Вроде того – ты использовал и выплюнул, а твой сынок подобрал и в рот положил. Можно даже небольшой скандальчик на этой почве организовать. Вбить первый клин между отцом и сыном. А дальше – как получится. Главное – в драку ввязаться, а там посмотрим.
Докурив сигарету, он выщелкнул окурок в окно, достал заверещавший мобильник, ответил нехотя:
– Да, Оль… Где, где, в пути! На работу еду. А что голос? Нормальный голос… Чего звонишь-то, проверяешь, что ли? Скажи-ка мне лучше, у тебя номер телефона Ани есть? Ну, жены сукиного сына, коровы этой, с которой тебя вчера жена Командора познакомила… Надо! Для дела надо! Ага, и хорошо, что есть… Вечером позвонишь ей, почирикаешь по-бабски. А я тебе все расскажу, как и для чего. А там сама сообразишь. Ну все, дома встретимся, обсудим…
